XXXVII.
Миражъ Лейпцигской битвы.
Когда Роанъ очутился на еще сухой гранитной глыбѣ, то море быстро и съ страшнымъ шумомъ вторгалось въ ворота. Серебристая луна освѣщала что-то бѣлое, лежавшее на этой глыбѣ. Роанъ невольно вздрогнулъ: это было блѣдное человѣческое лицо, обращенное къ небу.
Онъ отскочилъ, вздрагивая всѣмъ тѣломъ. Черезъ минуту онъ снова посмотрѣлъ на страшный, но притягивавшій его къ себѣ предметъ. Блѣдное лицо было все также освѣщено луной, и Роанъ теперь ясно видѣлъ, что передъ нимъ находился человѣческій трупъ, уже частью залитый водой.
Одинъ изъ камней, брошенныхъ имъ сверху, попалъ въ этого человѣка и, причинивъ ему мгновенную смерть, лежалъ на его груди до сихъ поръ. Одна рука его высовывалась изъ-подъ камня, а страшное лицо смотрѣло на небо съ открытыми глазами.
Нельзя описать словами тѣ чувства, которыя теперь наполняли сердце Роана Гвенферна. Какое-то странное ощущеніе, подобное физическому холоду, парализовало его послѣднія силы; онъ зашатался и едва не упалъ; сердце его было словно придавлено такимъ же камнемъ, какъ тотъ, который лежалъ на груди умершаго. Глаза его были налиты кровью, и ему казалось, что вокругъ него все пылало огнемъ. Онъ прислонился къ утесу, тяжело переводя дыханіе, какъ пораженный смертельными страданіями.
Порывъ жестокаго, кровожаднаго гнѣва, возбужденный нападеніемъ цѣлой толпы на него одного, прошелъ съ той минуты, какъ ему не приходилось болѣе защищаться. Битва кончилась, и онъ остался побѣдителемъ на полѣ сраженія, а у его ногъ лежалъ убитый. Если бы въ эту минуту его преслѣдователи вернулись и возобновили борьбу, онъ снова вступилъ бы въ кровавый бой, снова наносилъ бы своимъ врагамъ смертельные удары, но судьбѣ было угодно, чтобы его побѣда была полная, и чтобы его противники, оставившіе въ его рукахъ своего убитаго товарища, болѣе не возвращались въ эту ночь.
Роанъ былъ давно знакомъ со смертью, но при другихъ, лучшихъ, обстоятельствахъ. Онъ видалъ, какъ умирали мужчины и женщины отъ болѣзни или старости, какъ они трогательно прощались со всѣми окружающими и уходили на тотъ свѣтъ, напутствуемые святою церковью; онъ съ любовью слушалъ древнее кельтическое пѣніе за упокой души покойника. Тогда его руки не были обагрены кровью, а теперь онъ долженъ былъ впервые узнать и въ самыхъ ужасныхъ условіяхъ то чувство, которое возбуждаетъ смерть въ убійцахъ и воинахъ. Теперь онъ видѣлъ передъ собою роковое доказательство, что онъ собственными руками уничтожилъ ту таинственную эагадку, которая называется человѣческой жизнью. Положимъ, его оправдывали обстоятельства, и онъ убилъ врага въ самозащитѣ, но что могло значить такое оправданіе для души Роана, столь же чуткой, какъ щупальцы морской медузы. Онъ сознавалъ только одно и то въ смертельной агоніи, что онъ, полный любви и доброты, никогда не поднимавшій руки противъ какого бы то ни было живаго существа, убилъ ближняго. Для него не было никакого оправданія. Съ этой минуты жизнь его была отравлена. Таковъ былъ роковой конецъ всѣхъ его мечтаній о всеобщей любви, о всеобщемъ мирѣ.
Прошло нѣсколько времени, и Роанъ наконецъ собрался съ силами, чтобы посмотрѣть, кого онъ убилъ. Въ глубинѣ души онъ молилъ небо, чтобы это былъ его злѣйшій врагъ Мишель Гральонъ, потому что тогда совершенное имъ убійство имѣло бы хоть тѣнь оправданія. Но одного взгляда было ему достаточно, чтобы прійти въ совершенное отчаяніе. Убитый былъ въ мундирѣ, и у него виднѣлись сѣдые волосы. Это былъ Пипріакъ.
Хотя старый сержантъ предводительствовалъ осаждающими, но Роанъ никогда не считалъ его своимъ врагомъ. Онъ былъ веселымъ товарищемъ его отца, всегда отличался добродушіемъ подъ маской военной суровости и въ сущности только исполнялъ свою обязанность, стараясь поймать дезертира живымъ, или мертвымъ. Роанъ даже былъ увѣренъ, что онъ съ радостью узналъ бы о спасеніи преслѣдуемаго имъ человѣка, если бы только это было возможно.
Смерть придаетъ какое-то достоинство самому обыкновенному лицу, и черты Пипріака имѣли теперь что-то почтенное, величественное. Бѣдный старикъ! Наступилъ конецъ всѣмъ его грубымъ шуткамъ и проклятіямъ. Ему уже болѣе не услаждать своей жизни бутылкой вина, или фляжкой водки. Онъ также, какъ тысячи и тысячи людей, принесъ себя въ жертву Титану, повелѣвавшему всѣмъ міромъ, и хотя онъ палъ не со славой на полѣ битвы, но все-таки погибъ, исполняя свой долгъ. Во всякомъ случаѣ онъ былъ хорошій человѣкъ, съ добрымъ сердцемъ, хотя и съ грубыми манерами. Такъ, по крайней мѣрѣ, думалъ Роанъ Гвенфернъ, печально смотря на его лицо, освѣщенное луной.
Боже мой, какой ужасъ убить человѣка! Лучше было лежать мертвымъ, какъ Пипріакъ, чѣмъ испытать страшную агонію, которая наполняла сердце Роана.
Тяжелый камень все еще лежалъ на груди убитаго. Роанъ теперь подошелъ ближе, поднялъ камень и бросилъ его въ воду. Мертвое тѣло, освободившись отъ давившей его тяжести, перевернулось и тихо колыхалось на волнѣ у ногъ Роана.
Между тѣмъ, море все прибывало и уже достигало до его колѣнъ. Приливъ долженъ былъ еще продолжаться болѣе часа. Бросивъ послѣдній взглядъ на мертваго, Роанъ медленно вернулся въ свою пещеру. Очутившись тамъ, онъ сталъ прислушиваться. Высоко надъ нимъ слышался отдаленный говоръ человѣческихъ голосовъ. Тутъ впервые онъ понялъ свое новое положеніе. Хотя онъ убилъ человѣка въ самозащитѣ, но, все-таки, онъ былъ убійцей въ глазахъ закона и рано, или поздно долженъ искупить свое преступленіе казнью. Съ ужасомъ напрягаетъ онъ глаза, чтобы разглядѣть, видно ли на водѣ мертвое тѣло. Теперь море совершенно наполняетъ соборъ, и на тусклой его волнѣ колышется при лунномъ свѣтѣ бездыханный трупъ Пипріака. Роанъ вскрикиваетъ отъ отчаянія и бросается на колѣни.
Онъ молитъ Бога, но не о прощеніи, а о мести, о справедливости. "Я невиненъ въ смерти этого человѣка, Всеправосудный Господь,-- произноситъ онъ: -- не на моей головѣ его кровь, а на головѣ того, кто преслѣдовалъ меня, какъ дикаго звѣря, и довелъ меня до убійства,-- того, чей мечъ набрасываетъ тѣнь на весь міръ. Онъ сдѣлалъ меня проклятымъ, и да будетъ онъ самъ проклятъ. Воздай ему, Господи, по дѣламъ его!".
Произнеся эти слова, Роанъ вскочилъ на ноги и, уже не думая о своей безопасности, въ какомъ-то дикомъ порывѣ бросился на тропинку, которая вела на вершину утесовъ.
Эта ночь была памятна всему міру. Она слѣдовала за Лейпцигской битвой 19-го октября 1813 года.
Обстоятельство, которое мы теперь разскажемъ читателямъ, различно передается людьми, близко знающими исторію Роана Гвенферна. Одни болѣе суевѣрные считаютъ, что онъ въ этомъ случаѣ былъ очевидцемъ небеснаго видѣнія, другіе хотя и допускаютъ существованіе подобнаго видѣнія, но утверждаютъ, что оно было плодомъ умственнаго и психическаго разстройства, слѣдствіемъ болѣзненной игры воображенія подъ вліяніемъ укоровъ совѣсти, а третьи, наиболѣе скептическіе, увѣряютъ, что это видѣніе было возбуждено его разстроеннымъ воображеніемъ только въ послѣдующіе года, когда всѣ его воспоминанія смѣшивались въ одну туманную картину. Какъ бы то ни было, онъ самъ торжественно удостовѣрялъ, что въ ту ночь, когда онъ бѣжалъ изъ пещеры послѣ убійства Пипріака, онъ видѣлъ на небѣ удивительный миражъ.
Луна неожиданно спряталась за облака, и передъ глазами устрашеннаго Роана густыя облака, заволакивавшія небо, приняли странныя чудовищныя формы великой арміи, двигавшейся чрезъ большую рѣку и по громадному полю битвы, усѣянному мертвыми тѣлами. Полки шли за полками, кавалерійскіе эскадроны слѣдовали за эскадронами, батареи скакали за батареями, а среди нихъ виднѣлась гигантская тѣнь человѣка, который, сидя на лошади, указывалъ рукою путь своимъ бѣгущимъ легіонамъ. Лицо его было блѣдное, какъ смерть, а взглядъ его холодныхъ потухшихъ глазъ выражалъ полное отчаяніе. Роанъ узналъ въ немъ того, кто безжалостно преслѣдовалъ его, и котораго онъ видѣлъ нѣсколько времени тому назадъ во снѣ -- Наполеона.
Дѣйствительно въ эту самую ночь, 13-го октября 1813 года, французская армія, подъ предводительствомъ Наполеона, отступала отъ Лейпцига.