XXXI.
Въ пещерѣ.
Пока его преслѣдователи совѣтывались о томъ, какъ лучше устроить на него облаву, Роанъ Гвенфернъ спокойно оставался въ своемъ убѣжищѣ, не пытаясь бѣжать оттуда. По временамъ онъ прислушивался, но единственные звуки, долетавшіе до него, былъ плескъ моря, наводнявшаго соборъ. Онъ былъ въ полной безопасности, по крайней мѣрѣ, на время, такъ какъ внизу клокотала вода, а сверху никто не могъ достигнуть до него.
Онъ находился въ большой выбитой природой пещерѣ среди гранитной массы и полуосвѣщенной солнечными лучами, проникавшими чрезъ узкое отверстіе. Надъ его головой виднѣлись большіе элиптическіе своды, покрытые красноватымъ мхомъ и черными, какъ сажа, грибами, а по сторонамъ возвышались стѣны, украшенныя завѣсой лишайныхъ растеній, блестѣвшихъ отъ струившихся во многихъ мѣстахъ потоковъ воды. Эта пещера была такъ велика, и въ ней царилъ такой полумракъ, что невозможно было охватить глазомъ ея величины, подобно тому какъ взглядъ теряется подъ сводами воздвигнутыхъ человѣческими руками соборовъ. Воздухъ былъ сырой, холодный; онъ вредно отозвался бы на человѣкѣ болѣе нѣжнаго сложенія, но Роанъ дышалъ имъ безъ всякихъ дурныхъ послѣдствій. Въ одномъ углу пещеры онъ устроилъ себѣ ложе изъ сухаго тростника и теперь лежалъ на немъ. Подлѣ него находились палка птицелова, деревянные башмаки и краюшка чернаго хлѣба, а надъ нимъ въ расщелинѣ стѣны висѣла маленькая жестяная лампа.
Тутъ совершенно въ одиночествѣ и часто въ полномъ мракѣ, онъ провелъ много ночей и спокойно спалъ, какъ ни бушевало море въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него. Онъ привыкъ къ подобной жизни, и на его могучей физической натурѣ нимало не отражалось постоянное существованіе на чистомъ воздухѣ; дѣйствительно, еслибъ его умъ не терзался вѣчнымъ безпокойствомъ, то онъ нисколько бы не измѣнился. Но даже животныя, какой бы силой они ни обладали, худѣютъ подъ вліяніемъ страха и преслѣдованій, поэтому и Роанъ походилъ теперь только на тѣнь того, чѣмъ онъ былъ прежде; его исхудалая фигура, большіе сверкавшіе глаза и блѣдное страдальческое лице напоминали затравленнаго звѣря. Его одежда, бывшая не новой въ минуту бѣгства, превратилась въ лохмотья, среди которыхъ виднѣлось обнаженное тѣло; волоса падали на его плеча безпорядочной массой; борода и усы торчали во всѣ стороны; все его тѣло было покрыто синяками и шрамами отъ полученныхъ ушибовъ во время его скитанія по утесамъ. Одна его нога опухла, и онъ едва могъ ступать на нее.
Мишель Гральонъ былъ правъ, подозрѣвая, что Роанъ питался съѣстными припасами, которые приносила ему старая больная мать. Два или три раза въ недѣлю она тайно доставляла ему пищу, которую приготовляла собственными руками: онъ получалъ эти съѣстные припасы или прямо изъ ея рукъ, или по веревкѣ, спущенной съ вершины утесовъ. Безъ помощи матери онъ положительно умеръ бы съ голода, такъ какъ невозможно было физически существовать на молюскахъ и креветахъ, которыхъ онъ собиралъ на морскомъ берегу.
Въ настоящую минуту онъ находился въ пещерѣ не одинъ. Коза Янедикъ безпокойно ходила вокругъ него, держась на приличномъ разстояніи отъ отверстія, по которому только что былъ данъ страшный залпъ. Отъ времени до времени она подходила къ нему и терлась мордой объ его руку, какъ бы спрашивая объясненія неожиданно разыгравшейся поразительной сцены.
Посѣщенія козой убѣжища ея хозяина были постоянныя, не менѣе одного раза въ день; она случайно нашла его, странствуя по утесамъ, а потомъ ея визиты все болѣе и болѣе учащались. Они приносили большое утѣшеніе Роану, который чувствовалъ себя въ ея присутствіи не одинокимъ. Къ тому же она служила ему тайнымъ средствомъ сообщенія съ матерью, и ея густая шерсть не разъ скрывала вѣсточки.
Прошло около часа послѣ ухода Пипріака съ его отрядомъ; Роанъ всталъ и вышелъ изъ пещеры. Все было тихо; зеленая вода наполняла соборъ, и какой-то тюлень быстро кружился на ея поверхности, тщетно отыскивая сухаго пристанища въ его стѣнахъ.
До сихъ поръ Роанъ ощущалъ гордое самодовольство, сознавая, что онъ успѣшно сопротивляется непреодолимой силѣ. Слабый, одинокій онъ возсталъ противъ Наполеона, бросилъ ему перчатку и позвалъ себѣ на помощь землю и море; первой онъ сказалъ: скрой меня", а послѣднему, "охраняй меня". Тотъ и другой зовъ не оказались тщетными. Правда онъ пострадалъ отъ этой борьбы, такъ какъ всѣ возстающіе противъ силы должны пострадать, но пока еще онъ не подвергся ничему, кромѣ естественныхъ въ его положеніи непріятностей. Онъ повиновался голосу своей совѣсти и былъ доволенъ, такъ какъ считалъ, что этотъ голосъ выражалъ волю Божію.
Въ эти мрачные дни мысль о Марселлѣ тревожила и утѣшала его: тревожила потому, что она, повидимому, болѣе его не любила, приняла сторону его враговъ и считала его измѣнникомъ и трусомъ, а утѣшала по той причинѣ, что онъ постоянно вспоминалъ объ ихъ прежней любви и каждую ночь видѣлъ ее во снѣ. Но, все-таки, ясно было, что онъ лишился ея навсегда. Онъ избралъ долю отверженцевъ, которые отрекаются отъ всего міра и влекутъ свое несчастное существованіе вдали отъ родныхъ, друзей, дома, отечества. Отрекаясь отъ Наполеона, онъ совершилъ въ лицѣ людей еще большее преступленіе, чѣмъ еслибъ онъ отрекся отъ Бога, такъ какъ Богъ былъ далеко, а могучая рука Наполеона тяготѣла надъ всѣми. Единственная его надежда была на природу и на самого себя, а въ крайности онъ могъ умереть.
Съ каждымъ днемъ, съ каждымъ часомъ, онъ все болѣе и болѣе ненавидѣлъ войну и оправдывалъ свой живой протестъ противъ нея. Даже еслибъ теперь было мыслимо его примиреніе съ Наполеономъ подъ условіемъ, чтобъ онъ поступилъ въ его армію, то онъ еще мужественнѣе отказался бы отъ этого, чѣмъ прежде, такъ какъ съ усиленіемъ въ его душѣ увѣренности въ своей правотѣ, росло и физическое отвращеніе къ войнѣ. Въ одиночествѣ и мракѣ своего убѣжища онъ вызывалъ передъ собой страшные призраки войны; все, что онъ читалъ, или о чемъ онъ думалъ, принимало живые образы, которые носились вокругъ него, наполняя его сердце ужасомъ и отчаяніемъ.
Въ концѣ концовъ, надо сознаться, что Роанъ въ извѣстномъ смыслѣ былъ трусомъ и ощущалъ то нервное содроганье всего внутренняго существа, которое составляетъ характеристическую черту трусости. Его впечатлительная натура была такъ чутка, что въ своей отдаленной пещерѣ онъ чувствовалъ смрадъ поля битвы, усѣяннаго мертвыми тѣлами, слышалъ стоны раненыхъ, видѣлъ слезы вдовъ и сиротъ, однимъ словомъ, переживалъ всѣ ужасы войны. Каждый человѣкъ имѣетъ въ глубинѣ сердца свой Дантовскій адъ, и Роанъ Гвенфернъ не представлялъ исключенія.
Спустя нѣсколько времени, вода стала медленно удаляться изъ собора, и Роанъ внимательно слѣдилъ за тѣмъ, какъ постепенно осушались гранитныя глыбы. Теперь онъ началъ обдумывать всѣ шансы на дальнѣйшую свою безопасность. Конечно, до пещеры можно было добраться, но съ большимъ трудомъ и съ большой опасностью, особенно для человѣка съ оружіемъ въ рукахъ. Къ тому же его преслѣдователи могли только проложить себѣ дорогу къ его убѣжищу одинъ за другимъ. Положительно пещера была неприступной, пока онъ находился насторожѣ.
Между тѣмъ Янедикъ покинула своего хозяина и стала спокойно подыматься на вершину утесовъ. Ея путь сначала шелъ по той же тропинкѣ, по которой недавно пробирался Роанъ, а потомъ ей пришлось лѣзть, какъ мухѣ, по отвѣсной стѣнѣ. Наконецъ, ни разу не спотыкнувшись, она исчезла изъ виду.
Небо заволоклось тучами, и пошелъ дождь. Роанъ не обращалъ на это вниманія тѣмъ болѣе, что дождь былъ теплый. Онъ стоялъ въ отверстіи пещеры и смотрѣлъ, какъ вода убываетъ, прислушивался къ стуку дождя о гранитъ, къ завываніямъ вѣтра. Наконецъ полъ въ соборѣ совершенно просохъ, и только оставшіяся по угламъ лужи напоминали о томъ, что тутъ недавно было море.
Неожиданно до ушей Роана долетѣли отдаленные звуки человѣческихъ голосовъ. Его преслѣдователи возвращались. Онъ спокойно ушелъ въ пещеру.
Пипріакъ и его жандармы теперь явились не одни, а въ сопровожденіи большой толпы встревоженныхъ мужчинъ и женщинъ. Не смотря на всѣ усилія сержанта отогнать ихъ, они слѣдовали за нимъ, и когда онъ вошелъ въ соборъ, то около шестидесяти, или восьмидесяти человѣкъ ринулись туда за нимъ.
Оставаясь въ темнотѣ и невидимый для лицъ, бывшихъ внизу, Роанъ могъ вполнѣ разсмотрѣть эту разношерстную группу, состоявшую изъ жандармовъ съ ружьями и поселянъ въ ихъ пестрой одеждѣ. Но вдругъ сердце его дрогнуло: онъ увидалъ впереди всѣхъ Марселлу, которая спокойно смотрѣла на верхъ. Онъ ясно различалъ ея блѣдное лицо, въ чепцѣ шафраннаго цвѣта, и блескъ ея большихъ глазъ. Зачѣмъ она явилась сюда? Неужели для того, чтобъ увидѣть, какъ его схватятъ, а, можетъ быть, убьютъ?
Долго стоялъ Пипріакъ въ тревожномъ раздумьи, прежде чѣмъ предпринять что нибудь противъ затравленнаго звѣря. Онъ самъ не думалъ пробраться въ пещеру и тщетно предлагалъ это сдѣлать всѣмъ, въ томъ числѣ и Мишелю Гральону.
-- Ей, дезертиръ!-- кричалъ онъ, внѣ себя отъ гнѣва:-- выходи! Слышишь!
Отвѣта не было.
-- Проклятіе!-- продолжалъ сержантъ:-- неужели онъ бѣжалъ?
-- Это невозможно,-- отвѣчалъ Мишель Гральонъ:-- если онъ не призракъ, то онъ здѣсь.
-- А кто можетъ поручиться, что онъ не призракъ,-- воскликнулъ Пипріакъ.-- Ты, рыбакъ, оселъ. Еслибъ только у насъ была лѣстница! Ей дезертиръ, Роанъ Гвенфернъ!
Только эхо повторило его слова. Поселяне посматривали другъ на друга съ улыбкой, а Марселла мысленно молилась, совершая крестное знаменіе.