ГЛАВА VI.
-- Зачѣмъ вы здѣсь сидите одни, братецъ? Какъ холодно и тихо между могилами!
-- Садитесь возлѣ меня, Бланшь; на кладбищѣ не холоднѣе луга.
Бланшь сѣла подлѣ меня, подвинулась ко мнѣ и положила головку на мое плечо. Мы оба долго молчали; былъ свѣтлый и тихій вечеръ начала весны: розовыя полосы мало-по-малу блѣднѣли на темно-сѣрыхъ, фантастическихъ тучахъ; на небѣ рисовались верхушки тополей, еще не одѣвшихся листьями и стоявшихъ стройнымъ рядомъ въ долинѣ между кладбищемъ и горой, увѣнчанной развалинами; тѣни ложились мрачно и тяжело на всѣ зеленѣющія деревья кладбища, такъ-что очерки ихъ не ясно сливались съ сумерками; кругомъ была глубокая тишина, которую нарушали только дроздъ, вылетавшій изъ кустовъ, да толстые листья лавра, какъ-бы не хотя приходившіе въ движеніе и опять погружавшіеся въ безмолвіе. Первые весенніе вечера наводятъ какую-то грусть; это дѣйствіе природы признано всѣми, но объяснить его очень трудно. Таинственный процессъ пробужденія жизни, выразившійся еще не почкой и цвѣтомъ, а только большею ясностью воздуха, большимъ продолженіемъ медленно-прибывающихъ дней, менѣе-пронзительною свѣжестью бальзамической атмосферы сумерекъ, болѣе-живою, но еще безпокойною пѣснію птицъ, слетающихся къ своимъ гнѣздамъ,-- а подъ этимъ движеніемъ, еще носящимъ снаружи мрачный и дикій характеръ зимы, смутное ощущеніе ежечасно, ежеминутно происходящаго переворота, возвращеніе молодости природы, одѣвающей могучимъ цвѣтомъ голые остовы предметовъ: всѣ эти вѣстники отъ сердца природы къ сердцу человѣка естественно трогаютъ и волнуютъ человѣка; но отчего они наводятъ грусть? Никакая мысль наша не связываетъ и не объясняетъ эти тихіе и сладкіе голоса. Здѣсь не мысль отвѣчаетъ и умствуетъ, а чувство слышитъ и мечтаетъ. Люди, не разсматривайте этой таинственной грусти строгимъ глазомъ разсудка; ваша логика не объяснитъ вамъ ея проблемы, затверженныя въ школахъ, не опредѣлятъ ея волшебнаго круга. Порубежники двухъ міровъ,-- мертваго и живаго, прислушайтесь къ звукамъ и склонитесь душой къ тѣнямъ и образамъ, въ этотъ періодъ превращенія встающимъ изъ таинственнаго порубежнаго міра!
Блашиь (шопотомъ) О чемъ вы думаете?.... скажите, Систи!
Пизистратъ. Я не думалъ, Бланшь, а если и думалъ, мысль моя исчезла при первомъ усиліи удержать ее.
Бланшь (послѣ минуты молчанія).-- Я знаю, что вы хотите сказать. Со мной это тоже бываетъ часто.... часто, когда я одна. Ну точно та исторія, что Примминсъ разсказывала намъ, помните, вечеромъ: какъ была въ ея деревнѣ женщина, которая видѣла въ кускѣ хрусталя, небольше моей руки {Въ нѣкоторыхъ селеніяхъ западной части Англіи встрѣчается, иди по-крайней-мѣрѣ не давно еще встрѣчался, предразсудокъ, что отсутствующихъ можно увидать въ кускѣ хрусталя. Я видѣлъ нѣсколько этихъ волшебныхъ зеркалъ, прекрасно-описанныхъ, между прочими, Спенсеромъ. Онѣ величиной и формой похожи на лебединое яйцо. Не всякій, однако, можетъ разбирать въ зеркалахъ: подобно ясновидѣнію, это особенный даръ.}, вещи и людей: они были ростомъ такіе-же, какъ живые; но это были только узоры въ хрусталѣ. Съ тѣхъ поръ, какъ я слышала эту сказку, всякій разъ, когда тетушка спрашиваетъ меня, о чемъ я думаю, мнѣ хочется сказать: я не думаю, я вижу узоры въ хрусталѣ.
Пизистратъ. Скажите это батюшкѣ, это ему понравится. Въ этомъ больше философіи, чѣмъ вы думаете, Бланшь. Были очень умные люди, которые думали, что весь міръ "съ его суетой, блескомъ и переворотами" одно видѣніе -- узоры хрусталя.
Бланшь. И я увижу, увижу насъ обоихъ, и эту звѣздочку, что взошла вонъ-тамъ: я все это увижу въ моемъ хрусталѣ. Когда вы уѣдете.... уѣдете, братецъ!
И Бланшь опустила головку.
Было что-то особенно тихое и глубокое въ нѣжности этого ребенка, не имѣвшаго матери, что трогало васъ не поверхностно, какъ громкая, мгновенная ребяческая привязанность, въ которой, видимъ мы, первая игрушка займетъ наше мѣсто. Я поцѣловалъ блѣдное лицо Бланшь и сказалъ:
-- И у меня тоже, Бланшь, есть свой хрусталь; я ужасно разсержусь, когда увижу въ него, что вы сидите однѣ и грустите: это эгоизмъ. Богъ создалъ насъ не для того только, чтобы мы тѣшились узорами хрусталя, предавались пустымъ мечтамъ, или грустили о томъ, чему мы помочь не можемъ, а для того, чтобы мы были веселы и дѣятельны и составляли счастье другихъ. Теперь, Бланшь, послушайте, что я вамъ поручу. Вы должны замѣнить меня для всѣхъ, кого я покидаю. Вы должны приносить свѣтъ и радость всюду, куда ни придете вы вашимъ робкимъ и легкимъ шагомъ, къ вашему-ли отцу, когда онъ насупитъ брови и скреститъ руки, (это вы, впрочемъ, всегда дѣлаете), къ моему-ли отцу, когда книга упадетъ у него изъ рукъ и онъ тревожно заходитъ взадъ и впередъ по комнатѣ: тогда подойдите къ нему, возьмите его за руку, усадите его опять за книги и скажите ему тихо: что скажетъ Систи, когда онъ вернется, а ваше сочиненіе не будетъ кончено? А бѣдная матушка, Бланшь! какой вамъ дать совѣтъ для нея, какъ сказать, чѣмъ вы ее успокоите? Бланшь, вкрадьтесь въ ея сердце и будьте ей дочерью. Но чтобъ исполнить мое тройное порученіе, недостаточно сидѣть да глядѣть въ ваше стеклушко; понимаете?
-- Понимаю,-- сказала Бланшь, взглянувъ на меня; слезы катились у нее изъ глазъ, и она съ рѣшимостью сложила руки на груди.
-- Мы, сидя на этомъ мирномъ кладбищѣ, сбираемся съ духомъ для новой борьбы съ трудностями и заботами жизни, а вотъ, посмотрите, одна за другой восходятъ звѣзды и улыбаются намъ; и эти свѣтлые міры исполняютъ свое назначеніе. И, по всему видимому, чѣмъ больше жизни и движенія въ какой-нибудь вещи, тѣмъ больше приближается она къ Творцу. Всѣхъ дѣятельнѣе и всего покорнѣе своему назначенію, конечно, должна быть душа человѣка. Скоро и пышно вырастаетъ трава изъ самыхъ могилъ, но далеко не такъ скоро, Бланшь, какъ надежда и утѣшеніе изъ людскихъ горестей!