Семейство Какстон

by Бульвер-Литтон Эдуард

ГЛАВА VIII.

Прошло нѣсколько недѣль со времени возвращенія моего въ башню. Кастльтоны и всѣ гости Тривеніоновъ уѣхали. Впродолженіе этого времени, свиданія между обоими семействами участились, и связь между нами все упрочивается. Отецъ имѣлъ два большихъ разговора съ леди Ульверстонъ (мать моя теперь ужь не ревнуетъ), да послѣдствія ихъ уже становится замѣтны. Леди Ульверстонъ перестала сѣтовать на свѣтъ и людей) перестала поддерживать оскорбленную гордость супруга своимъ раздражающимъ сочувствіемъ. Она принимаетъ участіе въ его настоящихъ занятіяхъ, такъ-же какъ принимала въ прежнихъ: она интересуется фермой, садами, цвѣтами и тѣми "философическими персиками, растущими на академическихъ деревьяхъ", которые воспитывалъ сэръ Вилліамъ Темпль въ своемъ роскошномъ уединеніи. Этого мало: она сидитъ возлѣ мужа въ библіотекѣ, читаетъ книги, которыя онъ читаетъ, прося его перевести ей то, что по-латыни. Незамѣтно наводитъ она его на занятія все болѣе и болѣе отдаленные отъ парламентскихъ преній и отчетовъ, да, употребляя сравненіе моего отца, "ведетъ его къ свѣтлымъ мірамъ да пробиваетъ ему дорогу" {Allures tо brighter worlds, and leads the way. Goldsmith. }. Они сдѣлались неразлучны. Вы увидите ихъ вмѣстѣ и въ библіотекѣ, и въ саду, въ кабріолетѣ, для которого лордъ Ульверстонъ оставилъ своего верхового коня, столько освоившагося съ привычками безпокойного и вѣчно-занятого Тривеніона. Прекрасно и трогательно это зрѣлище! И какую побѣду одержала надъ собою гордая женщина: теперь ни намека на ропотъ, ни одного слова, которое-бы опять оторвало честолюбца отъ философіи, гдѣ дѣятельный умъ его нашолъ себѣ убѣжище. И, благодаря этому усилію, ея чело прояснилось. Озабоченное выраженіе, прежде искажавшее ея тонкія черты, почти исчезло. Всего болѣе утѣшаетъ меня мысль, что этой перемѣной, которая и поведетъ его къ счастью, она обязана совѣтамъ Остина, умѣвшаго затронуть ея здравый смыслъ и привязанность.

-- Въ васъ -- сказалъ онъ ей -- долженъ Тривеніонъ искать болве нежели утѣшенія:-- любви и нѣжной привязанности. Дочь ваша оставила васъ, свѣтъ тоже: будьте всѣмъ одинъ для другого.

Такимъ-образомъ сошлись съ столь-различныхъ дорогъ и въ зрѣлыя лѣта люди, разошедшіеся въ молодости. На томъ-же самомъ мѣстѣ, гдѣ было первое знакомство Остина и Эллиноръ, онъ теперь помогалъ ей залечиватъ раны, нанесенныя честолюбіемъ ихъ разлучившимъ, и оба они совѣтовались о томъ, какъ бы упрочить счастіе соперника, которого предпочла она.

Тривеніонъ и Эллиноръ, послѣ столькихъ лѣтъ мученій, безпокойствъ и честолюбивыхъ замысловъ, болѣе и болѣе сближавшіеся и впервые узнавшіе прелесть уединенной, домашней жизни, были-бы прекрасною темою элегіи для любого Тибулла.

Но тѣмъ-же временемъ другая любовь, молодая, которой не нужно было вытирать чорныхъ страницъ изъ своего прошедшаго, употребила съ пользой прекрасное лѣто.

"Весьма близки два сердца, между которыми нѣтъ хитростей", говоритъ пословица, приписываемая Конфуцію. О, вы, дни яснаго солнечного свѣта, отраженіе насъ самихъ,-- мѣста, освященныя взглядомъ, звукомъ, улыбкой, многозначительнымъ безмолвіемъ; золотое время, когда каждый день болѣе и болѣе раскрывалъ передо мною эту натуру нѣжную и робкую, любезную и серьезную, столько пріученную къ привязанности и, благодаря размышленіямъ и уединенію, столько полную той поэзіи, которая скрашиваетъ самыя-простыя обязанности домашняго быта и обращаетъ обыденныя дѣла жизни въ какую-то музыку! Здѣсь рожденіе и состояніе соотвѣтствовали другъ другу; мы сходились во всемъ: и въ притязаніяхъ нашихъ, и во вкусахъ, и въ цѣляхъ; мы одинаково жаждали дѣятельности, но рады были найдти ее вокругъ себя, не завидуя богатымъ и сильнымъ; каждый изъ насъ, по своей природной наклонности, смотрѣлъ на свѣтлую сторону жизни, и находилъ отрадные источники и свѣжую зелень тамъ, гдѣ глаза, привыкшіе только къ городамъ, нашли-бы только пески и миражъ. Покуда я вдали (какъ и слѣдуетъ мужчинѣ) былъ занятъ трудомъ, который, миря съ судьбою, даетъ сердцу время забыть объ утратахъ, и узнать цѣну любви, въ ея настоящемъ смыслѣ, условливаемомъ дѣйствительною жизнію, передъ роднымъ порогомъ росло молодое дерево, которому суждено было осѣнить этотъ кровъ своими вѣтвями, и усладить мое существованіе своимъ благоуханіемъ.

Общая молитва тѣхъ, кого я покидалъ, заключалась въ томъ, чтобы небо послало мнѣ эту награду; и каждый изъ нихъ, по-своему, содѣйствовалъ къ тому, чтобы сдѣлать это прекрасное существо способнымъ радовать и утѣшать того, кто хотѣлъ и охранять и любить его. Роландъ далъ ей это глубокое, строгое понятіе о чести, мужское по силѣ, женское по утонченности. Ему-же была обязана она своимъ сочувствіемъ ко всему высокому въ поэзіи и въ природѣ: глазъ ея блестѣлъ, когда она читала о Баярѣ, стоявшемъ на мосту и спасавшемъ цѣлую армію, или плакалъ надъ страницею, гдѣ была повѣсть о Сиднеѣ, отнимавшемъ ковшъ съ водою отъ горячихъ устъ. Уже-ли инымъ такое направленіе покажется не приличнымъ женщинѣ? Нѣтъ, мнѣ дайте женщину, которая можетъ отвѣчать на всѣ благородные помыслы мужчины! Но тотъ-же глазъ, подобно Роландову, останавливался на каждой частичкѣ безграничной красоты природы. Никакой ландшафтъ не казался ей тѣмъ-же сегодня, чѣмъ былъ вчера, тѣнь отъ лѣсовъ измѣняла видъ болотъ; полевые цвѣты, пѣніе какой-нибудь птички, прежде не слышанное, разнообразили ея безъискуственныя впечатлѣнія. Уже-ли нѣкоторые найдутъ этотъ источникъ удовольствія черезъ-чуръ простымъ или пошлымъ? Пусть кажется онъ такимъ тѣмъ, которымъ нужны возбудительныя средства городской жизни! Но если-же мы рады проводить такимъ образомъ все наше время, стало есть въ нашихъ вкусахъ особенная наклонность не признавать въ природѣ однообразія.-- Все это было дѣло роландово; отецъ, съ своей предусмотрительной мудростью, прибавилъ къ этимъ наклонностямъ на-столько познаній, заимствуемыхъ изъ книгъ, чтобъ сдѣлать ихъ привлекательнѣе, и чтобы къ прирожденному пониманію красоты и добра присоединить то образованіе, которое беретъ отъ красоты ея самую-тонкую сторону и обращаетъ хорошее въ лучшее, потому-что возвышаетъ точку зрѣнія: познаній ея доставало на то, чтобы сочувствовать умственнымъ вопросамъ, но не достало-бы на то, чтобы оспоривать чье-нибудь личное мнѣніе. Словомъ, объ ея природныхъ наклонностяхъ и пріобрѣтенномъ ею я выражусь словами поэта: "въ ея глазахъ были прекрасные сады, въ ея умѣ избранныя книги!" И все-таки, о мудрый Остинъ, и ты, Роландъ, поэтъ, не написавшій въ жизни ни одного стиха, ваше дѣло было-бы неполно, если-бы не помогла вамъ женищина, и моя мать не научила той, изъ которой хотѣла сдѣлать себѣ дочь, всѣмъ домашнимъ добродѣтелямъ, любви къ ближнему, кроткимъ словамъ, отвращающимъ гнѣвъ и горе, ангельскому снисхожденію къ грубымъ проступкамъ мужчины, и тому терпѣнію, которое умѣетъ выждать время, и, не ссылаясь на права женщины, покоряетъ насъ, восхищенныхъ, невидимому игу.

Помнишь-ли ты, моя Бланшь, тотъ чудный лѣтній вечеръ, когда желанія и клятвы, давно выражавшіяся глазами, наконецъ упали съ устъ? Жена моя! подойди ко мнѣ, посмотри на меня, покуда я пишу: что это!... твои слезы залили страницу! Развѣ это не слезы счастья, Бланшь? Скажемъ ли мы свѣту еще что-нибудь? Ты права, моя Бланшь, слова не должны осквернятъ мѣсто, куда упали этѣ слезы!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И я охотно-бы кончилъ здѣсь; но увы! увы! почему не могу я еще по сю сторону могилы раздѣлить всѣ наши надежды съ тѣмъ, кого мы до самого дня моей сватьбы ожидали съ такою увѣренностью, и кто долженъ былъ явиться къ домашнему очагу занять мѣсто, теперь для него очищенное,-- удовлетворенный славой и готовый къ мирному счастью, на которое ему дали право долгіе годы раскаянія и испытаній.

Роковое извѣстіе о его кончинѣ пришло еще на первомъ году моей женитьбы, вскорѣ послѣ отчаянного его подвига въ славномъ дѣлѣ, покрывшаго его новыми лаврами, и въ то самое время, когда мы, въ тщеславномъ ослѣпленіи человѣческой гордости, болѣе всего считали себя счастливыми. Краткое поприще кончилось. Онъ умеръ, какъ, безъ-сомнѣнія, желалъ умереть, на исходѣ дня, навсегда достопамятнаго въ лѣтописяхъ той страны, которую мужество, не допускающее ни какихъ сравненій, присоединило къ престолу Англіи. Онъ умеръ въ объятіяхъ Побѣды, и послѣдняя его улыбка упала на благородного вождя, который даже въ этотъ часъ не могъ остановить своего торжественное шествія для жертвы, брошенной Побѣдой на кровавомъ пути.

-- Одну милость,-- пробормоталъ умирающій: -- у меня дома отецъ, онъ тоже солдатъ. Въ моей палаткѣ мое завѣщаніе: я отдаю ему все, и онъ можетъ взять все не стыдясь. Этого не довольно! Напишите къ нему вы, своей рукою, и скажите, какъ сынъ его умеръ.

Герой исполнилъ эту просьбу, и его письмо для Роланда дороже длинныхъ свитковъ родословного дерева. Природа взяла свое, и предки уступили мѣсто сыну.

Въ одномъ изъ придѣловъ старой готической церкви, между почернѣвшими могильными камнями героевъ Акры и Азенкура, новая плита напоминаетъ о кончинѣ Герберта де-Какстонъ, простою надписью:

Онъ умеръ на полѣ чести;

Отечество оплакало его,

Отецъ его утѣшился.

Прошли года съ-тѣхъ-поръ, какъ положена здѣсь эта плита, и мало-ли какія перемѣны сдѣлались въ томъ уголкѣ земли, гдѣ вращается нашъ маленькій міръ. Красивые покои построены среди развалинъ; веселыя поля, засѣянныя хлѣбомъ, замѣнили необозримыя грустныя болота. Земля содержитъ болѣе фермеровъ, нежели встарину вмѣщала вассаловъ, сходившихся подъ знамена ея бароновъ, и Роландъ съ высоты своей башни можетъ озирать владѣнія, съ каждымъ годомъ болѣе и болѣе отнимаемыя отъ безплодной пустыни, въ увѣренности, что плугъ скоро покоритъ ему участокъ, много-лучшій тѣхъ, какими его феодальные предки бывали когда-нибудь обязаны своему мечу. Веселость, убѣжавшая отъ развалинъ, опять сдѣлалась обычнымъ гостемъ нашей залы: богатый и бѣдный, большой и малый, всѣ привѣтствовали возрожденіе старого дома изъ праха разрушенія. Всѣ сны юности роландовой осуществились, но это не такъ радуетъ его, какъ мысль, что его сынъ наконецъ сдѣлался достойнымъ его рода, и надежда, что уже не будетъ между ними бездны за земнымъ предѣломъ, когда прошедшее и будущее сольются тамъ, гдѣ исчезаетъ время. Никогда не бывалъ забываемъ утраченный! Никогда имя его не произносилось безъ слезъ на глазахъ, и каждое утро поселянинъ, идя на работу, встрѣчалъ Роланда, выходившаго изъ низкой двери часовни. Никто не дерзаетъ слѣдовать за нимъ, или мѣшаться въ его торжественныя размышленія, потому-что-тамъ, передъ этой плитою, онъ молится, и воспоминаніе о покойномъ составляетъ какъ бы долю его общенія съ небомъ. Но походка старика все еще тверда, взглядъ его бодръ, и по его выраженію вы согласитесь, что не было пустого самохвальства въ словахъ: "отецъ его утѣшился." Вы, которые сомнѣваетесь, чтобы христіанское смиреніе могло совмѣстить въ себѣ такую римскую твердость, подумайте, каково было бояться за сына постыдной жизни, и потомъ спрашивайте, можетъ-ли быть для отца такимъ ужаснымъ горемъ славная смерть сына!

Прошли еще года: двѣ хорошенькія дочки играютъ на колѣняхъ у Бланшь, или ползаютъ вокругъ кресла Остинова, терпѣливо ожидая его поцѣлуя, когда онъ подниметъ глаза съ Большого сочиненія, которое, теперь почти приходитъ къ концу, или, если входитъ въ комнату Роландъ, забываютъ свою скромность, и, не обращая вниманія на ужасное рарае! кричатъ, что хотятъ на качели, или требуютъ, чтобъ имъ въ пятидесятый разъ разсказали балладу "Chevу-Chase."

Я съ своей стороны радъ всѣмъ благамъ, которыя посылаютъ мнѣ боги, и доволенъ Дѣвочками, у которыхъ глаза матери; но Роландъ, неблагодарный, начинаетъ ворчать на то, что мы пренебрегаемъ правами мужского поколѣнія. Онъ не знаетъ, сложить-ли вину на Скилля, или на насъ; быть-можетъ онъ даже предполагаетъ между нами заговоръ, чтобы сдѣлать женщинъ представительницами воинственного рода де-Какстонъ! Кто-бы тутъ ни былъ виноватъ, грустный пробѣлъ въ прямой линіи родословной наконецъ пополненъ: миссисъ Примминсъ опять влетаетъ или, вѣрнѣе, вкатывается (по движенію, свойственному тѣламъ шарообразнымъ и сферическимъ) въ комнату моего отца, съ словами:

-- Сэръ, сэръ: мальчикъ!

Сдѣлалъ-ли въ это время мой отецъ вопросъ, столько затрудняющій метафизиковъ-изслѣдователей: "что такое мальчикъ?" не знаю; я скорѣе предполагаю, что ему не осталось досуга на такой отвлеченный вопросъ, потому-что весь домъ кинулся на него, а матушка съ силою бури, свойственной особенно элементамъ женского духа, рода бури съ солнечнымъ свѣтомъ средняго между смѣхомъ и слезами, подняла его, и унесла съ собою взглянуть на новорожденного. Съ этого дня прошло нѣсколько мѣсяцевъ. Зимній вечеръ. Мы всѣ сидимъ въ залѣ, которая опять сдѣлалась вашимъ обычнымъ мѣстопребываніемъ, съ-тѣхъ-поръ, какъ ея расположеніе позволяетъ каждому изъ насъ заниматься въ ней, не мѣшая другому. Большія ширмы отдѣляютъ ту ея часть, гдѣ сидитъ отецъ за своими учеными занятіями; скрытый отъ насъ этой непроницаемой стѣною, онъ занятъ окончаніемъ краснорѣчивого заключенія, которое должно удивить свѣтъ, если когда-нибудь, по особенной милости неба, наборщики кончатъ печатаніе "Исторіи человѣческихъ заблужденій." Въ другой уголъ забился дядя: онъ одной рукой мѣшаетъ кофе въ чашкѣ, столько лѣтъ тому назадъ подаренной ему матерью, и по какому-то чуду избѣжавшей общей участи своей хрупкой собратіи, въ другой его рукѣ волюмъ Ливенгу; но несмотря на всѣ достоинства произведенія чародѣя-Шотландца, взглядъ его устремленъ не на книгу. На стѣнѣ, надъ нимъ, виситъ изображеніе сэра Герберта де-Какстонъ, воинственного сверстника Сиднея и Драка; подъ этимъ изображеніемъ Poландъ повѣсилъ шпагу своего сына и письмо съ извѣстіемъ о его кончинѣ, за стекломъ и въ рамѣ: шпага и письмо стали послѣдними, не менѣе другихъ уважаемыми, пенатами башни; сынъ сдѣлался предкомъ.

Неподалеку отъ дяди сидитъ мистеръ Скилль, занятый френологическими наблюденіями надъ слѣпкомъ съ черепа островитянина, отвратительного подарка, который, вслѣдствіе ежегодного его требованія, я привезъ ему вмѣстѣ съ чучелой "уомбата" и большой пачкой сарсапарели (для успокоенія его паціентовъ, я обязанъ затѣтить въ скобкахъ, что черепъ и уомбатъ, животное, занимающее средину между маленькимъ поросенкомъ и только-что родившимся ягненкомъ, были уложены особо отъ сарсапарели). Далѣе стоитъ открытое, но ни кѣмъ не занятое, новое фортепіано, подъ которое, передъ тѣмъ какъ отецъ подалъ знакъ, что принимается за Большое сочиненіе, мать моя и Бланшь усиливались заставить меня спѣть съ ними пѣсню "про ворону и про ворона": старанье это осталось тщетно, несмотря на всѣ лестныя увѣренія ихъ, что у меня прекрасный басъ, и что надо мнѣ только выучиться владѣть имъ. Ксчастію для слушателей, это попеченіе нынѣ отложено. Матушка не на-шутку занята вышиваньемъ по послѣдней модѣ краснощекаго трубадура, играющаго на лютнѣ подъ балкономъ цвѣта семги: обѣ дѣвочки съ вниманіемъ смотрятъ на трубадура, спозаранку, боюсь я, влюбленныя въ него; мы съ Бланшь уединились въ уголъ, по странному какому-то предположенію, увѣренные, что насъ не видитъ никто; въ углу-же стояла колыбель новорожденного. Но это, право, не наша вина: этого требовалъ Роландъ; да и славное-же такое дитя, никогда не кричитъ; такъ, по-крайней-мѣрѣ, говорятъ Бланшь и матушка; какъ бы то ни было, оно не кричитъ сегодня. Въ-самомъ-дѣлъ этотъ ребенокъ -- сущее чудо! онъ какъ-будто зналъ горячее желаніе нашихъ сердецъ, и, чтобъ исполнить его, явился на свѣтъ; сверхъ того, съ-тѣхъ-поръ, какъ Роландъ, вопреки всякому обычаю, не позволивъ ни матери, ни кормилицъ, ни иному существу женского рода, держать его на рукахъ во время крестинъ, наклонилъ надъ новымъ христіаниномъ свое смуглое, мужественное лицо, напоминая собою орла, спрятавшаго ребенка въ гнѣздо и осѣнявшаго его крыльями, боровшимися съ бурей,-- съ-тѣхъ-поръ, говорю, мои новорожденный, названный Гербертомъ, казалось, узнавалъ больше Роланда, нежели кормилицу или даже мать, какъ-будто понимая, что, давъ ему имя Герберта, мы хотѣли еще разъ дать Роланду сына. Какъ-только старикъ подходитъ къ нему, онъ улыбается и протягиваетъ къ нему свои рученки: тогда я и его мать отъ удовольствія пожимали другъ другу руку, но не ревновали ребенка къ дядѣ.

И такъ Блаишь и Пизистратъ сидѣли у колыбели и разговаривали шопотомъ, какъ вдругъ отецъ отодвинулъ ширмы, и сказалъ:

-- Ну, кончено! Теперь можно печатать когда хотите.

Посыпались поздравленія: отецъ принялъ ихъ съ своимъ обычнымъ хладнокровіемъ, потомъ, ставъ передъ каминомъ и засунувъ руку за жилетъ, замѣтилъ:

-- Въ числѣ человѣческихъ заблужденій мнѣ приходилось упоминать о фантазіи Руссо насчетъ вѣчнаго мира, и прочихъ пастушескихъ снахъ, предшествовавшихъ кровавымъ воинамъ, которыя болѣе тысячи лѣтъ нотрясали землю.

-- И если судить по журналамъ -- перебилъ я,-- тѣ-же заблужденія, вѣрнѣе, тѣ-же иллюзіи, возобновляются опять. Добровольные утописты предрекаютъ миръ, какъ вещь положительно-вѣрную, выводя ее изъ той сивиллиной книги, которая называется банкирскимъ резстромъ: намъ, по-ихнему, никогда не придется покупать пушекъ, лишьбы мы могли вымѣнивать хлопчатую бумагу на хлѣбъ.

М. Скилль (который, почти прекративъ занятія по своему званію, за неимѣніемъ лучшаго, сталъ писать для журналовъ, и съ-тѣхъ-поръ толкуетъ все о прогрессѣ, о духѣ времени, и о томъ, что, дескать, мы -- дѣти девятнадцатаго вѣка). Я вѣрю отъ души, что эти добровольные утописты правдивые оракулы. Въ-теченіе моей практики я имѣлъ случай убѣдиться, что люди легко и скоро оставляютъ этотъ міръ, если даже не рубить ихъ въ куски и не взрывать на воздухъ. Война -- большое зло.

Бланшь (подходить къ Скиллю, показывая на Роланда ). Тсъ!

Роландъ молчитъ.

М. Какстонъ. Война большое зло, но провидѣнье допускаетъ зло и физическое и нравственное въ механизмѣ мірозданія. Существованіе зла ставило въ тупикъ головы посильнѣе вашей, Скилль. Но нѣтъ сомнѣнія, что есть существо высшее, которое имѣетъ на это свои причины. Органъ воинственности столько-же свойственъ нашему черепу, какъ и всякій другой; а если есть это въ нашемъ тѣлѣ, будьте увѣрены, что все это не безъ основанія. Столько-же несправедливо со стороны людей предполагать, сколько безумно приписывать распорядителю надъ всѣмъ, чтобы война единственно могла происходить отъ преступленій или безразсудствъ человѣческихъ, чтобы она только вела ко злу, не будучи никогда порождаема временными потребностями общества, и не содѣйствовала исполненіямъ предначертаній Всевѣдущаго. Не было еще ни одной войны, которая-бы не оставила за собою сѣмянъ, дозрѣвшихъ въ неисчислимыя пользы.

М. Скиллъ (ворча въ знакъ несогласія): О -- о -- о!

Несчастный Скилль! на-врядъ-ли онъ предвидѣлъ ливень учености, обрушившійся на его голову вслѣдъ за его дерзкимъ восклицаніемъ. Сначала явилась на сцену Персидская война съ толпами Индійцевъ, извергающими поглощенные ими во время странствія по востоку цѣлые потоки искусствъ, наукъ и всѣхъ понятій, которыя мы наслѣдовали отъ Греціи; отецъ напустился со всѣмъ этимъ на Скилля, доказывая ему, что безъ Персидской воины Греція никогда-бы не сдѣлалась наставницею міра. Прежде нежели утомленная жертва успѣла перевесть духъ, Гунны, Готѳы и Вандалы напали на Италію и на Скилля.

-- Какъ, сэръ!-- воскликнулъ мой отецъ,-- неужели вы не видите, что отъ этѣхъ нападеній на безнравственный Римъ произошло возрожденіе челопѣчсского рода, очищеніе земли отъ послѣднихъ пятенъ язычества, и отдаленное начало христіанегва?

Скилль приподнялъ руки, подобно человѣку, которому удалось вынырнуть изъ-подъ воды. Но отецъ явился съ Карломъ Великимъ, паладинами и всѣмъ прочимъ! и тутъ онъ былъ въ полной мѣрѣ краснорѣчивъ. Какую представилъ онъ картину необузданныхъ и запутанныхъ началъ общества въ его варварскомъ состояніи. На томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ шла рѣчь о мощной длани Великого Франка, распредѣлявшей народы и закладывавшей основанія нынѣшней Европы, Скилль рѣшительно растерялся: на него нашолъ столбнякъ, но онъ какъ-бы ухватился за соломенку, услышавъ слово "крестовые походы", и пробормоталъ:

-- Тутъ что вы скажете?

-- Что я скажу!-- воскликнулъ отецъ; и вы-бы подумали, что поднялся океанъ. Отецъ только слегка коснулся второстепенныхъ доводовъ въ пользу крестовыхъ походовъ и бѣгло упомянулъ о свободныхъ художествахъ, распространенныхъ въ Европѣ черезъ это нашествіе на востокъ, какъ оно послужило просвѣщенію, давъ исходъ грубымъ и необузданнымъ порывамъ рыцарства, внеся въ общество начало разрушенія феодальной тираніи, освобожденія общинъ и уничтоженія рабства. Но самыми живыми красками, какъ бы заимствованными имъ у самаго неба востока, описалъ онъ обширное распространеніе магометанства, опасность, которой угрожало оно Европѣ христіанской, и вывелъ Готфридовъ, Танкредовъ и Ричардовъ, какъ необходимыя слѣдствіи союза вѣка съ необходимостью противъ страшного успѣха меча и Корана.

-- Вы называете ихъ безумцами,-- воскликнулъ отецъ,-- но неистовство націй -- политика судьбы. Почемъ вы знаете, что, не будь этого страха, распространенное воинами, шедшими на Іерусалимъ, луна водрузилась-бы на однѣхъ тѣхъ владѣніяхъ, которыя Мавры отняли у Родрика. Еслибы христіанство у крестоносцевъ было страстью менѣе сильной, и эта страсть менѣе воодушевила-бы Европу, почемъ вы знаете, что вѣра Арабовъ, не заложила-бы своихъ мечетей на форумѣ Рима и на площади Парижской Богоматери?

Отецъ замолчалъ. Скилль не подавалъ признака жизни.

-- Такимъ-же образомъ,-- продолжалъ м. Какстонъ спокойнѣе,-- если новѣйшія войны приводятъ насъ въ затрудненіе, и мы не умѣемъ отыскать пользу, которую извлечетъ изъ ихъ золъ мудрѣйшее Существо, наше потомство за-то такъ-же ясно пойметъ ихъ назначеніе, какъ мы теперь видимъ перстъ Провидѣнія надъ холмами Мараѳона, или въ побужденіяхъ Петра-пустынника къ битвамъ въ Палестинѣ. Если-же мы даже и допустимъ зло отъ войны для современного ей поколѣнія, не можемъ мы по-крайней-мѣрѣ опровергать ту истину, что многія изъ добродѣтелей, составляющихъ украшеніе и силу мира, обязаны своимъ началомъ войнѣ.

Здѣсь Скилль началъ подавать кое-какіе знаки жизни, какъ вдругъ отецъ опять обдалъ его однимъ изъ тѣхъ великолѣпныхъ цитатовъ, которые всегда держала въ запасѣ его неимовѣрная память.

-- Не безъ основанія выведено изъ этого однимъ философомъ, чрезвычайно-искусившимся по-крайнѣй-мѣрѣ въ практической опытности (Скилль опять закрылъ глаза и сдѣлался бездыханенъ), замѣчаніе, что странно вообразить себѣ, что война -- страсть самыхъ возвышенныхъ умовъ. Въ-самомъ-дѣлѣ война наиболѣе скрѣпляетъ узы товарищества, въ ней наиболѣе оказывается взаимная привязанность, потому-что героизмъ и филантропія почти одно и то-же. {Шефтсбёри.}

Отецъ замолчалъ и задумался. Скилль, если, можетъ, и былъ живъ, но по-видимому счелъ за благоразумное притвориться несуществующимъ.

-- Я никакъ не спорю противъ того, что обязанность каждого изъ насъ не пристращаться къ тому, на что мы должны смотрѣть преимущественно какъ на грустную необходимость. Вы сказали правду, мистеръ Скилль, война зло, если кто подъ пустыми, предлогами отворяетъ двери храма Януса, этого свирѣпого бога!

М. Скилль послѣ продолжительного молчанія, посвященного имъ на приведеніе въ исполненіе самыхъ-простыхъ средствъ къ оживленію утопленниковъ, какъ-то: приближенія къ огню въ полу стоячемъ положеніи, осторожныхъ оттираній отдѣльныхъ членовъ и обильныхъ пріемовъ извѣстныхъ теплыхъ возбуждающихъ средствъ, приготовленныхъ для него моею сострадательною рукою, потянулся, и слабо произнесъ:

-- Короче, чтобъ не продолжать этого разсужденія, вы бы пошли на войну для защиты вашего отечества. Стойте, сэръ, стойте ради Бora! Я согласенъ съ вами, я согласенъ съ вами! но ксчастью мало поводовъ думать, чтобы какой-нибудь новый Бонапартъ сталъ оснащать суда въ Булоньи, чтобъ напасть на насъ.

-- Я въ этомъ не увѣренъ, мистеръ Скилль (Скилль опять упалъ въ свое кресло, съ явнымъ выраженіемъ ужаса на лицѣ). Я не часто читаю журналы, но прошедшее помогаетъ мнѣ судить о настоящемъ.

Затѣмъ отецъ мой серьезно совѣтовалъ Скиллю прочесть со вниманіемъ извѣстныя мѣста Ѳукидида, относящіяся къ началу Пелопонезской войны (Скилль выразилъ головою знакъ совершенного согласія), и вывелъ остроумную параллель между признаками, предшествовавшими той войнѣ, и его ожиданіемъ близкой войны, выводимымъ изъ послѣднихъ гимновъ въ честь мира. И послѣ многихъ дѣльныхъ замѣчаній, служившихъ къ тому, чтобъ показать, гдѣ именно дозрѣвали сѣмяна войны, онъ заключилъ слѣдующими словами:

-- Поэтому, разсматривая этотъ вопросъ со всѣхъ сторонъ, я полагаю, что всего благоразумнѣе сохранить въ себѣ на столько воинственного духа, чтобъ не считать за несчастье, если намъ придется сражаться за наши ступки, за наши акціи, земли, замки, и все прочее. Должно, конечно, рано или поздно придти время, когда весь міръ будетъ прясть бумагу и печатать узоры на коленкорѣ; мы его не увидимъ, Скилль, но этотъ юный джентельменъ въ колыбели, которому вы недавно помогли увидѣть свѣтъ божій, доживетъ до этого.

-- И если это случится,-- замѣтилъ дядя, въ первый разъ прерывая свое молчаніе,-- если это за алтарь и очагъ....

Отецъ укусилъ себѣ губу, потому-что видѣлъ, что попался самъ въ сѣти своего собственного краснорѣчія.

Роландъ снялъ со стѣны шпагу своего сына, подошелъ къ колыбели, положилъ ее съ ножнами возлѣ ребенка, и обратилъ на всѣхъ насъ умоляющій взглядъ. Бланшь инстинктивно наклонилась надъ колыбелью, какъ-будто для того, чтобъ защитить новорожденного, но ребенокъ, проснувшись, отвернулся отъ нея, и, соблазнившись блескомъ рукоятки, схватилъ ее одной рукою, а другою, улыбаясь, показалъ на Роланда.

-- Подъ тѣмъ условіемъ, какъ сказалъ батюшка,-- замѣтилъ я нерѣшительно: -- за очагъ и алтарь.

-- И даже въ этомъ случаѣ,-- замѣтилъ отецъ,-- присоедини щитъ къ мечу!-- и по другую сторону ребенка онъ положилъ роландову Библію, омоченную столькими святыми слезами.

Всѣ мы стояли вокругъ юного существа, сосредоточивавшаго въ себѣ столько надеждъ и опасеній, рожденного для битвы жизни, будь это въ войнѣ или въ мирѣ. Младенецъ, не знавшій, что сковало уста наши молчаніемъ и вызвало на глаза слезы, самъ отъ себя оставилъ блестящую игрушку, и обнялъ своими рученками Роланда.

-- Гербертъ!-- шепталъ старикъ, а Бланшь тихонько вынула шпагу, но оставила Библію.

КОНЕЦЪ

"Москвитянинъ", чч. 3--5, 1850.