ГЛАВА IV.
Въ девятомъ часу пріѣхала леди Эллиноръ и прямо прошла къ миссъ Тривеніонъ. Я убѣжалъ въ комнату дяди. Онъ ужь проснулся и былъ спокоенъ, но такъ еще слабъ, что даже и не пробовалъ вставать; это спокойствіе пугало меня: оно было похоже на спокойствіе совершенно-истощеннаго организма. Когда я сталъ уговаривать его поѣсть чего-нибудь, онъ повиновался мнѣ машинально, какъ больной принимающій безъ всякаго сознанія лекарство, которое вы ему подаете. На мои слова онъ слегка улыбался, но подалъ мнѣ знакъ, которымъ, кажется, просилъ меня молчать. Послѣ этого онъ отвернулся отъ меня и уткнулъ лицо въ подушку; и я подумалъ-было, что онъ опять заснулъ, но онъ опять привсталъ и, стараясь ухватить мою руку, сказалъ едва внятнымъ голосомъ:
-- Гдѣ онъ?
-- Не хотите-ли его видѣть?
-- Нѣтъ, нѣтъ: это-бы убило меня.... да къ тому-же.... что будетъ и съ нимъ?
-- Онъ обѣщалъ мнѣ свиданье, и въ этомъ свиданьи, я увѣренъ, что онъ исполнитъ ваши желанія, какія-бы они ни были.
Роландъ ничего не отвѣчалъ.
-- Лордъ Кастльтонъ такъ устроилъ все, его имя и его сумасбродство (будемте такъ называть его поступокъ) никогда не сдѣлаются извѣстны никому.
-- Гордость, гордость! все гордость!-- шопотомъ проговорилъ старый солдатъ; -- имя, имя.... хорошо, это ужъ много; но душа его!.... я-бы желалъ, чтобы здѣсь былъ Остинъ.
-- Я послалъ за нимъ, сэръ.
Роландъ пожалъ мнѣ руку и опять замолчалъ. Потомъ онъ тихо сталъ говорить, казалось, что-то несвязное про пиренейскій полуостровъ, повиновеніе полученнымъ приказаніямъ, про то, какъ какой-то офицеръ разъ ночью разбудилъ лорда Веллеслэя чтобы объяснить ему, что вотъ это (я не понялъ что именно: выраженіе было техническое, военное) невозможно, и какъ лордъ Веллеслэй спросилъ книгу, въ которую вносились приказы, и сказалъ: "это не невозможно, оно стоитъ въ приказѣ", и послѣ этого лордъ Веллеслэй повернулся и заснулъ. Тутъ Роландъ приподнялся вполовину и произнесъ звучнымъ и внятнымъ голосомъ:
-- Но лордъ Велдеслэй, хоть онъ и великій полководецъ, все-же не болѣе какъ человѣкъ; онъ самъ могъ ошибаться, а приказы были дѣло его слабыхъ рукъ.... Дайте мнѣ Библію!
Ахъ Роландъ, Роландъ! и я могъ бояться за твой умъ!
Я сошелъ внизъ, досталъ Библію, напечатанную крупнымъ шрифтомъ, положилъ ее передъ нимъ на постели, и, отворивъ ставни, впустилъ Божій свѣтъ на Божье слово.
Едва успѣлъ я это сдѣлать, кто-то слегка постучался въ дверь. Я отворилъ ее; то былъ лордъ Кастльтонъ. Онъ шопотомъ спросилъ у меня, можетъ-ли видѣть дядю. Я тихо ввелъ его въ комнату и показалъ ему воина жизни, учившагося ничего не находить невозможнымъ въ книгѣ нечеловѣческихъ велѣній.
Лордъ Кастльтонъ глядѣлъ на него, измѣняясь въ лице, и, не потревоживъ дяди, вышелъ вонъ. Я пошелъ за нимъ, тихо затворивъ дверь.
-- Вы должны спасти его сына,-- произнесъ онъ дрожащимъ голосомъ,-- непремѣнно должны, да научите меня, какъ помочь вамъ. Какое зрѣлище!... никакая проповѣдь не трогала меня столько! Теперь пойдемте внизъ, вы должны выслушать благодарность леди Эллиноръ. Мы ѣдемъ. Она хочетъ, чтобы я самъ разсказалъ выдуманную мною повѣсть моему старому знакомому свѣту: такъ я ужь и поѣду съ ними. Пойдемте!
При входѣ моемъ въ общую комнату гостиницы, леди Элллворъ подошла ко мнѣ и отъ души обняла меня. Я считаю лишнимъ повторять выраженія ея благодарности и ея похвалы; я но слушалъ ихъ и не обращалъ на нихъ вниманія. Взоръ мой обратился въ ту сторону, гдѣ съ глазами, опущенными къ землѣ, на которыхъ были слѣды недавнихъ слезъ, стояла Фанни. Сознаніе ея прелестей, воспоминаніе объ удивительно-нѣжномъ вниманіи, оказанномъ ею несчастному отцу, великодушное ея прощеніе сыну, взгляды, брошенные ею на меня въ эту ночь, въ которыхъ выразилось такоё довѣріе ко мнѣ, мигъ, въ который она искала защиты на моей груди, и я чувствовалъ на моей щекѣ ея теплое дыханіе: все это промелькнуло мимо меня, и я понялъ, что мнѣ приходилось опять начать борьбу, продолжавшуюся столько мѣсяцевъ, что я никогда не любилъ ее такъ, какъ въ то время, когда увидѣлъ ее для того только, чтобы опять навсегда разстаться съ нею! И тутъ я въ первый (утѣшаюсь мыслью, что это было и въ послѣдній) разъ горько возсталъ противъ жестокости судьбы и неравенства въ жизни. Что я отвѣчалъ -- не помню, и не знаю, какъ долго стоялъ я тутъ, прислушиваясь къ звукамъ, не имѣвшимъ, казалось мнѣ, никакого значенія, покуда я не услышалъ другіе звуки, пробудившіе усыпленныя чувства, и отъ которыхъ у меня кровь хлынула къ сердцу: топотъ лошадей, стукъ колесъ и голосъ у двери "все готово."
Тогда Фанни подняла глаза, они встрѣтились съ моими -- и невольно и торопливо на нѣсколько шаговъ подошла ко мнѣ, а я прижалъ правую руку къ сердцу, какъ-бы для того, чтобы остановить его біеніе, и не трогался съ мѣста. Лордъ Кастльтонъ наблюдалъ за нами. Я чувствовалъ, что на насъ смотрятъ, но до этой минуты не встрѣчалъ его взгляда; когда-же я отвелъ глаза отъ Фанни, этотъ взглядъ, мягкій, сострадательный, ласковый, упалъ прямо на меня. Вдругъ маркизъ обратился къ леди Эллиноръ, съ выраженіемъ неизъяснимаго благородства, и сказалъ:
-- Позвольте мнѣ разсказать вамъ старую повѣсть. Одинъ мой пріятель, человѣкъ моихъ лѣтъ, имѣлъ смѣлость думать, что ему когда-нибудь удастся снискать расположеніе одной молодой леди, которая по лѣтамъ могла бы быть его дочерью, и которую въ силу обстоятельствъ и влеченій собственнаго сердца онъ предпочелъ всѣмъ особамъ ея пола. У моего пріятеля было много соперниковъ, и это не удивитъ васъ: вы видѣли эту леди. Въ числѣ ихъ былъ молодой джентельменъ, жившій нѣсколько мѣсяцевъ въ одномъ домѣ съ нею (позвольте, леди Эллиноръ, выслушайте меня; вы не слышали самаго занимательнаго); онъ уважалъ неприкосновенность семьи, въ которую былъ принятъ, и оставилъ ее, когда почувствовалъ, что любитъ, потому-что онъ былъ бѣденъ, а леди богата. Скоро послѣ этаго молодой человѣкъ спасъ эту дѣвушку отъ большой опасности: это было не за долго до его отъѣзда изъ Англіи (позвольте-же, позвольте!). Мой пріятель присутствовалъ при встрѣчѣ молодыхъ людей, которымъ вѣроятно послѣ этого долго не было суждено видѣться, такъ-же какъ и мать молодой леди, чью руку онъ надѣялся со временемъ получить. Онъ видѣлъ, что его молодому сопернику хотѣлось сказать послѣднее "прости" и притомъ безъ свидѣтелей; это "прости" было все, что позволяли ему сказать и его совѣсть и его разсудокъ. Пріятель мой видѣлъ, что леди чувствовала очень-естественную благодарность за оказанную услугу и состраданіе къ великодушной и несчастной привязанности; такъ по крайней-мѣрѣ объяснилъ онъ себѣ вздохъ, дошедшій до его слуха. Что, вы думаете, сдѣлалъ мой пріятель? Вашъ высокій умъ сразу отгадалъ это. Онъ сказалъ себѣ: "если я когда-нибудь долженъ обладать сердцемъ, которое надѣюсь привязать къ себѣ, не смотря на разницу въ лѣтахъ, я хочу показать, до какой степени я увѣренъ въ его стойкости и невинности; пусть-же заключится романъ первой молодости и будутъ произнесены слова прощанья двухъ чистыхъ сердецъ, невозмущенныхъ ни однимъ низкимъ подозрѣніемъ неумѣстной ревности". Съ этой мыслью, которую вы, леди Эллиноръ, вѣроятно одобрите, онъ подалъ руку благородной матери, тихо повелъ ее къ двери и, спокойный и увѣренный въ послѣдствіяхъ и положившись на честь дѣвушки и чувство долга мужчины, далъ имъ возможность безъ свидѣтелей сказать послѣднее прости.
Все эти было сказано и сдѣлано такъ увлекательно, что слушатели были тронуты, слова и пріемы такъ не подражаемо-хорошо согласовались между собою, что очарованіе миновалось только тогда уже, когда голосъ замолкъ и дверь уже была заперта.
Эта грустная радость, которой я такъ добивался, наконецъ была представлена мнѣ: я остался одинъ съ той, которой голосъ чести и разсудка позволяли сказать мнѣ одно послѣднее прости!
Мы не сейчасъ опомнились и, что остались одни.
Останьтесь на всегда въ тайникѣ моего сердца, печальныя мгновенья, которыя я теперь могу вспомнить почти безъ грусти. Да, каково ни было взаимное признаніе нашей слабости, мы не были недостойны этаго довѣрія, которому обязаны были грустнымъ утѣшеніемъ прощанья. Пошлыя любовныя объясненія съ обѣщаніями, которыя не должны быть исполнены, и надеждами, которыя не могутъ осуществиться, не занимали насъ. Но въ этомъ пробужденіи отъ сладкихъ сновъ нашихъ, видъ новаго свѣта казался намъ холоденъ, и хотя, какъ дѣти (мы тогда въ самомъ дѣлѣ были дѣти) мы избѣгали этого свѣта, но все же мы не клеветали на солнце и не говорили: "все мракъ здѣсь!"
Мы только старались утѣшить другъ друга и взаимно побуждали себя перенести то, чего нельзя было отвратить; не пытаясь скрыть нашего горя, мы только обѣщали другъ другу бороться съ нимъ, и не давали другихъ обѣтовъ кромѣ того, что каждый изъ насъ ради другаго будетъ искать насладиться тѣми радостями, которыя еще оставлены ему небомъ. Да, я могу сказать, что мы были дѣти. Не знаю, содержали-ли несвязныя слова, обличавшія наши сердечныя страданія, то, что люди, подмѣчающіе въ страсти только бури и вихри, назвали-бы любовью болѣе зрѣлаго возраста, любовь согрѣвающую стихъ пѣвца и создавшую для сцены трагедію, но знаю, что въ томъ, о чемъ грустили эти дѣти, не было ни мысли, ни слова ропота противъ небеснаго Отца.
Дверь опять отворилась, и Фанни твердымъ шагомъ подошла къ своей матери и, остановившись возлѣ нея, протянула мнѣ руку и сказала мнѣ:
-- Богъ не оставитъ васъ!
Леди Эллиноръ сказала мнѣ еще ласковое слово, соперникъ мой бросилъ мнѣ откровенную добродушную улыбку, а Фанни -- послѣдній взглядъ своихъ кроткихъ глазъ, и меня обдало одиночество, какъ что-то видимое, осязаемое, гнетущее: мнѣ казалось, что я видѣлъ его въ солнечномъ лучѣ, что я слышалъ его въ дуновеніи воздуха, что оно подымалось передо мною какъ тѣнь, въ томъ пространствѣ, которое за минуту до этого еще наполнялось ея присутствіемъ. Мнѣ казалось, что міръ лишился чего-то, что въ немъ чего-то недоставало; все мое существо потряслось какимъ-то страшнымъ переворотомъ, похожимъ на смерть. Когда я очнулся и опять сталъ приходить въ сознаніе, я понялъ что миновалась моя молодость и міръ ея поэзіи и что я безсознательно и безвозвратно переступилъ въ область положительнаго труда зрѣлаго возраста.