LV.
На дорогѣ.
Сцена на время измѣняется, передъ нами не залитые солнцемъ, прибрежные утесы и зеленыя пастбища вокругъ Кромлэ, а внутреннія равнины, заволакиваемыя мрачной дымкой постояннаго дождя. Сквозь эту дымку виднѣются медленно движущіяся по большимъ дорогамъ массы пѣхоты, кавалеріи и артиллеріи. Въ воздухѣ стоятъ, напоминающій шумъ моря, человѣческій и лошадиный топотъ, а также тяжелый грохотъ пушекъ и фуражныхъ повозокъ, которые прерываются лишь по временамъ громкой командой и барабаннымъ боемъ. Цѣлые дни и цѣлыя ночи не прекращается это безконечное шествіе, а среди его подвигается безмолвно и невидимо духъ смерти на бѣломъ конѣ.
Великая армія направляется къ границѣ, и при ея проходѣ исчезаетъ колосящійся на поляхъ хлѣбъ, умолкаетъ веселая пѣснь птицъ въ рощахъ. На дорогахъ появляются глубокія борозды орудій; на улицахъ селеній останавливаются кавалерійскіе эскадроны и привязываютъ своихъ лошадей къ заборамъ. Вся страна наполнена глухимъ ропотомъ, возвѣщающимъ и сопровождающимъ войну. Медленно шагъ за шагомъ движутся колонны, слѣпо повинуясь указывающей имъ путь десницѣ. За ними слѣдуетъ стая человѣческихъ коршуновъ, которые всегда снуютъ за арміей на походѣ, а среди нихъ виднѣется человѣкъ, который, судя по его внѣшности, происходитъ изъ самой отвратительной трущобы и принадлежитъ къ подонкамъ общества: высокаго роста, странный, дикій на взглядъ, онъ, казалось, не имѣетъ ни рода, ни племени. Его волоса висятъ въ безпорядкѣ по плечамъ, его длинная борода не расчесана, его ноги и руки обнажены, а остальное тѣло покрыто лохмотьями. Ночь за ночью онъ проводитъ на открытомъ воздухѣ, или въ сараяхъ, откуда его гоняютъ сердитыя собаки и еще болѣе жестокіе люди. Онъ говоритъ по-французски, но на такомъ мѣстномъ нарѣчіи, что его понимаютъ рѣдкіе изъ туземцевъ, и онъ всегда спрашиваетъ одно и то же:
-- Гдѣ императоръ? проѣдетъ онъ здѣсь?
Всѣ видѣвшіе этого человѣка принимали его за сумасшедшаго, и дѣйствительно онъ въ какомъ-то безсознательномъ забытьѣ слѣдовалъ за арміей. По дикому, но рѣшительному взгляду его тревожныхъ глазъ можно было заключить, что имъ руководитъ какая-то опредѣленная мысль, но во всѣхъ его движеніяхъ виднѣлись безпомощность и невмѣняемость. Трудно сказать, чѣмъ онъ существовалъ. Онъ не просилъ милостыни, но солдаты иногда давали ему изъ сожалѣнія хлѣба, а офицеры бросали ему мелкія монеты. Повидимому, его терзалъ голодъ, но не физическій, а нравственный. Нѣсколько разъ его принимали за шпіона и хотѣли повѣсить, но, выслушавъ роковой приговоръ, онъ принимался такъ дико хохотать, что его отпускали на свободу съ презрительной улыбкой. Онъ шелъ все далѣе и далѣе, шепотомъ произнося про себя:
-- Когда же явится императоръ?
Золотисто колосились поля въ мирной Бельгіи, душистое сѣно лежало на лугахъ, тихо журчали ручьи подъ сѣнью тѣнистыхъ деревьевъ, медленно вертѣлись въ воздухѣ, пропитанномъ ароматомъ цвѣтовъ, крылья мельницъ. Но что это блестѣло на улицахъ селеній и по деревенскимъ дорогамъ? Это были каски прусскихъ солдатъ. Иноземныя войска уже заняли всю страну и ожидали появленія французовъ.
Великая армія не заставила себя долго ждать. Выстрѣлы, слышавшіеся то тутъ, то тамъ, ясно указывали, что начались схватки. Вотъ раздается громкая команда со стороны Катръ-Бра; громовые залпы слѣдуютъ одинъ за другимъ. Авангарды встрѣтились, и бой закипѣлъ. Кавалерійскіе эскадроны скачутъ по всѣмъ направленіямъ. Устрашенные поселяне ищутъ спасенія въ бѣгствѣ.
На опушкѣ лѣса стоитъ та отталкивающая фигура, которая упорно слѣдовала за французскимъ войскомъ на походѣ. Онъ дико прислушивается ко всѣмъ звукамъ, долетающимъ до него по дорогѣ, которая извивается передъ нимъ, и не обращаетъ никакого вниманія на падающій дождь. Неожиданно показывается группа всадниковъ, во главѣ которыхъ скачетъ маленькій человѣчекъ въ треугулкѣ и сѣромъ сюртукѣ; за нимъ слѣдуетъ дорожная карета четверкой. Остановившись на минуту у лѣсной опушки, онъ продолжаетъ свой путь въ сопровожденіи блестящей свиты генераловъ и офицеровъ.
Мрачная фигура быстро исчезаетъ въ чащѣ.