XXXVIII.
Жертва приступа.
Когда осаждающіе вернулись въ соборъ послѣ отлива, то нашли трупъ Пипріака у самыхъ воротъ, куда его смыла вода. Не безъ страха они еще разъ подставили къ стѣнѣ лѣстницы и полѣзли къ пещерѣ. Но теперь они не встрѣтили никакого сопротивленія и, обыскавъ всю пещеру, не нашли въ ней никого. Очевидно, Роанъ, испуганный совершеннымъ преступленіемъ, бѣжалъ, куда, они не знали, и въ сущности теперь это ихъ нимало не интересовало, такъ какъ все ихъ вниманіе было сосредоточено на неожиданной смерти Пипріака.
Между тѣмъ наступила утренняя заря, и буря стихла. Жандармы, окруженные толпой поселянъ, вынесли на рукахъ тѣло своего начальника изъ собора, и печальная процессія двинулась по лѣстницѣ св. Трифина и по зеленой полянѣ къ селенію. Не смотря на всѣ его недостатки, сержанта всѣ любили, а потому роковая катастрофа, окончившая такъ внезапно его жизнь, возбудила всеобщее сожалѣніе, и всѣ, сопровождавшіе его мертвое тѣло, были чрезвычайно грустны, мрачны.
Достигнувъ кабачка въ Кромлэ, жандармы внесли въ кухню свою ношу и положили ее на большой деревянный столъ; одинъ изъ нихъ снялъ съ себя шинель и покрылъ ею не только туловище, но и блѣдное, забрызганное кровью лицо покойника. Бѣдный Пипріакъ! Какъ часто въ этой кухнѣ онъ пилъ вино, курилъ трубку и полупьяный любезничалъ съ рыжей служанкой Ивонной. Теперь уже все это кончено навсегда.
Вскорѣ кабачекъ наполнился народомъ, такъ какъ вѣсть о случившемся быстро распространилась повсюду, и въ числѣ другихъ явился патеръ. Блѣдный, какъ полотно, онъ опустился на колѣни и произнесъ безмолвную молитву. Потомъ онъ всталъ и спросилъ у жандармовъ:
-- А Роанъ гдѣ? Его взяли?
-- Нѣтъ, и его никогда не возьмутъ живымъ,-- отвѣчалъ жандармъ Пьеръ: -- мы обыскали пещеру и всѣ окрестные утесы, но все тщетно. Его охраняетъ самъ дьяволъ.
Одобрительный гулъ пробѣжалъ въ толпѣ.
-- Какъ все это случилось?-- спросилъ снова патеръ: -- вы хотѣли его схватить, и онъ убилъ Пипріака въ самозащитѣ, не правда ли?
Всѣ жандармы наперерывъ стали разсказывать, какъ дьяволы, которымъ продалъ душу Роанъ, энергично ему помогали защищаться и бросали на осаждающихъ такія громадныя гранитныя глыбы, которыя были бы не подъ силу простому смертному. Этотъ разсказъ былъ встрѣченъ общимъ сочувствіемъ, потому что онъ вполнѣ соотвѣтствовалъ суевѣрію поселянъ и удовлетворительно объяснялъ столь продолжительную борьбу вооруженнаго отряда съ однимъ человѣкомъ.
Въ числѣ послѣднихъ лицъ, явившихся въ кабачекъ, былъ старый капралъ, съ оставшимися у него Маккавеями.
-- Упокой, Господи, его душу, онъ былъ храбрый человѣкъ,-- сказалъ ветеранъ:-- онъ исполнилъ свой долгъ въ отношеніи императора, и милосердый Господь его вознаградитъ.
-- Къ тому же,-- прибавилъ патеръ въ полголоса:-- онъ погибъ въ честномъ бою, все равно что на полѣ брани.
-- Нѣтъ,-- воскликнулъ капралъ твердымъ голосомъ: -- это не такъ. Онъ былъ измѣннически убитъ трусомъ и шуаномъ, котораго Господь покараетъ за его преступленія. Я это говорю, хотя онъ мнѣ, увы, и родственникъ.
-- Конечно,-- отвѣчалъ патеръ, грустно качая головой.-- Все это произошло отъ его сопротивленія волѣ императора, но онъ защищалъ свою жизнь, и еслибъ не убилъ Пипріака, то его схватили бы и подвергли смерти. Къ тому же это была борьба неравная: онъ былъ одинъ, а ихъ много.
-- Онъ не одинъ, а за него стоитъ тысяча чертей,-- воскликнули нѣсколько жандармовъ.
-- Онъ былъ не правъ съ самаго начала,-- продолжалъ философствовать патеръ:-- одинъ человѣкъ не можетъ перевернуть весь свѣтъ по своему, хотя бы весь свѣтъ и ошибался; долгъ всякаго повиноваться Богу, закону, императору. Онъ не хотѣлъ исполнить своего прямого долга, и вотъ онъ пролилъ кровь ближняго, а за это рано, или поздно Господь всегда покараетъ.
Слушавшая его толпа крестилась съ лихорадочной дрожью, и никому не приходила въ голову мысль, что Роанъ Гвенфернъ въ глазахъ неба былъ такимъ же убійцей, какъ всѣ, принимающіе участіе въ войнѣ, съ той только разницей, что онъ дѣйствовалъ одинъ и только защищался, а войска дерутся на войнѣ въ числѣ десятковъ и сотенъ тысячъ людей. Но такова человѣческая справедливость, и тѣ самые люди, которые поклонялись Наполеону, какъ великому генію, чуть не божеству, отворачивались отъ Роана, какъ отъ гнуснаго преступника.
Въ это самое время Марселла сидѣла въ хижинѣ вдовы Гвенфернъ и тщетно старалась ее утѣшить.
-- Это все правда, тетя Лоиза,-- говорила она, заливаясь слезами:-- Пипріакъ убитъ, и его тѣло принесли въ кабачекъ, но Роанъ еще живъ. Онъ убилъ Пипріака.
-- Что-жъ ему было дѣлать?-- отвѣчала старуха, всхлипывая:-- онъ долженъ же былъ защищаться.
-- Но теперь никто не будетъ сожалѣть о немъ, такъ какъ его руки обагрены кровью; никто его не пріютитъ и не дастъ ему куска хлѣба. Чтобъ примириться съ Богомъ, ему необходимо сдаться властямъ и очистить свою душу покаяніемъ.
-- Такъ ли, Марселла?
-- По крайней мѣрѣ, такъ всѣ говорятъ, даже отецъ Роланъ, при всей его добротѣ. Но я увѣрена, что это неправда, что онъ не убійца.
-- Конечно, это не правда. Виноваты его преслѣдователи, а не онъ, бѣдный мальчикъ. Господь его проститъ за то, что онъ убилъ ближняго въ самозащитѣ и въ безумномъ порывѣ.
Но, не смотря на убѣжденіе въ невиновности Роана, обѣ женщины признавали, что убить представителя великаго императора было святотатствомъ, и что къ человѣку, совершившему такое преступленіе, какъ бы оно ни оправдывалось обстоятельствами, люди не могли чувствовать никакой жалости. Съ этой минуты Роанъ становился навсегда отверженцемъ, и ничья рука не протянулась бы къ нему для оказанія помощи.
Пока онѣ обѣ горевали и плакали, въ хижину вошелъ Янъ Горонъ и объяснилъ, что, не смотря на всѣ поиски, не могутъ отыскать Роана, который во время переполоха въ предыдущую ночь бѣжалъ и, вѣроятно, нашелъ новое невѣдомое еще убѣжище.
-- Я слышалъ и другія новости,-- сказалъ молодой человѣкъ, желая перемѣнить разговоръ.-- Саксонскій король измѣнилъ императору, и французская армія стянута къ Лейпцигу. Нѣкоторые увѣряютъ, что счастье, наконецъ, отвернулось отъ императора, и что всѣ короли отвернулись отъ него. Конечно, онъ привыкъ глотать за завтракомъ съ полдюжины королей и, по всей вѣроятности, теперь сдѣлаетъ то же.
Въ другое время подобныя вѣсти взволновали бы Марселлу, но въ настоящую минуту онѣ потеряли для нея всякій интересъ. Судьба Франціи и Наполеона совершенно стушевывалась въ ея глазахъ передъ ея личнымъ горемъ. Но, все-таки, она пожала плечами при одной мысли, что императоръ могъ потерпѣть пораженіе, и сказала:
-- Вы говорите, наша армія теперь въ Лейпцигѣ; тамъ находятся, значитъ, Хоель и Гильдъ. Мы получили отъ нихъ письмо на прошедшей недѣлѣ. Они оба здоровы и невредимы, хотя три раза были въ огнѣ. Они близко видѣли императора и находятъ, что онъ очень постарѣлъ. Какъ жаль, что Роанъ не съ ними и не служитъ здравымъ, невредимымъ великому императору.
Она горько зарыдала, и вдова Гвенфернъ вторила ея рыданіямъ.
Наступила ночь, мрачная, бурная; вѣтеръ, утихшій днемъ, снова дико завывалъ, и на морѣ разразилась буря, какъ наканунѣ. Маленькая хижина матери Роана содрогалась отъ сильныхъ порывовъ вѣтра, а проливной дождь стучалъ въ окна. Марселла осталась ночевать у бѣдной старухи и послала домой вѣсточку, что она не вернется раньше утра.
Торфъ подъ очагомъ почти весь сгорѣлъ, и хижина освѣщалась только маленькой лампой, висѣвшей съ потолка. Обѣ женщины сидѣли, близко прижавшись другъ къ другу, и то молча плакали, то шепотомъ изливали свое горе, чувствуя, что весь міръ былъ противъ нихъ. Неожиданно среди завываній вѣтра и проливнаго дождя послышался стукъ въ окно.
Марселла вскочила. Стукъ повторился и на этотъ разъ въ дверь, которая была заперта.
-- Откройте,-- произнесъ голосъ, который болѣзненно откликнулся въ сердцахъ старухи и молодой дѣвушки.
Первая поднялась, блѣдная, какъ смерть, а Марселла подбѣжала къ двери и отворила ее.
Въ хижину быстро, безмолвно вошелъ человѣкъ. Обѣ женщины знали, кто онъ, прежде чѣмъ взглянули на него, прежде чѣмъ схватили его за руки. Сердце инстинктивно подсказало имъ, что это было существо, которое онѣ любили болѣе всего на свѣтѣ.
Не теряя головы, Марселла заперла дверь и опустила занавѣсъ на окнѣ, а Роанъ приблизился къ едва пылавшему подъ очагомъ огню. Въ лохмотьяхъ, полуобнаженный, весь мокрый и забрызганный грязью, съ растрепанными волосами, потухшимъ взглядомъ, съ блѣдными впавшими щеками, онъ дико озирался кругомъ.
-- Хлѣба,-- произнесъ онъ, наконецъ, глухо, вмѣсто всякаго привѣтствія.
Обѣ женщины, смотрѣвшія на него съ безмолвнымъ ужасомъ, вспомнили теперь, что онъ умиралъ съ голоду. Марселла быстро принесла пищи и поставила противъ него; онъ набросился на нее, какъ дикій звѣрь. Тутъ материнское сердце не выдержало; несчастная опустилась на колѣни подлѣ сына и, схвативъ его лѣвую руку, стала покрывать ее поцѣлуями.
-- Дитя мое, дитя мое,-- лепетала она, всхлипывая.
Но Роанъ не обращалъ на нее никакого вниманія; онъ думалъ только о пищѣ, видѣлъ только пищу, и лишь когда онъ выпилъ водки, которую принесла Марселла, онъ какъ бы впервые узналъ ее.
-- Это ты, Марселла,-- промолвилъ онъ глухимъ голосомъ.
Она ничего не отвѣчала, но глаза ея были полны слезъ.
-- Я умиралъ съ голоду и пришелъ поѣсть,-- продолжалъ Роанъ съ дикимъ хохотомъ:-- жандармы теперь заняты другимъ и не придутъ, а если и придутъ, то я готовъ ихъ встрѣтить. Вы слышали о Пипріакѣ? Старый дуракъ получилъ свой расчетъ, вотъ и все. Ну, ужъ ночка!
Его голосъ звучалъ такъ странно, такъ безсознательно, что обѣ женщины невольно содрогались.
-- А ты все попрежнему красавица,-- произнесъ онъ снова, смотря на Марселлу.-- Впрочемъ ты не голодаешь. Если бы не этотъ проклятый голодъ, то мнѣ жилось бы очень весело. Но теперь, посмотри, на мнѣ только кожа и кости. Если бы ты встрѣтила меня на чистомъ воздухѣ, то приняла бы за призрака. Я вижу, что и теперь я пугаю тебя, Марселла. Боже мой, ты меня боишься!
-- Нѣтъ, Роанъ, я тебя не боюсь,-- отвѣчала молодая дѣвушка, заливаясь слезами.
Онъ пристально посмотрѣлъ на нее и схватился рукой за свое сердце.
-- Скажи,-- промолвилъ онъ: -- зачѣмъ ты такъ нехорошо смотришь на меня? Развѣ ты ненавидишь меня теперь?
-- Нѣтъ, нѣтъ. Богъ съ тобой!
Она опустилась на колѣни рядомъ со старухой, и пока послѣдняя цѣловала его лѣвую руку, Марселла схватила правую и припала къ ней лбомъ. Онѣ обѣ плакали, а онъ сидѣлъ, какъ бы очарованный, не зная, былъ ли онъ на яву, или во снѣ. Неожиданно онъ вырвалъ свои руки и громко произнесъ:
-- Вы съ ума сошли. Вы не знаете, до кого вы прикасаетесь, кого вы ласкаете? Я убійца. Люди и самъ Богъ противъ меня. Я убилъ Пипріака, стараго товарища моего отца. Ахъ, если бы вы видѣли его трупъ! Страшно вспомнить, какъ камень раздавилъ ему грудь. Я убилъ старика, а отецъ мой такъ любилъ его!
Онѣ рыдали сильнѣе прежняго и еще ближе прижимались къ нему; руки его были мокры отъ ихъ слезъ. Сердце отверженца смягчилось, и глаза его стали влажными. Онъ крѣпко обнялъ ихъ и промолвилъ:
-- Мама! Марселла! Вы не боитесь меня, не питаете ко мнѣ ненависти?
Онѣ посмотрѣли на него, и глаза ихъ одинаково свѣтились любовью; онъ былъ для нихъ теперь еще дороже, благодаря его горю, даже его грѣхамъ. Онъ впился взглядомъ въ Марселлу, отъ которой не ожидалъ такой пламенной преданности. Въ головѣ его воскресло счастливое прошедшее и, закрывъ лицо руками, онъ зарыдалъ, какъ ребенокъ, но почти безъ слезъ, потому что голодъ осушилъ ихъ источникъ.
Но вдругъ онъ вскочилъ и сталъ со страхомъ прислушиваться. Не смотря на вѣтеръ и дождь, его чуткое ухо услыхало шаги подлѣ хижины.
Прежде, чѣмъ они успѣли произнести хоть одно слово, кто-то постучалъ въ дверь.
-- Погасите огонь,-- прошептала Марселла.
И Роанъ немедленно исполнилъ ея приказаніе.
Въ хижинѣ стало совершенно темно; онъ скрылся въ углу, а Марселла подошла къ двери.
-- Кто тамъ? Откликнитесь!-- произнесъ громкій голосъ извнѣ.-- Не держите христіанской души цѣлую ночь на дождѣ.
-- Вы не можете войти,-- отвѣчала Марселла: -- уже поздно, и мы лежимъ въ постелѣ.
-- Я знаю по голосу, что это вы, Марселла Дерваль. Я пришелъ сюда именно, чтобы поговорить съ вами. Я имѣю сообщить вамъ кое-что. Отворите дверь. Это я -- Мишель Гральонъ.
-- Кто бы вы ни были,-- отвѣчала Марселла:-- уходите.
-- Уйти! Нѣтъ, я не уйду, пока не увижу васъ, пока не поговорю съ вами. Отоприте дверь, или я сломаю ее.
И онъ сталъ изо всей силы бить кулаками по двери, которая была заперта на маленькую задвижку. Еще нѣсколько минутъ, и дверь съ шумомъ отворилась. Старуха Гвенфернъ вскрикнула отъ ужаса, а блѣдная, какъ смерть, Марселла оттолкнула ввалившагося въ хижину Мишеля Гральона.
-- Зачѣмъ вы пришли сюда?-- воскликнула она:-- ни шагу далѣе. Если бы тутъ были мои братья, или даже дядя, то вы не посмѣли бы это сдѣлать. Ступайте вонъ, или я ударю васъ.
Юноша захохоталъ, и Марселла теперь только замѣтила, что онъ былъ пьянъ.
-- Бей!-- дерзко произнесъ онъ нетвердымъ голосомъ: -- твоя ручка не ударитъ больно; впрочемъ, ты только капризничаешь, милашка. Наше дѣло покончено, твой дядя согласенъ, да и ты не станешь болѣе противиться теперь, потому что твоего труса доканали. Вѣдь Марселла Гральонъ лучше звучитъ, чѣмъ Марселла Дерваль.
Пошатываясь со стороны на сторону, онъ приблизился къ ней и обнялъ ее; она ударила его кулакомъ по лицу, но онъ только засмѣялся.
-- Отпустите меня, ради Бога отпустите,-- промолвила она, но не громко, боясь, чтобы ея крики не заставили Роана покинуть свое убѣжище.
Она напрягла всѣ свои силы и вырвалась на свободу, отталкивая отъ себя Мишеля Гральона, который очутился передъ старухой, которая стояла среди хижины, словно призракъ.
-- А, это вы,-- воскликнулъ онъ: -- вы слыхали, что надѣлалъ вашъ негодяй? Онъ убилъ Пипріака, и когда его поймаютъ, то предадутъ страшной пыткѣ. Вотъ что значитъ рожать на свѣтъ трусовъ, старуха. Мнѣ жаль васъ, но вы во всемъ виноваты.
-- Молчите, Мишель Гральонъ,-- произнесла Марселла, дрожа отъ страха:-- ради Бога молчите и уходите поскорѣе.
-- Я пришелъ за тобой и не оставлю тебя подъ этимъ кровомъ,-- закричалъ онъ во все горло и съ громкимъ хохотомъ снова обнялъ молодую дѣвушку:-- ты скоро будешь Марселлой Гральонъ, и тебѣ не мѣсто въ домѣ шуана и труса. Не упрямься, а то я разсержусь, я, который такъ люблю тебя.
Онъ нагнулся къ ней и хотѣлъ ее поцѣловать, но въ эту минуту чья-то рука схватила его за горло и оттолкнула назадъ. Онъ съ изумленіемъ взглянулъ настоявшаго передъ нимъ человѣка, и сердце его дрогнуло.
-- Помогите! Дезертиръ! Помогите!-- заревѣлъ онъ, но Роанъ одной рукой стиснулъ ему горло, а другой замахнулся на него.
-- Молчать,-- произнесъ онъ тихо, но ясно,-- ты теперь попался въ мои руки, Мишель Гральонъ. Если ты умѣешь молиться, то не теряй минуты: я тебя убью. Ты, негодяй, затравилъ меня, какъ собаку, ты заставилъ меня голодать, ты болѣе виноватъ передо мной, чѣмъ Пипріакъ, и теперь наступила твоя послѣдняя минута.
Мишель Гральонъ тщетно старался освободить себя изъ сильныхъ рукъ Роана, и дѣйствительно ему пришелъ бы конецъ, еслибъ обѣ женщины не стали умолять о пощадѣ. Ихъ просьбы заставили Роана прійти въ себя и сознать свое опасное положеніе. Онъ оттолкнулъ Гральона и быстро направился къ двери.
Очутившись на свободѣ и видя, что Роанъ намѣренъ искать спасенія въ бѣгствѣ, Мишель снова громко закричалъ:
-- Помогите! Дезертиръ! Помогите!
Но эти слова замерли на его губахъ; въ ту же минуту Роанъ схватилъ его обѣими руками и бросилъ съ такой силой на полъ, что онъ потерялъ сознаніе. Взглянувъ еще разъ на мать и Марселлу, бѣдный отверженецъ выбѣжалъ въ дверь и исчезъ въ окружающемъ мракѣ.