XXXIX.
Мадонна Ненависти.
Осень 1813 года была мрачной, бурной годиной; на землѣ происходила чудовищная борьба между императорами и королями, между многочисленными враждебными арміями, а на небѣ боролись черныя тучи, наводняя дождемъ почву, пропитанную кровью. И на землѣ и на небѣ не было просвѣта.
Среди этой общей бури, и физической и политической, Наполеонъ быстро ретировался къ предѣламъ Франціи; передъ нимъ виднѣлись изумленныя, испуганныя лица его соотечественниковъ, за нимъ слышались гнѣвные крики враговъ; съ каждымъ шагомъ его положеніе становилось отчаяннѣе. А между тѣмъ, по свидѣтельству очевидцевъ, онъ былъ спокоенъ; его лицо было безчувственное, хладнокровное. Его не преслѣдовали призраки пятидесяти тысячъ французовъ, погибшихъ въ Лейпцигѣ, а если и преслѣдовали, то онъ отгонялъ ихъ отъ себя. Но зато его окружали, тревожили и тяготили призраки живыхъ голодныхъ, обезумѣвшихъ французовъ, призраки прежней его славы и могущества. Такимъ образомъ онъ достигъ Эрфурта, гдѣ еще недавно предсѣдательствовалъ на памятномъ конгрессѣ государей. Все теперь измѣнилось, и онъ самъ видѣлъ, что наступило начало конца, что кровавая волна, набѣжавшая на Европу, пошла на убыль, оставляя за собой массы труповъ и обломковъ престоловъ. Всѣ силы земныя мало-по-малу покидали его, и онъ, словно лютая смерть на бѣломъ конѣ шелъ на встрѣчу своего злого рока, а надъ нимъ витала, какъ всегда среди окружавшихъ его призраковъ, страшная тѣнь меча.
25 октября, по словамъ одного изъ современниковъ, онъ выѣхалъ изъ Эрфурта "въ такую же бурю физическую, какъ та, которая клокотала въ политическомъ мірѣ".
Мрачно, бурно было и въ отдаленной Бретани, на морскомъ берегу, въ окрестностяхъ уединеннаго Кромлэ. Свинцовыя тучи заволакивали небо, дождь лилъ ливмя, и соленыя морскія брызги заносились вѣтромъ на разстояніе многихъ милей отъ берега. Кромлэ дрожалъ на своихъ твердыхъ устояхъ, и подъ нимъ грохотала невидимая, подземная рѣка.
Однажды вечеромъ, въ темнотѣ, медленно пробиралась по равнинѣ, простирающейся къ сѣверу изъ Кромлэ, одинокая человѣческая фигура. Она направляла свои шаги къ селенію, которое еще отстояло на нѣсколько миль и скрывалось отъ глазъ облаками дождя и морской пѣны, которыя неистово кружилъ въ воздухѣ вѣтеръ, бушевавшій весь день, а теперь перешедшій въ ураганъ.
Это былъ старикъ; одежда на немъ была крестьянская, а за спиной виднѣлся мѣшокъ, какъ у нищихъ; онъ едва подвигался отъ вѣтра и непогоды, тяжело опираясь на дубовый посохъ.
При каждомъ его шагѣ буря усиливалась, и темнота становилась непроницаемѣе; онъ шелъ словно среди нависшихъ тучъ. По временамъ мимо него проносилась, какъ бы призракъ, устрашенная скотина, искавшая убѣжища, или передъ нимъ тускло свѣтились мокрые друидскіе камни. Наконецъ онъ остановился въ колебаніи; въ ушахъ у него раздавался словно отдаленный шумъ волнъ. Онъ посмотрѣлъ по сторонамъ и увидѣлъ въ двухъ шагахъ отъ себя, среди уединенной равнины, какое-то зданіе, мрачно выглядывавшее изъ туманной мглы. Съ радостью направлился онъ къ нему и черезъ минуту стоялъ передъ его дверью.
Зданіе было полуразрушенное; почернѣвшія отъ времени стѣны и часть крыши сохранились въ прежнемъ видѣ, но дверь и окна исчезли, быть можетъ, отъ насильственнаго прикосновенія человѣческихъ рукъ во время революціи. На переднемъ фасадѣ виднѣлась надпись: "Notre Dame de la Haine" (Мадонна Ненависти).
Странникъ вздрогнулъ, но потомъ съ странной улыбкой вошелъ въ часовню и, опустившись на каменную скамью у самой двери, сталъ осматривать ея внутренность. Дѣйствительно это была часовня, но заброшенная и никогда, повидимому, не посѣщаемая богомольцами. Такихъ часовенъ не мало въ Бретани и до сихъ поръ; онѣ служатъ живымъ доказательствомъ, до чего можетъ дойти религія въ минуты дикаго, безумнаго фанатизма. Въ сущности и эта часовня не была всѣми покинута, какъ казалось по внѣшнему ея виду; напротивъ, сюда являлись мужчины и женщины въ минуты отчаянія и тутъ выливали свою накипѣвшую злобой душу, осыпая проклятіями своихъ враговъ. Всѣ они молили Мадонну Ненависти отомстить за нихъ и послать смерть ненавистному существу "втеченіе года". Такъ видоизмѣнилась въ ихъ сердцѣ, переполненномъ мрачными человѣческими страстями, свѣтлая, вселюбящая христіанская вѣра, и эта Мадонна Ненависти была имъ дороже, милѣе Мадонны Любви!
Въ часовнѣ было темно, и чрезъ отверстіе въ крышѣ, а также сквозь окно безъ рамы, дождь безжалостно барабанилъ по изуродованной каменной статуѣ Мадонны; она стояла на своемъ пьедесталѣ въ томъ мѣстѣ, гдѣ нѣкогда возвышался престолъ, и была до того грубо сдѣлана, до того искалѣчена временемъ и человѣческой рукой, что едва походила на изображаемый ею священный предметъ. И, однако, она не потеряла своей таинственной силы, или, по крайней мѣрѣ, не изсякла вѣра въ ея таинственную силу; у ея подножія виднѣлась груда приношеній, состоявшихъ изъ четокъ, бусъ, бронзовыхъ и мѣдныхъ медальоновъ, даже лентъ и остатковъ человѣческой одежды. Одинъ изъ медальоновъ былъ совершенно новый, и горе тому человѣку, волоса котораго находились въ немъ, если Мадонна Ненависти вняла молитвѣ той, которая принесла его сюда.
Полъ часовни былъ вымощенъ, но немногіе изъ камней оставались на мѣстѣ. Всюду росла сорная трава, насыщенная дождемъ, а вокругъ статуи Мадонны бурьянъ достигъ такой высоты, что почти скрывалъ ее, хотя спереди сохранилась плита, на которой преклоняли колѣна странные поклонники этой чудовищной святыни.
Взглянувъ во внутренность часовни и тяжело вздохнувъ, старикъ вынулъ изъ своего мѣшка кусокъ хлѣба. Но не успѣлъ онъ утолить своего голода, какъ услышалъ вблизи словно человѣческій стонъ. Онъ вперилъ глаза въ окружавшую темноту и съ трудомъ разглядѣлъ фигуру, лежавшую на плитѣ передъ статуей Мадонны.
Это былъ человѣкъ, но по его неподвижной позѣ онъ казался или спящимъ, или въ обморокѣ; дождь безжалостно мочилъ его спину, а онъ лежалъ навзничь и тихо стоналъ, или бормоталъ что-то. Нельзя было представить себѣ болѣе несчастнаго существа: лохмотья едва покрывали его нагое тѣло; нечесанные волоса въ безпорядкѣ висѣли по его плечамъ.
Старикъ подошелъ къ нему и дотронулся до его плеча. Онъ вскочилъ, какъ ужаленный, и налитые кровью глаза его такъ дико, такъ безсознательно сверкали на блѣдномъ, испитомъ лицѣ, что старикъ невольно отшатнулся.
-- Роанъ!-- промолвилъ онъ шепотомъ.-- Роанъ Гвенфернъ!
Руки несчастнаго, яростно поднятыя въ самозащиту, опустились въ безсильномъ отчаяніи. Лице его уже болѣе не выражало звѣрской злобы, но смотрѣло также безсознательно. Однако онъ промолвилъ:
-- Учитель Арфоль!
Дѣйствительно это былъ странствующій учитель, мало измѣнившійся, хотя еще болѣе сѣдой и печальный. Онъ схватилъ обѣими руками правую руку Роана и нѣжно посмотрѣлъ на него. Прошло нѣсколько минутъ, и никто не промолвилъ ни слова. Наконецъ учитель Арфоль воскликнулъ:
-- Ты живъ! Ты живъ! Всѣ говорили, что ты умеръ, но я не вѣрилъ и надѣялся. Слава Богу, ты живъ!
Однако едва ли можно было славить Бога за сохраненіе жизни въ такомъ видѣ. Лучше смерть, чѣмъ такое существованіе. На всѣхъ гонимыхъ существъ тяжело смотрѣть, но нѣтъ страшнѣе зрѣлища, какъ лице затравленнаго человѣка.
-- Я шелъ въ Кромлэ и завернулъ сюда, чтобы укрыться отъ бури,-- продолжалъ старикъ:-- кто бы могъ подумать, что я увижу здѣсь тебя. Это дурное мѣсто, и приходящіе сюда -- дурные люди. Что ты дѣлалъ тутъ, Роанъ? Ты молился Мадоннѣ Ненависти?
-- Да,-- отвѣчалъ Роанъ, поднимая глаза, дотолѣ устремленные на землю.
-- Ты много выстрадалъ, и твои враги безжалостны. Да поможетъ тебѣ Богъ, мой бѣдный Роанъ.
-- Я надѣюсь не на Бога, а на нее!-- произнесъ юноша съ какой-то презрительной, безумной улыбкой.-- Если она мнѣ не поможетъ, то значитъ никто надо мной не сжалится. Я часто здѣсь молюсь и призываю проклятія на голову Наполеона. О, Мадонна!-- воскликнулъ онъ, простирая руки къ статуѣ:-- Мадонна Ненависти! Услыши мой голосъ и изведи его въ теченіе года.
Онъ весь дрожалъ отъ дикой ярости, и еслибъ старикъ не схватилъ его за плечи, то онъ снова распростерся бы на каменной плитѣ.
-- Сядемъ и поговоримъ,-- сказалъ учитель:-- у меня есть хлѣбъ и красное вино; поѣдимъ, выпьемъ и поговоримъ, какъ въ старину. Я принесъ новости.
Что-то въ тонѣ Арфоля подѣйствовало смягчающимъ образомъ на Роана, и онъ молча повиновался. Они сѣли на каменную скамейку у входа въ часовню. Мракъ былъ непроницаемѣе прежняго, и вѣтеръ дулъ, какъ никогда, но дождь миновалъ. Мало-по-малу несчастный юноша успокоился. Послѣ многихъ просьбъ старика онъ поѣлъ хлѣба и выпилъ вина. Щеки его покрылись румянцемъ и онъ сталъ тихимъ, послушнымъ, какъ дитя.
Постепенно учитель вывѣдалъ у него всѣ подробности его положенія. Проблуждавъ нѣсколько дней по уединенной равнинѣ, онъ снова вернулся въ пещеру св. Гильда и оттуда явился въ часовню, жаждая помолиться Мадоннѣ Ненависти.
-- Если меня опять станутъ осаждать,-- прибавилъ онъ:-- то я уйду изъ пещеры такимъ путемъ, котораго никто не знаетъ. Вамъ извѣстна эта пещера, но я одинъ изслѣдовалъ всѣ ея закоулки. Когда я убилъ Пипріака, то мнѣ сдѣлалось невыносимо оставаться въ ней; его призракъ меня постоянно преслѣдовалъ, въ особенности ночью. Страшно убить человѣка, да еще друга своего отца. Наконецъ, въ одну бурную ночь я не могъ болѣе выносить зрѣлища этого преслѣдующаго меня призрака и, выбивъ кремнемъ огонь, зажегъ свой факелъ, держа который въ рукахъ я сталъ ходить взадъ и впередъ по пещерѣ. Тутъ впервые я замѣтилъ въ самомъ темномъ углу пещеры отверстіе, въ которое проникнуть можно только ползкомъ; я на четверенькахъ пролѣзъ въ него и очутился въ другой пещерѣ, почти столь же большой, какъ первая. Тогда я сказалъ себѣ: "Пусть они снова приходятъ; меня здѣсь никто не найдетъ". Но этого мало; я потомъ нашелъ, что утесы всѣ изрыты длинными проходами, ведущими въ нѣдра земли.
-- То же самое существуетъ въ Лавеленѣ,-- сказалъ учитель Арфоль,-- тамъ также никто не изслѣдовалъ вполнѣ пещеръ, которыя, говорятъ, высѣчены въ утесахъ римлянами.
Роанъ ничего не отвѣчалъ, и на него какъ бы снова нашелъ столбнякъ. Наконецъ послѣ долгаго молчанія онъ посмотрѣлъ въ окно и спокойно сказалъ:
-- Дождь прошелъ, и луна свѣтитъ.
Дѣйствительно дождь прекратился, и между черными тучами виднѣлась луна, но вѣтеръ свирѣпствовалъ болѣе прежняго, и буря не унималась.
-- Что-жъ ты теперь будешь дѣлать?-- спросилъ учитель Арфоль:-- я не могу тебѣ ничѣмъ помочь. Я старъ и бѣденъ. У тебя нѣтъ другихъ друзей?
-- Да одинъ, Янъ Горонъ. Если-бъ не онъ, я давно бы умеръ отъ голода.
-- Да вознаградитъ его Господь.
-- Три раза со времени смерти Пипріака, Янъ скрылъ запасъ пищи подъ Друидовымъ камнемъ, на полянѣ весенняго праздника; благодаря ему и моей матери, я этимъ путемъ получаю не только пищу, но смоляные факелы и масло для лампочки.
-- Господь не оставилъ тебя до сего времени и подкрѣпилъ твои силы,-- произнесъ учитель Арфоль, взявъ Роана за обѣ руки:-- не унывай, есть надежда на лучшіе дни. Произошла большая битва, и Наполеонъ разбитъ.
При одномъ имени Наполеона глаза юноши снова дико засверкали, и онъ простеръ руки къ статуѣ Мадонны.
-- Носятся слухи,-- продолжалъ учитель,-- что Наполеона взяли въ плѣнъ, а нѣкоторые увѣряютъ, что онъ наложилъ на себя руки, но во всякомъ случаѣ достовѣрно, что онъ разбитъ на-голову и ретируется къ предѣламъ Франціи. Наконецъ, весь свѣтъ возсталъ противъ него.
Спустя часъ они оба вышли изъ часовни.
-- Я пойду въ домъ твоего дяди,-- сказалъ Арфоль,-- и увижу Марселлу,-- передать ей что нибудь отъ тебя?
-- Скажите ей, чтобы она ухаживала за моей матерью,-- отвѣчалъ Роанъ дрожащимъ голосомъ: -- у бѣдной старухи теперь никого не осталось, кромѣ нея.
Они поцѣловались, и старикъ тихо пошелъ по направленію къ Кромлэ. Роанъ стоялъ въ дверяхъ часовни, пока не скрылась вдали фигура учителя, а потомъ онъ также, но бѣгомъ, удалился изъ роковаго храма Мадонны Ненависти.