LI.
Отдыхъ.
Роанъ Гвенфернъ былъ правъ: наконецъ онъ находился въ полной безопасности, и ему нечего было бояться. Напротивъ исторія его страданій возбуждала къ нему общее сочувствіе. Даже злѣйшіе враги не смѣли сказать ни слова противъ него. Мэръ Сенъ-Гурло, преслѣдовавшій его съ наибольшимъ остервенѣніемъ, теперь называлъ его мученикомъ и публично говорилъ, что онъ имѣлъ право на вознагражденіе за нанесенный ему вредъ. Что касается до убійства Пипріака, то, по общему мнѣнію, оно извинялось самозащитой, и старый служака получилъ то, что заслуживалъ.
Такимъ образомъ Роанъ снова былъ свободнымъ человѣкомъ и снова началъ жить въ домѣ своей матери. Старуха была внѣ себя отъ счастья, что вернулся ея сынъ, но это счастье не долго было безоблачно. Она вскорѣ замѣтила, что Роанъ страшно измѣнился. Онъ замѣтно ослабѣлъ и сгорбился; его лице не сіяло, какъ прежде, молодостью и здоровьемъ; глаза его были мутные, а волоса посѣдѣли. Но нравственно и умственно онъ еще больше измѣнился, чѣмъ физически. Не было сомнѣнія, что на его умъ сильно повліяли перенесенныя имъ страданія. По временамъ на него находили припадки, во время которыхъ онъ безумно бредилъ, а по ночамъ ему снились тревожные сны. Онъ постоянно думалъ о смерти Пипріака и о томъ времени, которое онъ провелъ въ пещерѣ. Его прежде веселое лице теперь никогда не освѣщалось улыбкой, и цѣлыми днями онъ сиживалъ дома, безмолвно смотря на огонь.
Впродолженіе предшествовавшей зимы онъ скрывался въ уединенныхъ хижинахъ Сентъ-Лока, жители котораго, не смотря на свои пиратскія наклонности, ни разу его не выдали. При всемъ томъ его умъ находился въ постоянномъ напряженіи, и онъ, все-таки, терпѣлъ тяжелыя лишенія. Но всего болѣе его тяготило сознаніе, что онъ убійца. Весь свѣтъ могъ его въ этомъ оправдывать, но онъ признавалъ себя виновнымъ, тѣмъ болѣе, что его жертвой былъ другъ его отца. Гораздо было бы лучше, еслибъ его самого убили.
Всѣ эти обстоятельства составляли такое бремя, которое не могъ сносить его деликатный организмъ. Жизнь его была на вѣки омрачена, и онъ не зналъ ни минуты душевнаго покоя. Кромѣ того, онъ смутно сознавалъ, что между нимъ и Марселлой стояла непроницаемая стѣна. То, что послужило къ его спасенію, причинило ей горе; его надежда была ея отчаяніемъ. Когда они встрѣчались, она была, какъ всегда, честной, преданной, доброй, любящей его дѣвушкой, но въ ея глазахъ не блестѣла страсть, и ея обращенье съ нимъ отличалось какой-то странной сдержанностью. Ему попрежнему принадлежала часть ея сердца, но тѣнь Наполеона отбила у него ея душу.
Въ эти дни Марселла невидимому думала только о своемъ дядѣ. Онъ вскорѣ оправился отъ своей болѣзни и всталъ съ постели, такъ какъ не любилъ безъ причины валяться; но онъ сталъ совершенно другимъ человѣкомъ, и малѣйшее волненіе возбуждало въ немъ опасные припадки. Чтобъ предохранить его отъ этого, домашніе старались всячески скрывать отъ него тѣ извѣстія, которыя могли дурно на него подѣйствовать, но не было никакой возможности удержать его отъ чтенія газетъ, въ которыхъ описывался пріѣздъ Наполеона на островъ Эльбу, торжественный пріемъ короля въ Парижѣ и тѣ многочисленныя перемѣны, которыя ясно доказывали возвращенье къ стариннымъ монархическимъ порядкамъ. Впрочемъ, чтобъ убѣдиться въ этомъ, капралу было достаточно выйти изъ своего дома на улицу, такъ какъ въ Кромлэ можно было увидать на каждомъ шагу знаменія времени: церковные колокола постоянно гудѣли, и одна религіозная процессія смѣнялась другой, причемъ громко выхваляли святость короля и благодарили небо за освобожденіе страны отъ узурпатора.
-- Саранча налетѣла на бѣдную Францію,-- говорилъ учитель Арфоль, съ которымъ старый капралъ видимо помирился.
Подъ саранчой Арфоль разумѣлъ католическихъ патеровъ. Какъ во времена имперіи всюду виднѣлись военные мундиры, такъ теперь вездѣ рѣзали глаза рясы. Многочисленныя толпы патеровъ, удалившіяся изъ Франціи вмѣстѣ съ эмигрантами, теперь начали быстро возвращаться, и возникъ вопросъ, чѣмъ ихъ кормить. Въ воздухѣ носились имена тысячъ святыхъ, и молебны совершались днемъ и ночью. Церкви и часовни были исправлены и отстроены вновь; на каждомъ углу возникли распятья и статуи Мадонны. Удивительно было, какъ быстро воскресли забытые обряды и церемоніи.
Все это, конечно, не радовало семью капрала. Вдова, бывшая всегда очень набожной, принимала участіе въ большей части религіозныхъ процессій, но въ этомъ не было никакого политическаго характера. Она поклонялась Богу и Его святымъ при Наполеонѣ также, какъ и при королѣ Людовикѣ. Но сердце ея не было покойно, и она очень тревожилась о продолжительномъ отсутствіи Хоеля, который долженъ былъ уже давно вернуться домой.
Со времени происшедшихъ перемѣнъ Марселла очень рѣдко ходила въ церковь, гдѣ совершалъ службы отецъ Роланъ. Она никакъ не могла простить патеру его дружбу съ роялистами, и вмѣсто посѣщенія церкви молодая дѣвушка стала часто ходить въ маленькую часовню на горной вершинѣ, гдѣ она могла спокойно молиться, такъ какъ почти никто туда не заглядывалъ.
Наступило лѣто: въ отдаленныхъ уголкахъ Бретани царило мирное благоденствіе. Въ долинахъ зрѣлъ хлѣбъ; на горныхъ скатахъ росла сочная трава, и пестрѣли полевые цвѣты; быстрые потоки вошли въ свои берега и лѣниво протекали серебристой лентой. Народъ забылъ о всѣхъ перенесенныхъ имъ лишеніяхъ въ надеждѣ на хорошій урожай, и только солдаты ворчали, видя, что ихъ ремесло не имѣло будущности.
Однажды, въ свѣтлый, прекрасный день, выйдя изъ маленькой часовни, Марселла увидала Роана, который повидимому ждалъ ея. Она подошла къ нему съ прежней ясной улыбкой, и хотя лице его было очень блѣдно, очень печально, но оно дышало спокойствіемъ и нѣжностью. Поздоровавшись они пошли вмѣстѣ къ селенію, но долго ни одинъ изъ нихъ не произносилъ ни слова. Наконецъ Роанъ, указывая рукой на море, сказалъ задумчивымъ тономъ:
-- Я часто недоумѣваю, о чемъ онъ тамъ думаетъ.
-- О комъ ты говоришь?-- спросила Марселла съ удивленіемъ.
-- О Наполеонѣ. Его поселили на маленькомъ островкѣ и только въ шутку называютъ королемъ Эльбы, а вся его сила, все могущество на вѣки исчезли. Его положеніе должно быть ужасное. Каждую ночь ему должны сниться тысячи и тысячи несчастныхъ, убитыхъ по его милости.
Роанъ произносилъ эти слова какъ-то странно, безсознательно, и Марселла, приписывая ихъ умственному его разстройству, въ которомъ многіе теперь были увѣрены въ Кромлэ, не сердилась на него за очевидное неуваженье къ ея кумиру; а, желая перемѣнить разговоръ, тихо сказала:
-- Дядя Евенъ часто спрашиваетъ о тебѣ и жалуется, что ты не заходишь къ намъ.
Роанъ дико засмѣялся, но проводилъ молодую дѣвушку до самаго ея жилища, и когда она протянула ему руку, чтобъ проститься съ нимъ, онъ спокойно произнесъ:
-- Я зайду съ тобой къ дядѣ Евену.
Она вздрогнула, такъ какъ не ожидала такого быстраго результата своихъ словъ и въ сущности произнесла ихъ только для перемѣны разговора, а въ глубинѣ сердца боялась встрѣчи любимыхъ ею лицъ, которыя могли поссориться, благодаря противоположности ихъ политическихъ мнѣній. Но сказать ему теперь, чтобъ онъ не заходилъ къ дядѣ, было невозможно, и она только промолвила тономъ пламенной мольбы:
-- Обѣщай мнѣ, что ты не будешь говорить объ императорѣ.
Онъ далъ слово исполнить ея желаніе, и они вошли въ хижину.
Ветеранъ сидѣлъ въ креслѣ у огня и читалъ старую газету; кромѣ него, не было никого въ кухнѣ.
-- Посмотрите, дядя, я привела къ вамъ гостя,-- сказала съ улыбкой Марселла, подходя къ старику.
Онъ поднялъ глаза и сразу не узналъ племянника: такъ онъ посѣдѣлъ и опустился.
-- Это ты, молодецъ?-- произнесъ онъ наконецъ: -- какъ ты измѣнился.
-- Да, это я, дядя Евенъ,-- отвѣчалъ спокойно Роанъ, и они оба крѣпко пожали другъ другу руки.
Они долго разговаривали очень дружелюбно, и послѣ этого посѣщенія бывшій дезертиръ часто заходилъ къ капралу. Они совершенно помирились и, даже разговаривая о Наполеонѣ, не выходили изъ себя.
-- Знаешь что, Марселла?-- сказалъ капралъ послѣ одного изъ такихъ визитовъ Роана:-- онъ молодецъ, и у него сердце львиное, но тутъ у него что-то не въ порядкѣ,-- прибавилъ старикъ, указывая на лобъ: -- объ этомъ можно было догадаться, когда онъ не хотѣлъ идти въ солдаты. Учитель Арфоль также полусумасшедшій, и эта зараза перешла отъ него къ Роану. Я ему все прощаю; онъ бѣдный не въ здравомъ умѣ.