LVIII.
Sic semper tyrannis.
Наполеонъ стонетъ во снѣ, но не просыпается. Человѣкъ, спустившійся съ лѣстницы, подкрадывается неслышно къ нему, такъ какъ онъ босой, а когда у самаго кресла онъ выпрямляется, то по своему высокому росту и странному дикому виду онъ кажется скорѣе призракомъ, чѣмъ живымъ существомъ. Посѣдѣвшіе волосы висятъ въ безпорядкѣ по его плечамъ, щеки впали отъ голода и болѣзни, ротъ широко открытъ, какъ у лютаго звѣря; поражающее при мерцаніи лампы гигантскими размѣрами его тѣло покрыто лохмотьями; въ рукахъ у него блеститъ большой охотничій ножъ, а глаза злобно сверкаютъ.
Онъ стоитъ передъ Наполеономъ съ ножемъ въ рукѣ и пристально смотритъ на него. Въ этомъ взглядѣ виднѣется пламенная, страстная жажда мести. Онъ наклоняется къ холодной блѣдной щекѣ спящаго и поднимаетъ ножъ.
Въ эту минуту императоръ вздрагиваетъ, но не просыпается; онъ такъ усталъ, что спитъ непробуднымъ сномъ, не подозрѣвая, что смерть такъ близка, что, достигнувъ высшей ступени человѣческаго величія и подчинивъ себѣ государей всего свѣта, онъ могъ въ эту ночь погибнуть подъ ножемъ убійцы.
Въ сосѣдней комнатѣ слышно какое-то движеніе, а подъ окнами раздается крикъ часового: "кто идетъ?"; затѣмъ снова наступаетъ безмолвная тишина.
Убійца продолжаетъ пристально смотрѣть на спящаго. Его взглядъ также неподвиженъ, и лице также блѣдно, какъ черты его жертвы. Онъ вторично подымаетъ ножъ, но подъ самымъ окномъ раздаются шаги часоваго, который какъ бы прислушивается. Черезъ минуту шаги снова удаляются. Все попрежнему тихо.
Какъ спокойно спитъ Наполеонъ! Мерцающій свѣтъ лампы ясно обнаруживаетъ его усталое, истощенное лице, а огонь въ каминѣ заливаетъ красноватымъ блескомъ всю его фигуру. Въ ней теперь нѣтъ никакого величія; это просто слабое, изнуренное человѣческое существо, спящее отъ усталости, какъ простой крестьянинъ послѣ долгой работы. Одна его рука покоится на ручкѣ кресла; она бѣлая, маленькая, какъ у женщины, или ребенка, и, однако, эта самая рука пролила столько крови, подвергла свѣтъ столькимъ бѣдствіямъ.
Чего же ты медлишь, убійца? Столь долго желанная минута настала; ты безумно молилъ Бога и Мадонну Ненависти о томъ, чтобъ твой врагъ, врагъ твоей страны, погибъ отъ твоей руки. Теперь его судьба зависитъ отъ тебя. Ненавистный тебѣ Наполеонъ, который прошелъ съ мечемъ въ рукахъ по всему свѣту, находится подъ лезвеемъ твоего ножа. Помни герцога Энгіенскаго, Пишегрю и Пальма, помни Іену и Ейлау, помни Москву и Березину, помни тысячи и тысячи убитыхъ имъ жертвъ и вонзи ножъ въ его сердце!
Отчего ты колеблешься? Отчего рука твоя дрожитъ, и сердце тревожно бьется? Ты пришелъ сюда, ожидая увидѣть величественную, колоссальную фигуру, въ родѣ той, которая возвышалась въ римскихъ катакомбахъ. Издали Наполеонъ казался неестественнымъ, нечеловѣчнымъ, бездушнымъ колоссомъ, и ты жаждалъ убить этого колосса. Но теперь твоя рука опускается, видя передъ собой слабаго, утомленнаго, спящаго человѣка. Но вспомни о проведенныхъ тобою долгихъ голодныхъ дняхъ и безсонныхъ ночахъ; вспомни о милліонахъ людей, которыхъ онъ гналъ на закланье, какъ агнцевъ, вспомни, что онъ не зналъ жалости, и... убей, убей, убей! Что значитъ жизнь одного человѣка, когда ею будетъ куплены миръ и счастье всего свѣта! Если онъ проснется отъ этого сна, то тѣнь меча снова омрачитъ вселенную, снова смерть, голодъ и огонь будутъ царить на землѣ. Убей, убей, убей!
Спящій снова вздрагиваетъ, его стеклянные глаза полуоткрыты, и голова свѣсилась на одну сторону. Лице его блѣдное, какъ мраморъ, теперь освѣщено странной печальной улыбкой. Онъ что-то шепчетъ, и его маленькая рука нервно сжимаетъ и разжимаетъ пальцы, подобно ребенку, который во снѣ ловитъ бабочку.
Нѣтъ, убійца не можетъ совершить своего кроваваго дѣла. Его жертва окружена очарованнымъ кругомъ, котораго онъ переступить не въ состояніи. Онъ не рожденъ злодѣемъ, и въ его натурѣ нѣтъ слѣдовъ темперамента преступника; его умъ подверженъ безумнымъ вспышкамъ, но его сердце полно любви. Онъ не можетъ убить человѣка, для убійства котораго пришелъ издалека. Онъ не чувствуетъ ненависти къ своему врагу теперь, когда онъ увидѣлъ, какое слабое, смертное существо этотъ врагъ. Онъ также человѣкъ, и Богъ его также создалъ. Быть можетъ, еслибъ онъ не молился передъ сномъ, еслибъ его лице не приняло такого мирнаго, спокойнаго выраженія послѣ молитвы, и онъ не заснулъ бы такъ тихо, какъ ребенокъ, то рука несчастнаго отверженца еще поднялась бы на него. Но онъ не могъ убить человѣка, котораго Богъ осѣнилъ мирнымъ сномъ. Къ тому же, если онъ нарушилъ завѣтъ Божій, проливъ столько крови, то вѣдь и убійство его было бы также противозаконнымъ, безчеловѣчнымъ пролитіемъ крови! Нѣтъ, пусть онъ мирно спитъ, пусть его судьба останется въ рукахъ Божіихъ.
Еще разъ отверженецъ смотритъ на свою жертву и ясно видитъ, что его лицо не свѣтится живымъ пламенемъ любви, а его пожираетъ внутренній огонь неутолимаго самолюбія. Онъ никого никогда не жалѣлъ, но, сохранивъ ему жизнь, существо, столь много пострадавшее но его милости, только предоставляло его роковой судьбѣ.
Положивъ тихо ножъ на полъ, отверженецъ бросилъ послѣдній взглядъ на блѣдное лице своего врага, подкрался неслышными шагами къ окну, открылъ его и выскочилъ на дорогу, гдѣ царила темнота.
Вдали послышались крики, топотъ, выстрѣлы. Наполеонъ открылъ глаза и, вскочивъ съ кресла, сталъ озираться кругомъ, дрожа всѣмъ тѣломъ. Но онъ не замѣтилъ лежавшаго на полу ножа, который нѣсколько минутъ передъ тѣмъ былъ направленъ въ его сердце, и если холодъ пробѣгалъ по его спинѣ, то лишь отъ суевѣрнаго страха, что подобное пробужденіе не предвѣщаетъ счастливаго дня.
Но онъ уже слишкомъ долго спалъ. Вскорѣ должно было наступить утро. Пора на коней! Раздается барабанный бой, онъ садится на лошадь и, предоставленный пожалѣвшимъ его убійцей своей судьбѣ, скачетъ во главѣ своей блестящей свиты навстрѣчу -- Ватерло.