ГЛАВА V.
Мистеръ Скилль и я совершили путешествіе безъ приключеній, и, такъ какъ мы были не одни на имперіалѣ, почти безъ разговора. Мы остановились въ небольшой гостинницѣ, въ Сити, и на утро я отправился къ Тривеніону, ибо мы разсудили, что онъ лучше всѣхъ дастъ намъ совѣты. Но на Сенъ-Джемсъ-скверѣ я имѣлъ неудовольствіе услышать, что все семейство уѣхало въ Парижъ, три дня тому назадъ, и что ждутъ его возвращенія не прежде, какъ къ открытію парламента.
Это было очень непріятное обстоятельство, потому что я много разсчитывалъ на свѣтлую голову Тривеніона и, этотъ необычайный даръ къ практическимъ занятіямъ, которымъ въ полномъ смыслѣ обладалъ мой бывшій патронъ. Слѣдовало, поэтому, найдти его адвоката, ибо Тривеніонъ былъ одинъ изъ тѣхъ людей, которыхъ повѣренные должны быть способны и дѣятельны, но оказалось, что онъ оставлялъ такъ мало дѣла для адвокатовъ, что, покуда я зналъ его, онъ не имѣлъ случая сноситься ни съ однимъ; поэтому я и не зналъ настоящаго имени его адвоката, а привратникъ, которому былъ порученъ домъ, тоже не могъ сказать мнѣ ничего. Къ счастію я вспомнилъ про сэра Седлея Бьюдезертъ, который безъ сомнѣнія долженъ былъ вывести меня изъ затрудненія, и во всякомъ случаѣ могъ рекомендовать мнѣ адвоката. Я отправился къ нему.
Я нашелъ сэра Седлея за завтракомъ съ молодымъ джентельменомъ, которому казалось около двадцати лѣтъ. Добрый баронетъ былъ въ восторгѣ, увидавъ меня; но мнѣ показалось, что, представляя меня своему двоюродному брату, лорду Кастльтонъ, онъ былъ нѣсколько сконфуженъ, что не соотвѣтствовало его обычной развязности. Имя это было мнѣ очень знакомо, хотя я прежде и не встрѣчался ни разу съ молодымъ патриціемъ.
Маркизъ де-Кастльтонъ былъ дѣйствительно предметомъ зависти праздныхъ юношей и интересныхъ разговоровъ сѣдовласыхъ политиковъ. Часто случалось мнѣ слышать: "счастливецъ этотъ Кастльтонъ; какъ только онъ вступитъ въ совершеннолѣтіе, онъ будетъ хозяиномъ одного изъ тѣхъ состояніи, которыя бы осуществили сны Алладина, состоянія, которое все растетъ съ его дѣтства!" Часто слышалъ я, какъ важныя старухи спорили о томъ, приметъ-ли Кастльтонъ дѣятельное участіе въ общественной жизни. Его мать, еще живая, была женщина необыкновенная, и посвятила себя отъ его дѣтства на то, чтобы замѣнить ему потерю отца и приготовить его къ высокому положенію въ свѣтѣ. Говорили, что онъ былъ съ дарованіемъ, что былъ воспитанъ опекуномъ удивительно-ученымъ, и долженъ былъ скоро кончить курсъ въ Оксфордѣ. Этотъ молодой маркизъ былъ дѣйствительно главою одного изъ тѣхъ немногихъ домовъ Англіи, которые еще сохранили за собой свою феодальную важность. Онъ имѣлъ вѣсъ не только по своему званію и состоянію, но и по огромному кругу сильныхъ связей; по способности его двухъ предковъ, которые были глубокіе политики и министры; по предубѣжденію въ его пользу, сроднившемуся съ его именемъ; по особенному свойству его владѣній, вслѣдствіе котораго онъ имѣлъ шесть парламентскихъ голосовъ въ Великобританіи и Ирландіи, помимо того посредственнаго вліянія, которое постоянно имѣлъ глава Кастльтоновъ на многихъ сильныхъ и благородныхъ родственниковъ этого княжескаго дома. Я не зналъ, что онъ былъ родня сэру Седлею, чья дѣятельность была такъ далека отъ политики, и не беезъ удивленія и участія услыхалъ я объ этомъ, едва не съ послѣдней ступени бѣдности смотря на юнаго наслѣдника сказочнаго Эльдорадо.
Ясно было, что лордъ Кастльтонъ былъ воспитанъ въ сознаніи своего будущаго величія и всей отвѣтственности послѣдняго. Онъ стоялъ неизмѣримо-высоко надъ всѣми ухватками, свойственными юнымъ патриціяхъ низшаго разряда. Его не выучили цѣнить себя по покрою платья или формѣ шляпы. Его міръ былъ далеко выше Сенъ-Джемсъ-стрита и клубовъ. Онъ былъ одѣтъ очень просто, хотя въ стилѣ, ему лично принадлежащимъ: на немъ былъ бѣлый галстукъ (что въ то время было не такъ необыкновенно, какъ теперь) панталоны безъ штрипокъ, башмаки и гетры. Въ его пріемахъ не было и слѣда той нахальной неподвижности, которая отличаетъ денди, введеннаго къ человѣку, которому, не знаетъ онъ, поклониться ли ему съ балкона White 'скаго клуба: ни одного изъ признаковъ площаднаго фатства не было у лорда Кастльтонъ, но въ то же время трудно было найдти молодаго джентельмена болѣе фата. Ему безъ сомнѣнія было сказано, что, какъ глава дома, который самъ по себѣ составлялъ цѣлую партію, онъ обязанъ быть учтивъ и внимателенъ ко всякому; и эта обязанность, будучи возложена на натуру неимовѣрно холодную и необщительную, выражалась учтивостію, въ одно время, до того гордой и до того снисходительной, что бросала всякаго въ краску, не смотря на то, что это минутное неудовольствіе уравновѣшивалось забавною противоположностію между граціознымъ величіемъ его пріемовъ и ничтожною наружностію ребяческаго, безбородаго лица. Лордъ Кастльтонъ, при знакомствѣ нашемъ, не удовольствовался однимъ поклономъ. Къ немалому удивленію моему онъ сказалъ мнѣ небольшую рѣчь, какъ Людовикъ XIV провинціальному дворянину. Эта небольшая рѣчь, въ которой были перемѣшаны и ученость моего отца, и заслуги дяди, и любезное свойство вашего покорнаго слуги, произнесенная фалцетомъ, казалась выученною наизусть, хотя безъ сомнѣнія была импровизирована. Кончивъ ее, онъ сѣлъ и сдѣлалъ граціозный знакъ головою и рукою, какъ будто бы позволяя мнѣ тоже сѣсть.
Завязался разговоръ, скачками и прыжками, разговоръ, который лордъ Кастльтонъ до того выводилъ изъ предѣловъ обыкновеннаго понятія и любезной бесѣды бѣднаго сэра Седлея, что послѣдній, какъ ни привыкъ онъ быть корифеемъ за своимъ столомъ, на этотъ разъ долженъ былъ молчать. При его легкой начитанности, знаніи анекдотовъ и веселой опытности по части гостиныхъ, онъ не находилъ ни одного слова, которое могъ бы помѣстить между важныхъ и серьезныхъ предметовъ, занимавшихъ лорда Кастльтонъ, по временамъ прихлебывавшаго изъ стакана. Только самые важные и практическіе вопросы, повидимому, влекли этого будущаго путеводителя человѣчества. Дѣло въ томъ, что лордъ Кастльтонъ преимущественно изучалъ все, что относится къ собственности,-- понятію, заключающее ему обширный объемъ. Ему было сказано: "вы будете богатымъ владѣльцемъ: для вашего самосохраненія необходимо основательное знаніе. Вы будете обмануты, запутаны, осмѣяны, одурачены, затруднены на каждый день вашей жизни, если не освоитесь со всѣмъ, что угрожаетъ или обезпечиваетъ собственность, уменьшаетъ или увеличиваетъ ее. Вы имѣете значительный вѣсъ въ государствѣ, вамъ надо знать интересы всей Европы, даже всего просвященнаго свѣта, потому-что эти интересы имѣютъ вліяніе на отдѣльную страну, а интересы вашей страны чрезвычайно важны для личныхъ интересовъ маркиза де-Кастльтонъ". Въ слѣдствіе этого молодой лордъ обсуждалъ и излагалъ въ полудюжинѣ сентенціальныхъ фразъ: состояніе материка; политику Меттерниха; вопросъ о папствѣ и расколахъ; отношеніе земледѣльческаго класса къ мануфактурному; хлѣбные законы; монетный курсъ; законы о платѣ за трудъ; разборъ главныхъ ораторовъ Нижней-палаты, со вставочными замѣчаніями о важности удобренія скота; введеніе льна въ Ирландіи; переселенія; пауперизмъ; патологію картофеля; связь между картофелемъ, пауперизмомъ и патріотизмомъ, и другіе, не менѣе для размышленія важные, предметы, болѣе или менѣе связанные съ идеею о собственности Кастльтоновъ,-- оказывая притомъ немалозначительную ученость и какое-то торжественное направленіе ума. Странность была въ томъ, что предметы, такимъ образомъ избранные и обсуживаемые, принадлежали не молодому адвокату или не зрѣлому политику-эконому, а гордой лиліи поля. О человѣкѣ менѣе высокаго званія всякій бы сказалъ: онъ не безъ дарованія, но черезъ-чуръ самолюбивъ; а въ лицѣ, рожденномъ съ такимъ состояніемъ и имѣвшемъ всю возможность весь вѣкъ свои нѣжиться на солнцѣ, нельзя было не уважать добровольнаго участія къ чужимъ интересамъ; нельзя было не сознаться, что въ молодомъ маркизѣ были всѣ данныя человѣка чрезвычайно замѣчательнаго.
Бѣдный сэръ Седлей, которому всѣ эти вопросы были столько же чужды, сколько богословіе Талмуда, послѣ нѣсколькихъ тщетныхъ усилій свести разговоръ на болѣе благодарную почву, наконецъ отказался отъ всякой надежды и съ сострадательной улыбкой на прекрасномъ лицѣ, окунувшись совершенно въ свое покойное кресло, принялся разсматривать свою табакерку.
Къ немалому удовольствію нашему слуга доложилъ, что пріѣхалъ экипажъ лорда Кастльтонъ; сказавъ мнѣ другую рѣчь съ невыносимой любезностію, и холодно пожавъ руку сэра Седлея, лордъ вышелъ.
Комната, гдѣ мы завтракали, выходила на улицу, и, между тѣмъ какъ сэръ Седлей провожалъ своего гостя, я невольно подошелъ къ окну. У подъѣзда стояла дорожная карета, запряженная четверкой почтовыхъ лошадей: слуга, казавшійся иностранцемъ, ждалъ съ шубой своего господина. Когда лордъ Кастльтонъ остановился на улицѣ, и сталъ кутаться въ дорогой мѣхъ, я, болѣе, нежели въ комнатѣ, замѣтилъ слабость его сложенія и неимовѣрную блѣдность его безстрастнаго лица; вмѣсто зависти я почувствовалъ сожалѣніе къ владѣльцу всей этой роскоши величія, почувствовалъ, что ни за что бы не промѣнялъ моего здоровья, непринужденной веселости и живучей способности наслаждаться вещами самыми обыкновенными и самыми общедоступными, на состояніе и вѣсъ, которымъ такъ много служилъ этотъ бѣдный юноша, можетъ-быть, потому, что такъ мало употреблялъ ихъ на служеніе удовольствію.
-- Ну, что,-- сказалъ сэръ Седлей,-- что вы объ немъ думаете?
-- Это одинъ изъ тѣхъ людей, которые особенно нравятся Тривеніону,-- отвѣчалъ я довольно разсѣянно.
-- Это правда,-- сказалъ сэръ Седлей серьезно и съ вниманіемъ глядя на меня; -- вы слышали? Впрочемъ нѣтъ, вы не могли еще слышать.
-- Что такое?
-- Мой добрый другъ,-- отвѣчалъ любезнѣйшій и деликатньншій изъ всѣхъ джентельменовъ, отворачиваясь, чтобъ не видѣть моего волненія,-- лордъ Кастльтонъ ѣдетъ въ Парижъ къ Тривеніонамъ. Задушевная мысль леди Эллиноръ приведена въ исполненіе, и наша прекрасная Фанни должна сдѣлаться маркизою де-Кастльтонъ, лишь только ея жениху исполнятся лѣта, то есть черезъ шесть мѣсяцевъ. Матери давно это устроили между собою.
Я не отвѣчалъ, и все смотрѣлъ въ окно.
-- Въ этомъ союзѣ,-- продолжалъ сэръ Седлей,-- все, что нужно Тривеніону для упроченія его положенія. Какъ только откроется парламентъ, онъ получитъ важное мѣсто. Бѣдняга! Какъ я буду жалѣть его! Странно,-- сказалъ сэръ Седлей, начавшій ходить по комнатѣ, чтобъ дать мнѣ время оправиться,-- какъ заразительна эта страсть къ дѣламъ въ нашей туманной Англіи! И не одинъ Тривеніонъ, вы видите, болѣнъ ею до такой сложной степени, а и бѣдный мой двоюродный братъ, который такъ молодъ (сэръ Седлей вздохнулъ) и могъ-бы такъ наслаждаться жизнію; онъ теперь хуже васъ, когда Тривеніонъ мучилъ васъ до смерти. Конечно, славное имя и высокое положеніе, какъ у Кастльтоновъ, тяжелая забота для человѣка совѣстливаго. Вы видите, какъ сознаніе его отвѣтственности состарѣло его; у него, положительно, двѣ морщины подъ глазами. При всемъ томъ, я удивляюсь ему и уважаю его опекуна; почва, по природѣ, боюсь, чрезвычайно-жидкая, тщательно обработана, и Кастльтонъ, съ помощью Тривеніона, будетъ первымъ между перами, и когда-нибудь, право, первымъ министромъ. И когда я думаю объ этомъ, какъ благодаренъ я всякій разъ его отцу и матери, которыя произвели его на свѣтъ уже въ преклонныхъ лѣтахъ, потому что, еслибъ онъ не родился, я былъ бы несчастнѣйшій человѣкъ, да, рѣшительно: этотъ ужасный маркизатъ перешелъ бы на меня! Я не умѣю безъ глубокаго сочувствія подумать о сожалѣніяхъ Ораса Вальполя, когда онъ сталъ графомъ Орфолдъ, безъ содроганія -- о несчастій, отъ котораго добрая леди Кастльтонъ имѣла любезность спасти меня, благодаря водамъ Эмса и послѣ двадцати лѣтъ брачной жизни!.... Скажите-же, мой добрый другъ, что у васъ дѣлается дома?
Когда великій актеръ еще не прибылъ на сцену, или нужно ему переодѣться, или еще не оправился онъ отъ излишняго пріема горячительныхъ жидкостей, и зеленая занавѣсь, по этому, противъ обыкновеннаго, замедляетъ свое восхожденіе, вы замѣчаете, что въ оркестрѣ контрабассъ, великодушно посвятивъ себя на прелюдію удивительно щедрую, вызываетъ Лодоиску или Фрейшюца, чтобы протянуть время и дать замѣшкавшемуся истріону досугъ надѣть панталоны тѣлеснаго цвѣта и придать себѣ сложеніе, приличное Коріолану или Макбету; -- точно такъ сэръ Седлей сказалъ свою длинную рѣчь, не требовавшую возраженій, и продолжилъ ее до той точки, гдѣ могъ онъ искусно кончить ее росчеркомъ заключительнаго вопроса, чтобъ дать бѣдному Пизистрату и время и средства оправиться. Есть особенная нѣжность и заботливое участіе въ этомъ рѣдкомъ дарѣ утонченной внимательности: теперь, оправившись, когда я оглянулся и увидѣлъ, что кроткіе, голубые глаза сэра Седлея спокойно и ласково были обращены на меня, между тѣмъ какъ, съ граціей, которой отъ временъ Поппе не было ни у одного человѣка, нюхавшаго табакъ, онъ освѣжился щепоткой прославленной "Бьюдезертовой смѣси," сердце мое исполнилось признательности къ нему, словно сдѣлалъ онъ мнѣ неизмѣримое одолженіе. И этотъ вопросъ "что у васъ дѣлается дома?" совершенно возвратилъ мнѣ мое присутствіе духа и на время отвлекъ отъ горькаго потока мыслей.
Я отвѣчалъ короткимъ объясненіемъ неудачи отца, скрывая наши опасенія за всю ея важность и говоря о ней болѣе какъ о предметѣ скучномъ, нежели возможномъ поводѣ къ разоренію, и просилъ сэра Седлея дать мнѣ адресъ адвоката Тривеніонова.
Добрый баронетъ слушалъ съ большимъ вниманіемъ: быстрая проницательность, свойственная свѣтскому человѣку, дала ему понять, что я смягчилъ разсказъ мой болѣе, нежели слѣдовало вѣрному разскащику.
Онъ покачалъ головой, и, сѣвъ на диванъ, далъ мнѣ знакъ, чтобъ я сѣлъ рядомъ съ нимъ; потомъ, положивъ руку на мое плечо, сказалъ своимъ вкрадчивымъ, любезнымъ тономъ:
-- Мы, молодые люди, должны понять другъ друга, когда будемъ говорить о денежныхъ дѣлахъ. Я могу сказать вамъ, чего не скажу моему почтенному старшему -- тремя годами, вашему доброму отцу. Откровенно говоря, я думаю -- это прескверное дѣло! Я вообще мало знаю о газетахъ, кромѣ того, что подписываюсь на одну въ моемъ графствѣ, которая стоитъ мнѣ пустяки; но знаю, что Лондонская ежедневная газета можетъ разорить человѣка въ нѣсколько недѣль. Что касается до дольщиковъ, я разъ былъ дольщикомъ въ каналѣ, который проходилъ черезъ мое владѣніе на окончательно унесъ у меня 30,000 фунт.! Другіе акціонеры потонули въ немъ, какъ фараонъ и его войско въ Чермномъ морѣ. Но вашъ отецъ ученый; его не надо мучить подобными дѣлами. Я ему многимъ обязанъ. Онъ былъ очень добръ ко мнѣ въ Кембриджѣ, и развилъ во мнѣ вкусъ къ чтенію, чему я одолженъ пріятнѣйшими минутами моей жизни. Такъ, когда вы съ адвокатомъ рѣшите до чего простирается убытокъ, мы вмѣстѣ съ вами посмотримъ, какъ его поисправить. Въ самомъ дѣлѣ, мой юный другъ, у меня нѣтъ жены и дѣтей. И я не несчастный милліонеръ, какъ этотъ бѣдный Кастльтонъ, у котораго столько обязанностей къ обществу, что онъ не можетъ бросить шиллингъ иначе, какъ для общественнаго блага. Идите же, другъ мой, къ адвокату Тривеніона: онъ и мой то же. Славная голова, тонокъ какъ иголка: мистеръ Пикъ, на Большой Ормондской улицѣ; вы увидите его имя на бронзовой доскѣ. Когда онъ опредѣлитъ вамъ сумму потери, мы, молодые вѣтреники, какъ-нибудь поможемъ другъ другу, не говоря ни слова старикамъ.
Какъ полезно для человѣка на всю жизнь встрѣчать въ молодости такіе примѣры ласки и великодушія!
Не къ чему упоминать, что я былъ слишкомъ вѣрный представитель ученой гордости моего отца и его разборчивой независимости ума, почему и не принялъ этаго предложенія: вѣроятно сэръ Седлей, богатый и щедрый, и не воображалъ, къ чему бы вынудило исполненіе его предложенія. Я изъявилъ мою признательность такимъ образомъ, чтобы она понравилась и тронула этиго послѣдняго преемника де-Коверлейевъ, и отъ него отправился къ м. Пику, съ рекомендательной запиской отъ сэра Седлея. Я нашелъ въ м. Пикѣ того человѣка, какого ожидалъ по характеру Тривеніона: проворнаго, немногословнаго, понятливаго, въ вопросахъ и отвѣтахъ; довольно важнаго, нѣсколько методичнаго; не заваленнаго дѣломъ, но имѣвшаго его достаточно, чтобы снискать довѣріе и достигнуть опытности; ни стараго, ни молодаго, ни педанта, подобнаго старому пергаменту, ни модника, съ притязаніями на свѣтскость.
-- Дѣло скверное!-- сказалъ онъ мнѣ: -- тутъ нужна осторожность! Оставьте все это въ моихъ рукахъ на три дня. Не ходите ни къ мистеру Тиббетсъ, ни къ мистеру Пекъ; въ субботу, если зайдете сюда въ 2 ч. по полудни, узнаете мое мнѣніе.
Мистеръ Пикъ взглянулъ на часы, и я взялъ шляпу и вышелъ.
Нѣтъ мѣста восхитительнѣе большой столицы, когда вы расположены въ ней со всѣми удобствами и такъ правильно устроили свое время, что умѣете въ должной пропорціи заняться дѣломъ и удовольствіями. Но та же столица, когда вы пріѣхали въ нее налетомъ, живете въ гостинницѣ, и еще въ гостинницѣ Сити, съ тяжелымъ бременемъ дѣла на умѣ, о которомъ вамъ, въ добавокъ, не суждено слышать цѣлые три дня,-- и съ безпокойнымъ горемъ на сердцѣ, какое было у меня, не дающимъ вамъ возможности ни заняться дѣломъ, ни принять участія въ удовольствіяхъ; та-же столица кажется пустою, утомительною! Она -- замокъ Лѣни, не тотъ, который построилъ Томсенъ, но который нарисовалъ Бекфордъ въ своемъ романѣ: она -- неизмѣримое пространство, по которому вы ходите взадъ и впередъ, она -- необозримая зеленѣющая степь Австраліи, по которой носится полудикій конь: да, эта степь -- лучшій пріютъ для человѣка, у котораго нѣтъ своего крова, и чья рука безпрестанно прижимается къ сердцу, гдѣ столько гнетущаго, однообразнаго горя.
Мистеръ Скилль на слѣдующій вечеръ утащилъ меня въ одинъ изъ небольшихъ театровъ: онъ отъ души смѣялся всему, что видѣлъ и слышалъ. Между тѣмъ какъ съ судорожнымъ насиліемъ я старался также смѣяться, я внезапно узналъ въ одномъ изъ актеровъ лицо, которое прежде гдѣ-то видѣлъ. Пять минутъ спустя, я бросилъ Скилля и былъ въ этомъ странномъ мірѣ, который называется кулисами.
Актеръ былъ слишкомъ занятъ важностію своей роли, и не далъ мнѣ возможности подойдти къ нему до конца пьесы. Но когда пьеса кончилась, я подошелъ къ нему въ ту минуту, какъ онъ принялся дружно дѣлить горшокъ портера съ джентельменомъ въ черныхъ штанахъ и блестящемъ жилетѣ,-- сбиравшимся играть роль несчастнаго отца въ трехъ-актной семейной драмѣ, которою должны были заключиться увеселенія этого вечера.
-- Извините меня,-- сказалъ я; -- но, какъ весьма основательно замѣчаетъ Лебедь:
"Should auld acquaintance be forgot?"*
* Развѣ должно забывать старое знакомство?
-- Лебедь, сэръ?-- воскликнулъ актеръ: -- онъ никогда не говорилъ съ такимъ сквернымъ шотландскимъ удареніемъ.
-- У Твида свои лебеди, у Эвона свои, м. Пикокъ!
-- Тсс!-- пробормоталъ актеръ, видимо смущенный, и принялся разглядывать меня съ напряженной внимательностію изъ-подъ своихъ начерненныхъ бровей. Потомъ онъ взялъ меня за руку, и оттащивъ, на сколько позволяли тѣсные предѣлы сцены, сказалъ:
-- Сэръ, вы имѣете преимущество надо мной: я васъ не помню. Не притворяйтесь, не корчите удивленнаго: увѣряю васъ, меня нельзя обмануть. Я играю на чистоту: если вы хотите играть съ джентельменами, сэръ, надо быть готовымъ къ послѣдствіямъ.
Я поспѣшилъ успокоить этого достойнаго человѣка.
-- Дѣйствительно, мистеръ Пикокъ, вы помните, я отказался играть съ вами; но у меня не было и на умѣ оскорбить васъ, а теперь я пришелъ поздравить васъ съ вашимъ удивительнымъ искусствомъ, и узнать отъ васъ, но слыхали ли вы чего въ послѣднее время о вашемъ молодомъ пріятелѣ мистеръ Вивіенѣ.
-- Вивіенѣ? Никогда не слыхалъ этого имени, сэръ. Вивіенъ! Ба, да вы меня хотите одурачить! Прекрасно!
-- Увѣряю васъ, мистеръ Пик....
-- Тс, тс! Какимъ чортомъ вы узнали, что меня прежде звали Пик.... то есть, это было просто пріятельское прозвище, не больше. Бросьте его, сэръ, или
"Вы возбудите благородный гнѣвъ!"
-- Хорошо, хорошо!
"Подъ всякимъ именемъ благоухаетъ роза!"
какъ замѣчаетъ Лебедь, на этотъ разъ по крайней мѣрѣ справедливо. У мистеръ Вивіена тоже, кажется, разныя имена. Припомните: молодой человѣкъ, черноволосый, почти ребенокъ, съ которымъ я встрѣтилъ васъ однажды на дорогѣ.
-- А-а!-- сказалъ мистеръ Пикокъ, успокоившись; -- понимаю, о комъ вы говорите, хотя и не помню, что имѣлъ удовольствіе видѣть васъ прежде. Нѣтъ, не слыхалъ я о немъ давно ничего; а хотѣлось-бы мнѣ знать, куда онъ дѣвался. Этотъ джентельменъ былъ по сердцу мнѣ. Вилль обрисовалъ его какъ нельзя вѣрнѣе:
"The courtier's, soldier s, scholar's eye, tongue, sword."*
* Глазъ придворнаго, языкъ ученаго, храбрость солдата.
И что за рука для кія! Посмотрѣли бы вы, какъ онъ искалъ мыльнаго пузыря славы у самой пасти пушки! Я могу сказать,-- продолжалъ мистеръ Пикокъ восторженно,-- что это былъ замѣчательный человѣкъ; что за складъ! просто кирпичъ.
Потомъ, вглядываясь въ меня еще больше и сложивъ руки и пальцы подобно Тальмѣ, когда онъ произносилъ знаменитое: qu' en dis-tu? онъ прибавилъ тихо и мѣрно:
-- Когда вы его ви....дѣ....ли, мо....лодой человѣкъ?
Видя, что такимъ образомъ невыгода начинала обращаться противъ меня, и не желая дать мистеру Пикоку орудій противъ Вивіена, который, казалось, окончательно прекратилъ это знакомство, я отвѣчалъ нѣсколькими неопредѣленными фразами, для того чтобы обмануть его любопытство, пока не позвали его къ переодѣванью для роли въ драмѣ. Такъ мы разстались.