LXXXII.
На прощанье еще скажемъ о тѣхъ герояхъ нашей исторіи, которые въ теченіе ея еще не достигли цѣли своего земного странствія.
Мистеръ Гэрдаль бѣжалъ въ ту же самую ночь. Прежде, чѣмъ могли его преслѣдовать, даже прежде, чѣмъ хватились или нашли сэра Джона, онъ оставилъ Великобританію. Немедленно удалился онъ въ монастырь, извѣстный во всей Европѣ чрезвычайной строгостью своихъ обычаевъ; тамъ искалъ онъ крова и пристанища отъ свѣта, произнесъ обѣтъ, навсегда исключившій его изъ списка живыхъ, и послѣ нѣсколькихъ лѣтъ покаянія погребенъ въ стѣнахъ этого монастыря.
Прошло два дня прежде, нежели найденъ былъ трупъ сэра Джона. Какъ скоро узнали его и принесли домой, вѣрный камердинеръ, слѣдуя правиламъ своего господина и наставника, убрался со всѣми деньгами и движимымъ имуществомъ, какимъ могъ овладѣть, и явился въ свѣтъ самостоятельно, отличнымъ джентльменомъ. Онъ очень успѣлъ на этомъ поприщѣ и вѣрно взялъ бы за себя еще богатую наслѣдницу, еслибъ заразительная болѣзнь, которая тогда сильно свирѣпствовала и называлась "тюремною горячкой", не похитила его преждевременно.
Лордъ Джорджъ Гордонъ оставался арестантомъ Тоуэра до пятаго февраля слѣдующаго года. Тогда онъ торжественно представленъ былъ въ Вестминстеръ на судъ, какъ государственный измѣнникъ.
Послѣ долгаго и самаго кропотливаго изслѣдованія, онъ объявленъ невиннымъ въ этомъ преступленіи, ибо не было ни одного достаточнаго доказательства, что онъ сзывалъ чернь съ видами измѣнническими или противозаконными. Однакожъ, было еще такъ много людей, которые этими сценами бунта не научились умѣренности, что въ Шотландіи была объявлена общая подписка, для собранія лорду Джорджу денегъ на издержки процесса.
Семь лѣтъ, благодаря заботливости друзей, оставался онъ покоенъ, кромѣ того, что иногда пользовался случаемъ выказать свою протестантскую ревность какимъ-нибудь безразсуднымъ поступкомъ, которымъ забавлялись его друзья, и кромѣ того еще, что былъ формально отлученъ отъ церкви кентерберійскимъ архіепископомъ, за отказъ явиться свидѣтелемъ въ духовномъ судѣ. Въ 1788 году имъ овладѣло новое безуміе: онъ написалъ и обнародовалъ пасквиль, гдѣ въ самыхъ жесткихъ выраженіяхъ позорилъ французскую королеву.
Обвиненный въ изданіи этой неприличной брошюры и (послѣ многихъ странныхъ поступковъ передъ судомъ) признанный виновнымъ, онъ бѣжалъ въ Голландію, вмѣсто того, чтобъ покориться произнесенному надъ нимъ приговору; но какъ миролюбивые амстердамскіе бургомистры не нашли никакого удовольствія въ его сообществѣ, то выслали его какъ можно поспѣшнѣе назадъ...
Въ іюлѣ вышелъ онъ на берегъ въ Гавричѣ, пробрался оттуда въ Бирмингэмъ и тамъ публично принялъ еврейскую вѣру. Нѣсколько времени былъ онъ жидомъ; напослѣдокъ его арестовали и привезли обратно въ Лондонъ, чтобъ исполнить надъ нимъ приговоръ, отъ котораго онъ спасся бѣгствомъ. Въ декабрѣ посаженъ онъ въ Ньюгетъ на пять лѣтъ и десять мѣсяцевъ, долженъ былъ, сверхъ того заплатить большую пеню и представить значительныя ручательства за свое будущее доброе поведеніе.
Лѣтомъ слѣдующаго года, сдѣлавъ воззваніе къ милосердію французскаго Національнаго Собранія, воззваніе, котораго не хотѣлъ утвердить англійскій министръ, онъ рѣшился высидѣть полный срокъ наказанія, отпустилъ себѣ бороду чуть не по поясъ, соблюдалъ во всѣхъ отношеніяхъ обряды своей новой религіи и предался изученію исторіи и живописи, въ которыхъ, еще въ молодыя лѣта, пріобрѣлъ нѣкоторыя свѣдѣнія.
Покинутый рѣшительно всѣми до одного прежними друзьями; во всѣхъ отношеніяхъ трактуемый, какъ простой преступникъ, онъ прожилъ весело и беззаботно до 1 ноября 1793 года; въ этотъ день онъ умеръ въ своей кельѣ, не старѣе сорока трехъ лѣтъ отъ роду.
Много людей, обнаруживавшихъ болѣе жестокое сердце, слабѣйшія способности и меньше состраданія къ несчастью ближнихъ, играли блистательную роль и оставили по себѣ превосходную память. У лорда Джорджа Гордона были свои оплакиватели. Арестанты горько жалѣли о немъ, лишась въ немъ своего благодѣтеля; ибо несмотря на ограниченныя его средства, благотворительность его была велика и онъ раздѣлялъ свои подаянія между ними безъ всякаго различія религіи и секты.
Опытъ жизни показываетъ намъ, что бываютъ мудрецы на площадяхъ здѣшней жизни, которые могли бы кое-чему поучиться даже у этого бѣднаго, полоумнаго лорда, умершаго въ тюрьмѣ Ньюгетской...
До послѣдней минуты служилъ ему честный Джонъ Грюбэ съ трогательною вѣрностью. Онъ явился къ нему, когда еще не прошло сутокъ со времени его заключенія въ Тоуэръ, и съ тѣхъ поръ не покидалъ его до смерти. Говорятъ, также постоянно была съ нимъ прехорошенькая жидовочка: она привязалась къ нему частію изъ религіозной, частію изъ романической мечтательности; но ея добродѣтельный и безкорыстный характеръ оставался, кажется, безукоризненъ даже въ глазахъ самыхъ строгихъ моралистовъ.
Гашфордъ, само собою разумѣется, отступился отъ него, имъ жилъ нѣсколько времени, торгуя секретами своего господина; когда же запасъ ихъ истощился и промышлять было больше нечѣмъ, пріискалъ себѣ мѣсто въ почетномъ корпусѣ шпіоновъ и выслѣживателсй, въ которыхъ иногда нуждается англійское правительство. Въ качествѣ одного изъ этихъ жалкихъ орудій, таскался онъ то заграницею, то въ Англіи и долго терпѣлъ всѣ горечи, сопряженныя съ такимъ положеніемъ.
Но вотъ, въ одинъ прекрасный день, когда уже лѣтъ десять или двѣнадцать прошло послѣ бунта, нашли въ одномъ трактирѣ исхудалаго, блѣднаго, убогаго старика, мертваго въ постели; во всемъ околоткѣ, гдѣ это случилось, ни одинъ человѣкъ не зналъ его. Онъ принялъ ядъ. Не могли доискаться его имени; наконецъ, изъ разныхъ документовъ, найденныхъ въ его бумажникѣ, увидѣли, что онъ былъ секретаремъ у лорда Джорджа Гордона во время извѣстнаго возмущенія черни.
Спустя много мѣсяцевъ по возстановленіи спокойствія и порядка, когда даже, перестали толковать въ городѣ, что всякій офицеръ, котораго содержалъ на жалованьѣ городъ во время смятеній, стоилъ ежедневно четыре фунта, четыре шиллинга, а каждый рядовой солдатъ два шиллинга и два съ половиною пенни; спустя много мѣсяцевъ послѣ того, какъ члены "общества бульдоговъ" всѣ до одного человѣка были перебиты, посажены въ тюрьму и сосланы, мистеръ Симонъ Тэппертейтъ, переведенный изъ больницы въ тюрьму, а оттуда представленный на судъ, получилъ помилованіе вмѣстѣ съ своими двумя деревянными ногами. Лишенный своихъ прелестныхъ ногъ, низринутый съ своего высокаго сана въ глубочайшую пучину бѣдствій, онъ прибѣгъ къ старому хозяину и просилъ какой-нибудь помощи. Слесарь помогъ ему словомъ и дѣломъ, такъ что онъ пристроился въ должность чистильщика башмаковъ и промышлялъ подъ воротами близъ зданія генеральнаго штаба.
Въ самомъ непродолжительномъ времени завелъ онъ, по сосѣдству съ главной квартирою, большія связи и по параднымъ днямъ насчитывали часто не меньше двадцати офицеровъ, состоящихъ на половинномъ жалованьѣ, которые одинъ за другимъ давали ему чистить свои сапоги. Промысель этотъ современемъ сталъ такъ прибыленъ, что мистеръ Тэппертейтъ держалъ около двадцати учениковъ и сверхъ того женился на вдовѣ одного извѣстнаго собирателя битыхъ стеколъ и тряпья.
Съ этой весьма для него подходящею дамою (которая помогала ему въ работѣ) жилъ онъ, наслаждался полнымъ семейнымъ счастьемъ, иногда только омрачавшимся тѣми небольшими несчастьями, которыя служатъ къ очищенію атмосферы супружеской жизни и къ просвѣтлѣнію горизонта небеснаго. Часто, при этихъ ливняхъ, для поддержанія своего превосходства, онъ имѣлъ привычку столько забываться, что силился наказывать свою супругу вѣникомъ, сапогомъ или парою башмаковъ; она же, съ своей стороны (впрочемъ, только въ крайнемъ случаѣ), мстила тѣмъ, что отнимала у него ноги и выдавала его на позорище злыхъ насмѣшниковъ, уличныхъ мальчишекъ.
Миссъ Меггсъ, обманувшись во всѣхъ своихъ брачныхъ и прочихъ планахъ и видя себя вытолкнутою въ неблагодарный недостойный свѣтъ, становилась все сердитѣе и раздражительнѣе; наконецъ, сдѣлалась такъ вспыльчива, до такой степени рвала и щипала юношество Золотого Льва за волосы и носы, что единогласно изгнана изъ этого святилища, съ предложеніемъ, не угодно ли ей осчастливить своимъ присутствіемъ какое-нибудь другое мѣсто на земномъ шарѣ. Какъ нарочно случилось на ту пору, мировые судьи Мидльсекса публиковали, что имъ нужна смотрительница для Брейднильскаго Рабочаго Дома и назначили день и часъ для испытанія имѣющихъ представиться кандидатокъ Меггсъ явилась въ положенное время, немедленно предпочтена ста двадцати четыремъ соискательницамъ и поступила въ должность, которую и занимала по самый день смерти своей, въ теченіе слишкомъ тридцати лѣтъ.
Все это время, какъ было достовѣрно извѣстно, она провела въ дѣвственномъ состояніи. Замѣчали въ этой дѣвицѣ, что она была непреклонна и жестока ко всѣмъ женщинамъ, особливо же къ тѣмъ, которыя имѣли хоть маленькое притязаніе на красоту, и часто приводилось какъ доказательство ея неоспоримой добродѣтели и строгаго цѣломудрія то, что ни къ одной падшей не оказывала она ни малѣйшаго состраданія, напротивъ, наказывала таковую при каждомъ случаѣ, безъ всякаго видимаго повода, съ полною мѣрою своего гнѣва. Между прочими полезными изобрѣтеніями для наказанія такихъ грѣшницъ, завѣщала она потомкамъ искусство выставлять бородкою ключа чрезвычайно яркое пятно или клеймо на крестцовой кости спины. Она открыла также способъ, случайно калошами наступать на пальцы тѣмъ, у которыхъ были хорошенькія, маленькія ножки; искусство весьма важное, бывшее до тѣхъ поръ неизвѣстнымъ.
Не слишкомъ много прошло времени, какъ Джой Уиллитъ съ Долли Уарденъ сдѣлались мужемъ и женою и съ хорошимъ капиталомъ въ кассѣ (слесарь былъ въ состояніи дать за дочерью доброе приданое) снова открыли "Майское-Дерево". Не слишкомъ много прошло времени, какъ около "Майскаго-Дерева" сталъ бѣгать и прыгать на лугу передъ крыльцомъ хорошенькій, румяный шалунишка. Не слишкомъ много прошло времени, какъ показалась тутъ же румяная дѣвчоночка, тамъ еще краснощекій мальчикъ -- и такъ цѣлое стадо дѣвочекъ и мальчиковъ. Еслибы вы пошли въ Чигуэлль, то либо на сельской улицѣ, либо на лугу, либо на мызномъ дворѣ ("Майское-Дерево" стало нынче и мызою, не только просто гостиницей), вы увидѣли бы столько маленькихъ Долли и маленькихъ Джоевъ, что и не сосчитали бы. Но очень много времени прошло до тѣхъ поръ, пока Джой, Долли, слесарь и жена его постарѣли съ виду; потому что веселость и довольство -- великія косметическія средства и отличные хранители юношеской свѣжести.
Также прошло очень много времени, пока во всей Англіи завелась хоть одна такая сельская гостиница, какъ "Майское-Дерево"; да собственно и теперь еще вопросъ, бывало-ли вообще когда другое "Майское-Дерево" и будетъ ли когда-нибудь. Много прошло времени,-- потому что никогда, говоритъ пословица, есть много времени,-- пока въ "Майскомъ-Деревѣ"' перестали оказывать участіе раненымъ солдатамъ, или пока Джой пересталъ утѣшаться отъ души памятью о своихъ походахъ, или пока какой-нибудь сержантъ переставалъ тамъ иногда разсказывать, или пока они уставали болтать о такихъ то и такихъ то случаяхъ осадъ и сраженій, непогоды и тяжкой службы и о тысячѣ другихъ приключеній солдатской жизни. А большая серебряная табакерка, которую король собственноручно прислалъ Джою за его поведеніе во время бунта... какой гость "Майскаго-Дерева" не засовывавъ пальцевъ въ эту табакерку, хоть бы и никогда отъ роду не нюхивалъ табаку и не бралъ оттуда хорошей щепотки, хотя бы отъ нюханья у него сдѣлались судороги. А винопродавецъ съ пурпуровымъ лицомъ... гдѣ тотъ, кто не видывалъ и его въ "Майскомъ-Деревѣ" въ лучшей посѣтительской комнатѣ, какъ будто-бы онъ квартировалъ тамъ. А крестины и вечеринки, и сочельники, и рожденья, и свадьбы какъ въ "Майскомъ-Деревѣ", такъ и въ Золотомъ Ключѣ... если они не были вещами извѣстными и громкими по всему уѣзду, то на свѣтѣ и не бывало никогда ничего извѣстнаго.
Мистеръ Уиллитъ старшій, который вовсе необычайнымъ образомъ напалъ на мысль, что сыну его пора бы, наконецъ, жениться, а ему, отцу, не худо бы удалиться отъ дѣлъ и дать покойно жить Уиллиту младшему, утвердилъ свою резиденцію въ маленькомъ домикѣ въ Чигуэллѣ, гдѣ для него увеличили каминъ, повѣсили котелокъ и даже въ маленькомъ садикѣ передъ крыльцомъ посадили майское дерево, такъ что онъ скоро почувствовалъ себя въ совершенномъ удовольствіи.
Въ этомъ новомъ тщательно для него устроенномъ жилищѣ постоянно каждый вечеръ навѣщали его Томъ Коббъ, Филь Паркесъ и Соломонъ Дэйзи; въ уголкѣ передъ каминомъ курили, пили, болтали и дремали они всѣ четверо, какъ бывало встарину. Случайно открыто было, что мистеръ Уиллитъ все еще, кажется, считалъ себя содержателемъ гостиницы, и Джой тотчасъ снабдилъ его циферной доскою, на которой старикъ постоянно отмѣчалъ большіе счеты за кушанье, питье и табакъ. Чѣмъ старѣе онъ становился, тѣмъ больше усиливалась въ немъ эта страсть; величайшимъ его удовольствіемъ было -- подлѣ имени каждаго изъ своихъ пріятелей чертить огромныя и неоплатныя долговыя суммы; мѣтки эти такъ радовали его, что онъ то и дѣло выходилъ за дверь полюбоваться числами, послѣ чего обыкновенно возвращался, весь сіяя радостью
Онъ ужъ никогда не вспоминалъ ужаса, какого надѣлали ему мятежники, и пробылъ въ одинаковомъ состояніи духа до самой послѣдней минуты своей жизни. Едва было не отправился онъ на тотъ свѣтъ, когда въ первый разъ увидѣлъ своего перваго внучка; казалось, онъ подумалъ, что съ Джоемъ случилось чудо, и на свѣтѣ никогда еще не бывало такого ужаснаго происшествія. Ловкій хирургъ отворилъ ему тотчасъ кровь, и онъ опамятовался; хотя всѣ доктора, спустя потомъ полгода, когда съ нимъ опять случился ударъ, единогласно были того мнѣнія, что онъ умретъ, однакожъ очень обидѣлись, увидѣвъ, что онъ не умеръ. Онъ прожилъ еще лишнихъ семь лѣтъ, можетъ быть потому, что по характеру былъ такъ же мѣшкотенъ и въ дѣлѣ смерти; наконецъ, однажды утромъ нашли его въ постели безъ языка.
Въ такомъ удивительномъ состояніи, и, надо замѣтить, безъ всякаго признака болѣзни, пробылъ онъ цѣлую недѣлю; только, когда услышалъ, что нянька шептала его сыну на ухо, что онъ останется живъ, пришелъ онъ немного въ память. "Я иду, Джозефъ", сказалъ мистеръ Уиллитъ и вдругъ перевернулся съ боку на бокъ: "иду къ салваннамъ", и съ этими словами испустилъ духъ.
Онъ оставилъ послѣ себя значительную сумму денегъ, даже больше, чѣмъ думали, хоть сосѣди, по людской привычкѣ разсчитывать, сколько кто нажилъ, полагали его состояніе въ большихъ круглыхъ числахъ очень высокихъ. Джой былъ единственный наслѣдникъ, такъ что сдѣлался человѣкомъ очень важнымъ по окрестности и совершенно независимымъ.
Прошло довольно времени, пока Бэрнеби опомнился отъ поразившаго его удара,-- и возвратилъ свое прежнее здоровье и веселость, но наконецъ-таки возвратилъ; и хотя свое осужденіе и помилованіе не могъ никогда вообразить иначе, какъ страшнымъ сномъ, однако, въ другихъ отношеніяхъ сталъ какъ то разумнѣе. Со времени выздоровленія, у него была память лучше и сила воли постояннѣе; но темное облако, никогда не пропадавшее, лежало надъ всѣмъ его прошедшемъ существованіемъ.
Однакожъ, онъ былъ счастливъ; любовь его къ волѣ, ко всему, что двигалось и росло или носилось въ стихіяхъ, осталась неизмѣнна. Онъ жилъ съ матерью на мызѣ "Майскаго-Дерева", присматривалъ за скотомъ и за птицами, обрабатывалъ свой садикъ и помогалъ всѣмъ и всюду. Не было ни одной скотины, ни одной птицы въ окрестности, которая бы не знала его, и у него для каждой было свое произвище.
Кажется еще никогда на свѣтѣ не бывало такого веселаго хозяина, такого молодымъ и старикамъ любезнаго существа, такой простой и счастливой души, какъ Бэрнеби,-- и хоть онъ былъ воленъ скитаться, гдѣ хотѣлъ, однако, ни разу не покидалъ матери, былъ постоянно ея утѣшеніемъ и опорою.
Странное дѣло. Какъ ни смутно было его сознаніе, какъ ни слаба память о прошломъ, однакожъ, онъ отыскалъ Гогову собаку и взялъ ее подъ свое покровительство, но никогда не соглашался, сдѣлать ни шагу въ Лондонъ
Послѣ того, какъ уже прошло много лѣтъ со времени бунта, и Эдвардъ съ женою и столькими же почти дѣтьми, какъ у Долли, пріѣхалъ въ Англію и показался однажды у воротъ "Майскаго-Дерева", онъ узналъ ихъ въ ту же минуту и плакалъ, и прыгалъ отъ радости. Но ни посѣщеніемъ ихъ, ни другимъ какимъ предлогомъ, ничѣмъ въ свѣтѣ нельзя было уговорить его ступить ногою на лондонскія улицы; никогда не могъ онъ преодолѣть своего отвращенія, не могъ даже взглянуть ни разу на лондонскія башни.
Грейфъ скоро оправился и опять сталъ такой же опрятный, гладкій и лоснящійся, какъ встарину. Разучился ли онъ въ Ньюгетѣ искусству обращаться съ людьми или въ тѣ горькія времена далъ обѣтъ лишить себя на время удовольствія, какое доставляло ему выказыванье своихъ талантовъ, но вѣрно то, что цѣлый годъ онъ не произносилъ другого звука, кромѣ важнаго, торжественнаго карканья.
Но истеченіи этого срока, вдругъ разъ въ прекрасное солнечное утро услышали, какъ онъ обратился въ конюшнѣ къ лошади съ вопросомъ о часто поминавшемся въ нашей исторіи чайникѣ, и прежде чѣмъ свидѣтель, слышавшій его, могъ поспѣть домой съ этимъ радостнымъ извѣстіемъ, самъ воронъ фантастическими прыжками подскакалъ къ двери буфета и прокричалъ съ дикимъ восхищеніемъ: "я дьяволъ, дьяволъ, дьяволъ!"
Съ той поры (хотя, кажется, его очень поразила кончина мистера Уиллита старшаго) упражнялся онъ постоянно и оказалъ большіе успѣхи въ англійскомъ языкѣ; а какъ въ то время, когда у Бэрнеби явились сѣдые волосы, онъ былъ еще премолоденькимъ ворономъ, то не пересталъ, вѣроятно, болтать и до сихъ поръ.