ГЛАВА V.
Видѣвъ во снѣ Австралію, рычанье дикихъ собакъ и воинственные крики дикихъ людей, я проснулся и увидѣлъ солнце свѣтившее на меня сквозь жасмины, которые Бланшь сама посадила подъ окнами, мои старыя школьныя книги, стоявшія въ порядкѣ вдоль стѣны, удочки, ракеты, рапиры, старое ружье, мать, сидящую у моей постели, и Джубу, карабкающагося на меня, чтобъ поднять меня. Неужели, добрая матушка, я принялъ твое тихое благословеніе за крикъ дикарей, а скромный лай Джубы за рычанье дикихъ собакъ?
И настали для меня дни тихаго, домашняго счастья, прогулки съ Роландомъ и разговоры о томъ, кто нѣкогда былъ предметомъ нашего стыда, а теперь предметъ нашей гордости: съ какимъ искуствомъ старикъ направляетъ прогулки къ селенію, для того чтобы одна изъ любимыхъ кумушекъ спросила его:
-- Что нового о вашемъ сынѣ?
Я стараюсь уговорить дядю согласиться на мои планы исправить развалины, и обработать этѣ обширныя болота и топи: но отчего онъ отворачивается и смотритъ какъ-то нерѣшительно? А! я догадываюсь: теперь у него есть настоящій наслѣдникъ. Онъ не можетъ позволить мнѣ употребить этотъ презрѣнный металлъ, которому, кромѣ изданія Большого сочиненія, я не давалъ инаго назначенія, на домъ и земли, которые должны перейдти къ его сыну: онъ даже не хочетъ позволить, чтобъ я употребилъ на это капиталъ его сына, который все еще въ моемъ распоряженіи. Конечно, при его поприщѣ, моему двоюродному брату нужно, чтобы деньги его постоянно были въ оборотѣ. А я-то, у меня нѣтъ карьеры: щекотливость моего дяди лишитъ меня половины удовольствія, какое я обѣщалъ себѣ за десять лѣтъ труда. Надо какъ-нибудь уговорить дядю: что еслибъ онъ отдалъ мнѣ домъ и земли на аренду на неопредѣленное время? Ктому-же есть по сосѣдству небольшое, но прекрасное имѣніе, которое я могу купить, и куда переселился-бы, еслибъ двоюродный братъ, какъ прямой наслѣдникъ, вернулся въ башню, и можетъ-быть, съ женою. Все это надо пообдумать и поговорить съ Болтомъ, когда чувство домашняго счастья оставитъ мнѣ свободную минуту; покуда, я возвращаюсь къ моей любимой пословицѣ: найдешь, коли поискать захочешь!
Что за улыбки и слезы у матушки въ ея милыхъ бесѣдахъ со мною, какіе вопросы о томъ, не отдалъ-ли я сердца въ Австраліи! Какіе уклончивые отвѣты, съ моей стороны, чтобъ наказать ее за то, что не писала она мнѣ ни разу о томъ, какъ хороша Бланшь!
-- Я думалъ, Бланшь стала похожа на своего отца, у котораго, конечно, прекрасная воинственная физіономія, но врядъ-ли былъ-бы онъ хорошъ въ юбкѣ. Почему-же вы такъ упорно молчали о предметѣ, столько интересномъ?
-- Бланшь такъ хотѣла....
Почему, дивлюсь я? И я задумываюсь.
Какіе пріятные часы провожу я съ отцомъ въ его кабинетѣ или у садка, гдѣ онъ по-прежнему кормитъ карпій, обратившихся въ кипринидъ-левіаѳановъ. Утка, увы! умерла: она единственная жертва, унесенная подземнымъ богомъ; поэтому я грущу, но не ропщу на эту справедливую дань природѣ. Прискорбно мнѣ, что Большое сочиненіе подвинулось не много: оно далеко не готово къ изданію, потому-что авторъ рѣшилъ, что оно явится въ свѣтъ не по частямъ, а все сполна, totus, teres atque rotundus. Содержаніе пролилось за предположенные сначала предѣлы: не менѣе 5 томовъ, самого-большого формата, будетъ Исторія человѣческихъ заблужденій. Однакожъ большая часть 4-го ужь написана, и не должно торопить Минерву.
Отецъ въ восторгѣ отъ благороднаго поступка (это его слова) дяди Джака, но онъ бранитъ меня за то, что я взялъ деньги, и думаетъ, не возвратить-ли ему ихъ. Въ этихъ случаяхъ отецъ столько-же похожъ на Донъ-Кихота, какъ и Роландъ. Я вынужденъ прибѣгнуть къ посредничеству моей матери; она разрѣшаетъ наши споры слѣдующими словами;
-- Остинъ! развѣ ты не обидишь меня, если изъ гордости не примешь того, что тебѣ долженъ мой братъ?
-- Velit, nolit, quod amica -- отвѣчаетъ отецъ, снявъ очки и утирая ихъ,-- это значитъ, Китти, что, когда человѣкъ женатъ, у него нѣтъ своей воли. Подумаешь,-- прибавилъ мистеръ Какстонъ задумчиво -- въ этомъ мірѣ нельзя быть увѣреннымъ въ самомъ-простомъ математическомъ опредѣленіи! Ты видишь, Пизистратъ, что углы трехугольника, до такой степени неправильного, какъ тотъ, изъ какихъ сложенъ дядя Джакъ, могутъ подойдти къ угламъ прямоугольного.
Продолжительность лишенія въ книгахъ воротила во мнѣ склонность къ нимъ. Сколько мнѣ теперь нужно читать! Какой планъ чтенія дѣлаемъ мы съ отцомъ! Я предвижу занятія на столько, чтобъ наполнить всю мою жизнь. Но, такъ или иначе, греческій и латинскій языки я оставляю въ покоѣ: ничто не нравится мнѣ такъ, какъ италіанскій. Мы съ Бланшь читаемъ Метастазіо, къ немалому негодованію отца, который называетъ это мелкимъ, и хочетъ замѣнитъ его Дантомъ. Теперь у меня нѣтъ сочувствія къ душамъ
"Che son consenti
Nel fuoco;"
я ужь попалъ въ число beate gente. Однакожъ, не взирая на Метастазіо, мы съ Бланшь не въ тѣхъ короткихъ отношеніяхъ, какъ должно быть близкимъ родственникамъ. Когда мы случайно останемся одни, я молчу, какъ Турокъ, или держу себя, какъ сэръ Чарльсъ Грандисонъ. Разъ даже я поймалъ себя въ томъ, что назвалъ ее "миссъ Бланшь"!
Я не имѣю права забыть тебя, мой добрый Скилль, твою радость моему успѣху и здоровью, твое гордое восклицанье (въ то время, какъ ты взялъ меня за пульсъ): -- Все это отъ моей желѣзной окиси; нѣтъ ничего лучше для дѣтей; она имѣетъ удивительное дѣйствіе на развитіе органовъ надежды и смѣлости.-- Не долженъ я также забыть упомянуть о бѣдной миссисъ Примминсъ, которая по-прежнему называетъ меня: мастеръ Систи, и оскорбляется, что я не хочу носить новую фланелевую фуфайку, которую она дѣлала съ такимъ удовольствіемъ.-- Молодые люди, говоритъ она, которые растутъ, всѣ подвержены изнурительнымъ болезнямъ!-- Она увѣряетъ, что знала точно такого молодого человѣка, какъ мастеръ Систи, который пропалъ ни за что, и только потому-что не хотѣлъ носить фланелевой фуфайки. Матушка серьезно замѣчаетъ на это:-- Никогда нельзя быть довольно-осторожнымъ!....
Вдругъ приходитъ въ смятенье вся окрестность: Тривеніонъ, виноватъ -- лордъ Ульверстонъ долженъ поселиться въ Комптнѣ. Пятьдесятъ рукъ постоянно заняты и спѣшатъ привести въ порядокъ имѣніе. Фургоны, вагоны и другіе локомотивы извергаютъ все нужное для человѣка такого сана: то, въ чемъ будетъ онъ ѣсть и пить, на чемъ будетъ спать, вины, книги, картины, провизію. Я узнаю въ этомъ моего бывшаго патрона: онъ не любитъ шутить ни чѣмъ. Я встрѣчаю моего старого пріятеля, его управляющаго, который говоритъ, что лордъ Ульверстонъ находитъ любимое помѣстье свое близь Лондона слишкомъ-безпокойнымъ, что сверхъ того, сдѣлавъ въ немъ всѣ улучшенія, какія допускали только его силы и энергія, онъ не находитъ въ немъ земледѣльческихъ занятій, къ которымъ все болѣе и болѣе пристращается, а здѣсь надѣется найдти пищу для этой наклонности.
-- Онъ хорошій фермеръ -- говоритъ управляющій,-- покуда дѣло идетъ о теоріи; но, по-моему, намъ здѣсь на сѣверѣ не у кого учиться, какъ владѣть плугомъ.
Чувство собственного достоинства задѣто въ управляющемъ, но онъ добрый малый, и радъ отъ души, что семейство лорда намѣрено поселиться здѣсь.
Они пріѣхали, съ ними Кастльтоны и цѣлая стая гостей. Мѣстная газета графства наполнена славными именами.
-- Какъ-же это лордъ Ульверстонъ говорилъ, что ему хочется избавиться отъ докучливыхъ посѣтителей?
-- Любезный Пизистратъ -- отвѣчалъ отецъ на мое восклицанье,-- не тѣ посѣтители, которые пріѣзжаютъ, а тѣ, которые уѣзжаютъ, возмущаютъ спокойствіе Ульверстона. Во всей этой процессіи ему видятся только Брутъ и Кассій, которыхъ нѣтъ на-лицо! И, повѣрь, когда онъ жилъ близко отъ Лондона, его собранія дѣлали не довольно шума. Вотъ видишь, этотъ государственный мужъ, оставившій дѣла, похожъ на эту карпію: чѣмъ болѣе она удаляется отъ воды, выскакивая изъ нея, тѣмъ больше блеститъ она, падая на траву берега. Но -- прибавилъ отецъ съ видомъ раскаянья -- эта шутка вовсе не у мѣста, и я позволилъ себѣ ее только потому, что сердечно радуюсь, что Тривеніонъ, кажется, напалъ на свое настоящее призваніе. И лишь-только все это высокое общество, которое онъ привезъ съ собою, оставитъ его одного въ его библіотекѣ, я увѣренъ, что онъ отдастся этому призванію, и станетъ счастливѣе, нежели былъ до-сихъ-поръ.
-- А это призваніе, сэръ?
-- Метафизика -- сказалъ отецъ.-- Онъ будетъ совершенно какъ дома, когда займется Беркелейемъ, и поразсмотритъ, въ какой степени кресло оратора и прочія оффиціальныя занятія, соотвѣтствовали его прирожденнымъ склонностямъ. Большое будетъ для него утѣшенье, когда онъ согласится съ Беркелейемъ и удостовѣрится, что былъ обманутъ воображеніемъ, какими-то видѣніями.
Отецъ мой былъ правъ. Тонкій, пытливый, жаждущій истины, Тривеніонъ, мучимый совѣстью до-тѣхъ-поръ, пока не разсмотритъ онъ всякій вопросъ со всѣхъ сторонъ (послѣдній вопросъ имѣетъ болѣе двухъ и по-крайней-мѣръ шесть сторонъ), гораздо-болѣе былъ способенъ открывать начало идей, нежели убѣждать кабинеты и націи, что 2x2=4, истина, на счетъ которой онъ и самъ бы пожалуй согласился съ Абрагамомъ Тукеромъ, даровитѣйшимъ изъ всѣхъ англійскихъ метафизиковъ, который говоритъ: "хоть я убѣжденъ я въ томъ, что 2x2=4, но еслибъ мнѣ случилось встрѣтиться съ человѣкомъ, заслуживающимъ довѣрія, и онъ сталъ бы искренно подвергать это сомнѣнію, я-бы выслушалъ его, потому-что я не болѣе увѣренъ въ этой истинѣ, нежели въ томъ, что цѣлое больше части, противъ чего, впрочемъ, я самъ могъ-бы представить кое-какія соображенія." Живо представляю я себѣ Тривеніона, прислушивающимся къ опроверженію извѣстной истины, что 2x2=4 однимъ изъ лицъ заслуживающихъ довѣрія и искреннихъ! Извѣстіе о пріѣздѣ его и леди Кастльтонъ привело меня въ немалое смущеніе, и я предался длиннымъ, одинокимъ прогулкамъ. Въ моемъ отсутствіи всѣ они навѣстили хозяевъ старой башни: лордъ и леди Ульверстонъ, Кастльтоны съ дѣтьми, когда я вернулся домой, всѣ, по утонченному чувству уваженія къ старымъ воспоминаніямъ, мало говорили при мнѣ о ихъ посѣщеніи. Роландъ, такъ-же какъ и я, избѣжалъ свиданія съ ними. Бланшь, бѣдное дитя, не знавшая о прошедшемъ, говорила больше другихъ. И предпочтительною темою своего разговора она избрала грацію и красоту леди Кастльтонъ!
Убѣдительное приглашенье провести нѣсколько дней въ замкѣ было изъявлено всѣмъ. Я одинъ принялъ его, и написалъ, что буду.
Да, я жаждалъ испытать силу побѣды надъ собою, и до точности узнать свойство чувствъ меня волновавшихъ. Чтобы осталось во мнѣ какое-нибудь чувство, которое можно было назвать любовью къ леди Кастльтонъ, женѣ другого, и такого человѣка, который имѣлъ столько правъ на мою привязанность, это я считалъ нравственно-невозможнымъ. Но со всѣми живыми впечатлѣніями ранней юности, еще! хранимыми сердцемъ, впечатлѣніями образа Фанни Тривеніонъ, какъ прекраснѣйшаго изъ всѣхъ существъ, могъ-ли я считать себя въ правѣ любить вновь? Имѣлъ-ли я право связать съ собою навсегда полную и дѣвичью страсть другой, когда была еще возможность и сравнить и пожалѣть? Нѣтъ, или мнѣ нужно увѣриться, что Фанни, еслибы и сдѣлалась опять свободной, и могла-бы быть моею, перестала быть тою, которую-бы я выбралъ изъ женщинъ всего свѣта, или, если я сочту любовь умершею, я останусь вѣренъ ея памяти и праху. Матушка вздыхала, и смотрѣла невесело все утро дня, въ который я собирался въ Комптнъ. Она даже казалась не въ духѣ, въ третій разъ въ жизни, и не удостоила ни однимъ комплиментомъ мистера Штольца, когда я замѣнилъ охотничій костюмъ чорнымъ фракомъ, который называлъ блестящимъ этотъ славный художникъ, и не обратила на малѣйшаго вниманія ни на содержаніе моего чемодана, ни на превосходный покрой моихъ бѣлыхъ жилетовъ и галстуховъ, что въ подобныхъ случаяхъ прежде дѣлала всегда. Была также какая-то оскорбленная, грустная и весьма-трогательная нѣжность въ ея тонѣ, когда она заговаривала съ Бланшь; причина этого, ксчастью, оставалась темна и непроницаема для той, которая не могла видѣть, гдѣ прошедшее наполняло урны будущаго изъ источника жизни. Отецъ понялъ меня лучше, пожалъ мнѣ руку, Когда я садился въ коляску, и прошепталъ этѣ слова Сенеки: non tanquam transfuga, sed tanquam exploratory."
Онъ былъ правъ.