LVII.
Наполеонъ.
Возвратимся къ плодороднымъ долинамъ, гдѣ началась кровавая борьба могучихъ армій, къ той опушкѣ вѣковаго лѣса, въ которомъ исчезъ жалкій отверженецъ. Не успѣлъ онъ скрыться, какъ всадникъ въ сѣромъ сюртукѣ и треугольной шляпѣ останавливается на горбѣ возвышенности, соскакиваетъ съ лошади и вперяетъ глаза въ ту сторону, гдѣ находится Линьи. Дождь идетъ ливнемъ, но онъ также не обращаетъ на него вниманія. Засунувъ руки за спину и опустивъ голову, онъ стоитъ въ глубокомъ раздумьи. Свита молча окружаетъ его.
Вдали слышна канонада. Вдругъ она прерывается, но императоръ не спускаетъ глазъ съ горизонта. Онъ начинаетъ нетерпѣливо ходить взадъ и впередъ, какъ бы поджидая кого-то. Наконецъ на дорогѣ показывается офицеръ съ обнаженной головой; онъ скачетъ сломя голову. Черезъ минуту онъ въ присутствіи Наполеона. Въ глазахъ его виднѣется, что онъ привезъ добрую вѣсть, но императоръ молча беретъ депешу и читаетъ ее. Потомъ онъ съ улыбкой говоритъ что-то окружающимъ его людямъ, и они, махая шпагами, громко кричатъ: "да здравствуетъ императоръ!". Пруссаки отступаютъ отъ Линьи; первый ударъ въ начавшейся войнѣ -- побѣда.
Не садясь на лошадь, Наполеонъ идетъ тихими, медленными шагами подъ гору.
Когда всѣ исчезли изъ вида, жалкій отверженецъ показывается снова на опушкѣ лѣса: онъ теперь дрожитъ всѣмъ тѣломъ, и глаза его сверкаютъ болѣе дикимъ, голоднымъ блескомъ, чѣмъ прежде. Онъ быстро слѣдуетъ за группой всадниковъ; только они тихо идутъ у подножья горы, а онъ поспѣшно пробирается по верхамъ, обросшимъ деревьями. Ему на встрѣчу не попадается ни одного живого существа, дождь идетъ попрежнему, и наступаетъ темнота. Наконецъ передъ нимъ выростаетъ какъ бы изъ земли старинная бельгійская ферма, окруженная житницами, скотнымъ дворомъ, фруктовымъ садомъ и золотистыми полями. Въ окнахъ жилища не видать огня, и ферма, повидимому, совершенно покинута; даже большая голодная собака, увидавъ человѣка, убѣгаетъ съ громкимъ воемъ. Испугавшій ее человѣкъ заглядываетъ въ отворенную дверь и потомъ бросаетъ взглядъ внизъ подъ гору. Тамъ слышится лошадиный топотъ, который все болѣе и болѣе приближается. Но прежде чѣмъ всадники достигли фермы, онъ уже скрывается въ ней.
Внутри все темно; онъ ощупью пробирается черезъ кухню въ сосѣднюю большую комнату съ двумя окнами. По срединѣ деревянная лѣстница ведетъ на темный сѣнникъ, въ одномъ углу виднѣется старинный каминъ, а тамъ и сямъ стоятъ высокіе дубовые кресла и стулья. На столѣ валяется ломоть хлѣба и кусокъ сыра, очевидное доказательство, что ферму недавно покинули ея обитатели. Извнѣ слышенъ топотъ и звуки голосовъ. Съ быстротою молніи, вошедшій человѣкъ взлѣзаетъ по лѣстницѣ на верхъ и быстро исчезаетъ въ темнотѣ чердака.
Черезъ минуту въ дверь входитъ офицеръ, сопровождаемый солдатами, изъ которыхъ одинъ несетъ фонарь. Онъ осматриваетъ пустую комнату, со смѣхомъ беретъ ломоть хлѣба со стола и что-то приказываетъ солдатамъ, которые тотчасъ выходятъ и, возвратясь съ охапкой дровъ, разводятъ огонь въ каминѣ. Еще мгновеніе, и у фермы раздаются топотъ многихъ лошадей и громкіе голоса; она окружена теперь со всѣхъ сторонъ войскомъ, а комнату наполняютъ слуги, которые ставятъ на столъ маленькую серебряную лампу и опускаютъ тяжелыя изъѣденныя молью занавѣси на окнахъ. Они говорятъ между собой тихо, словно въ присутствіи высшаго существа.
Неожиданно дверь отворяется, и входитъ императоръ, все въ томъ же сѣромъ сюртукѣ и треугольной шляпѣ. Онъ сбрасываетъ мокрый сюртукъ и, оставшись въ простомъ генеральскомъ мундирѣ, подходитъ къ огню. Ему подаютъ ломоть хлѣба и вина. Онъ отламываетъ кусочекъ хлѣба и пьетъ нѣсколько глотковъ вина; потомъ онъ произноситъ нѣсколько словъ и движеніемъ руки удаляетъ всѣхъ изъ комнаты.
Оставшись одинъ, онъ начинаетъ ходить взадъ и впередъ по каменному Полу, заложивъ руки на спину и опустивъ голову на грудь. Безмолвная тишина даритъ вокругъ, ее прерываютъ только стукъ дождя объ окна и смутные голоса въ сосѣдней кухнѣ. Въ темной комнатѣ лишь мерцаютъ огонь въ каминѣ и слабый свѣтъ маленькой лампы. На верху въ отверстіи между почернѣвшими отъ времени стропилами виднѣются два дико сверкающіе глаза, которые жадно слѣдятъ за каждымъ движеніемъ Наполеона. Часовой, ходившій подъ окномъ, не двигался такъ методично, какъ его повелитель въ этой одинокой комнатѣ. Дождь идетъ ливнемъ, и вѣтеръ свиститъ, но онъ ни на что не обращаетъ вниманія. Онъ погруженъ въ тяжелую думу. Онъ видитъ передъ собою всѣ ужасы битвъ, слышитъ громъ пушекъ и стоны умирающихъ. Въ эту мрачную ночь онъ какъ бы предчувствуетъ свою роковую судьбу. Онъ блѣденъ, какъ мертвецъ, и его орлиные глаза смотрятъ какъ бы внутрь. Онъ нетерпѣливо ждетъ, чтобъ разсѣялась окружающая его ночная темнота и насталъ день, день побѣды. Онъ увѣренъ въ этой побѣдѣ. Всѣ его планы зрѣло обдуманы, всѣ приказанія даны, онъ теперь въ этой уединенной фермѣ отдыхалъ нѣсколько часовъ передъ началомъ великой битвы, которая должна была возвратить ему и славу и могущество. Его звѣзда не могла померкнуть на вѣки, и снова она должна была ослѣпить его враговъ, снова подчинить ему весь міръ.
Онъ подходитъ къ окну и смотритъ на дорогу. Не смотря на лѣто, темно, сыро, холодно; до него доносятся шаги часовыхъ и лошадиный топотъ, но онъ все это слышитъ точно во снѣ. Спустивъ занавѣси, онъ возвращается къ огню, который, освѣщая его фигуру, словно заливаетъ ее кровью. Что-то скрипнуло на потолкѣ; онъ подымаетъ свое блѣдное лице. Это крыса пробѣжала по стропиламъ.
Онъ снова начинаетъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ.
Неожиданно кто-то стучится въ дверь.
-- Войдите,-- произноситъ онъ, и адъютантъ подаетъ ему депешу.
Онъ разрываетъ конвертъ, читаетъ депешу и бросаетъ ее на столъ. Адъютантъ уходитъ, но онъ возвращаетъ его и говоритъ, чтобъ его не тревожили впродолженіе двухъ часовъ, конечно, если не будетъ получено важныхъ депешъ. Онъ хочетъ заснуть.
Дверь тихо затворяется, и онъ снова одинъ. Долго стоитъ онъ у камина въ глубокой думѣ, крѣпко сжавъ губы и насупивъ брови. Потомъ онъ подходитъ къ столу и перечитываетъ депешу. Наконецъ, разстегнувъ галстухъ, онъ приближается къ большому креслу, но прежде, чѣмъ искать забвенія во снѣ, онъ опускается на колѣни. Въ этой одинокой комнатѣ, въ тиши ночной онъ молится. Недолго продолжается его молитва, но когда онъ снова встаетъ, то въ немъ произошла удивительная перемѣна; выраженіе его лица смягчилось и стало спокойное, какъ у ребенка, произносящаго на сонъ грядущій: "Отче Нашъ". И однако онъ, безъ сомнѣнія, молился о побѣдѣ, о пораженіи своихъ враговъ, о закрѣпленіи своего престола потоками крови.
Теперь онъ садится въ кресло, протягиваетъ ноги и закрываетъ глаза. Черезъ минуту онъ уже спитъ тихо, мирно, какъ невинный младенецъ. Постоянная привычка искать отдыха во снѣ при всякихъ условіяхъ, на землѣ, въ сѣдлѣ, въ каретѣ, подчинила ему сонъ, какъ раба. Не успѣваетъ онъ закрыть глазъ, какъ уже спитъ.
Сидя въ старомъ креслѣ, съ опущенной головой, съ отвисшимъ подбородкомъ, блѣдными щеками и полуоткрытыми, но неподвижными, стеклянными глазами, онъ казался мертвецомъ. Все его величіе, вся его мощь были только маской, которая служила ему днемъ для господства надъ людьми, а теперь онъ былъ просто слабымъ, истощеннымъ, старымъ человѣкомъ. Волоса его блестѣли сѣдиной, а лобъ былъ испещренъ глубокими морщинами. Вотъ кумиръ, которому поклонялся весь міръ, который залилъ кровью цѣлыя страны, погубилъ тысячи и тысячи людей. И, однако, онъ теперь спалъ тихо, мирно, какъ ребенокъ, словно ничто не мучило его совѣсти.
Все въ комнатѣ тихо. Но вотъ какая-то тѣнь показывается въ отверстіи чердака и неслышно, медленно опускается внизъ по лѣстницѣ.