LXXXI.
Прошелъ мѣсяцъ; наступалъ исходъ августа, когда мистеръ Гэрдаль одиноко стоялъ на почтовомъ дворѣ въ Бристолѣ. Хоть протекло лишь нѣсколько недѣль со времени его разговора съ Эдвардомъ Честеромъ и Эммою въ домѣ слесаря, и хоть онъ въ этотъ промежутокъ времени ничего не измѣнилъ въ своемъ обычномъ образѣ жизни, однако, наружность его совершенно измѣнилась. Онъ постарѣлъ и похудѣлъ больше прежняго. Сильныя волненія и напряженіе души щедро надѣляютъ морщинами и сѣдыми волосами; на еще глубочайшія бразды прорываетъ тихая грусть по стариннымъ привычкамъ и расторженіе дорогихъ сердцу семейныхъ связей. Склонности не такъ легко уязвляются, какъ страсти, за то раны ихъ глубже и долговременнѣе. Теперь онъ былъ одинокій человѣкъ, и сердце его чувствовало себя унылымъ, покинутымъ.
Одиночество его было ничуть не меньше оттого, что онъ столько лѣтъ провелъ въ рѣшительномъ удаленіи отъ свѣта. Это отнюдь не было приготовленіемъ къ его теперешнему положенію, даже, можетъ быть, много усиливало горечь его чувствъ. Онъ привыкъ къ необходимости ея общества и любви; она сдѣлалась частію его существа и жизни; у нихъ было столько общихъ мыслей и заботъ, которыхъ не дѣлилъ никто иной, что разстаться съ нею значило для него какъ будто начать сызнова жизнь и воротить всю надежду и свѣжесть молодости. Между тѣмъ, какъ отъ сомнѣній, недовѣрчивости и ослабѣвшей дѣятельности, сопровождающихъ старость, нельзя было избавиться.
Усиліе, какого стоило ему прощанье съ нею, необходимость сохранить наружную бодрость и надежду -- дѣлало его еще изнеможеннѣе. Въ такомъ расположеніи духа готовился онъ въ послѣдній разъ посѣтить Лондонъ и еще разъ взглянуть на стѣны ихъ стараго дома прежде, чѣмъ навсегда распроститься съ нимъ
Тогда путешествовали не по-нынѣшнему; однакожъ, прибыли напослѣдокъ къ цѣли, потому что всякая поѣздка должна же имѣть когда-нибудь конецъ. Мистеръ Гэрдаль помѣстился въ гостиницѣ, у которой остановилась карета, и рѣшился не давать никому знать о своемъ прибытіи, ночевать только еще одну ночь въ Лондонѣ и избѣгнуть даже горькаго прощанья съ честнымъ слесаремъ.
Расположенія души, подобныя тѣмъ, какихъ жертвою былъ мистеръ Гэрдаль, благопріятствуютъ необузданности больной фантазіи и причиняютъ безпокойныя видѣнія. Онъ чувствовалъ это, даже въ ужасѣ, съ какимъ проснулся отъ перваго сна, и отворилъ окно, чтобъ чѣмъ-нибудь прогнать свой страхъ. Впрочемъ, то не былъ новый ночной испугъ; онъ еще прежде случался съ нимъ въ разныхъ видахъ; въ прошлое время ему онъ мерещился и часточасто навѣщалъ его изголовье. Будь это просто дурной сонъ, ребяческое привидѣніе, то возвратъ его, конечно, причинилъ бы ему мгновенный припадокъ испуга, который прошелъ бы, вѣроятно, тотчасъ въ минуту пробужденія. Но это безпокойство никакъ не покидало его, никакъ отъ него не отставало. Закрывъ опять глаза, онъ снова почувствовалъ, что оно овладѣло имъ; засыпая мало-помалу, онъ замѣчалъ, какъ оно постепенно усиливалось и принимало новый образъ; когда онъ вскочилъ съ постели, призракъ удалился изъ его разгоряченной головы, но оставилъ въ душѣ страхъ, противъ котораго безсиленъ былъ бодрствующій разумъ.
Взошло солнце прежде, чѣмъ онъ успѣлъ освободиться отъ этой тоски. Онъ всталъ поздно, но не отдохнулъ, и цѣлый день просидѣлъ дома. Ему хотѣлось навѣстить въ послѣдній разъ старинныя мѣста вечеромъ, потому что привыкъ ходить туда гулять въ это время и желалъ посмотрѣть на нихъ въ освѣщеніи, какое наиболѣе было ему знакомо; онъ вышелъ изъ гостиницы въ такомъ часу, когда ему было можно достигнуть "Кроличьей-Засѣки" незадолго до захожденія солнца, и пустился по шумной улицѣ.
Не успѣлъ еще онъ далеко отойти и прокладывалъ себѣ дорогу сквозь суетливую толпу, какъ почувствовалъ на плечѣ чью-то руку - и, обернувшись, узналъ одного изъ служителей гостиницы, который извинялся, что остановилъ его отдать позабытую шпагу.
-- Зачѣмъ ты принесъ ее мнѣ?-- спросилъ онъ. протянувъ руку и устремивъ тревожный взглядъ на слугу.
Слуга извинился, что обезпокоилъ его, и сказалъ, что отнесетъ шпагу назадъ.-- Вы, сударь, изволили сказать, что хотите пройтись за городъ и, можетъ быть, воротитесь поздно вечеромъ. Дороги по вечерамъ не безопасны для одинокихъ прохожихъ; со времени бунта ни одинъ джентльменъ не отваживается ходить такъ, налегкѣ, безъ оружія, по глухимъ мѣстамъ. Мы было думали, что вы иностранецъ, сэръ,--прибавилъ онъ:-- и считаете улицы, можетъ быть, безопаснѣе, чѣмъ онѣ есть на самомъ дѣлѣ; но вы также это хорошо знаете и взяли съ собой пистолеты...
Онъ взялъ шпагу, опоясалъ ею себя и пошелъ дальше, сказавъ слугѣ спасибо.
-- Долго спустя, вспоминали еще, какъ онъ сдѣлалъ это такою дрожащею рукою и съ такимъ страннымъ выраженіемъ лица, что посланный остановился и смотрѣлъ ему вслѣдъ, не зная, не пойти ли за нимъ и поглядѣть, что съ нимъ будетъ. Долго спустя, вспоминали еще, какъ слышали его ходившаго ночью взадъ и впередъ по спальнѣ, какъ слуги утромъ перешептывались, отчего онъ такъ блѣденъ и будто въ лихорадкѣ, и какъ этотъ слуга, воротившись домой, сказалъ товарищамъ, что его очень безпокоитъ видѣнное и онъ боится, что пріѣзжій замышляетъ застрѣлиться и не вернется живой въ гостиницу.
Мистеръ Гэрдаль, казалось, нѣсколько замѣтилъ, что возбудилъ вниманіе слуги своимъ страннымъ видомъ, и потому пошелъ проворнѣе. Подойдя къ извозчичьей биржѣ, нанялъ онъ одну изъ лучшихъ каретъ довезти его до того мѣста, откуда дорога шла черезъ поле, и велѣлъ кучеру дожидаться своего возвращенія у трактира, въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ того мѣста, гдѣ онъ слѣзетъ. Пріѣхавъ туда, онъ вышелъ изъ кареты и продолжалъ путь пѣшкомъ.
Мистеръ Гэрдаль такъ близко прошелъ мимо "Майскаго-Дерева", что могъ видѣть дымъ его каминовъ, взлетавшій промежъ деревьевъ, между тѣмъ, какъ стадо дикихъ голубей весело пролетало на гнѣзда надъ его головою, рисуясь на безоблачномъ небѣ.-- Старый домъ теперь опять повеселѣетъ,-- подумалъ онъ:-- и отрадно будетъ людямъ грѣться подъ его кровлею. Хорошо, что еще не все останется пусто въ здѣшней сторонѣ. Слава Богу, что я по крайней мѣрѣ унесу съ собою въ памяти картину жизни и радости.
Онъ направилъ шаги въ "Кроличью-Засѣку". Вечеръ былъ ясенъ и тихъ; вѣтерокъ чуть шелестилъ вѣтвями; ни одинъ звукъ не нарушалъ тишины, только колокольчики овечьяго стада уныло звенѣли вдали, да порою неслось блеянье скота, либо лай собаки изъ селенія. Небо сіяло кроткою красой солнечнаго заката; на землѣ и въ воздухѣ царствовало глубокое спокойствіе. Въ эту-то пору подошелъ онъ къ покинутому дому, бывшему столько лѣтъ его кровомъ, и глядѣлъ въ послѣдній разъ на его почернѣлыя стѣны.
Пепелъ обыкновеннаго огня имѣетъ въ себѣ нѣчто печальное, потому что въ немъ видна картина смерти и разрушенія,-- картина, къ которой природа возбуждаетъ въ насъ состраданіе. Сколько же печальнѣе пепелъ родного дома -- паденіе того великаго алтаря, предъ которымъ самые худшіе изъ насъ иногда отправляютъ богослуженіе сердца, и гдѣ благороднѣйшія души приносили такія жертвы, совершали такіе геройскіе подвиги, что еслибъ ихъ удалось изобразить предъ ними, устыдились бы самые гордые храмы старины, со всѣми своими пышными лѣтописями.
Мистеръ Гэрдаль очнулся отъ своихъ грезъ и медленными шагами пошелъ вокругъ дома. Между тѣмъ почти совсѣмъ смерклось.
Онъ обошелъ почти весь домъ, какъ вдругъ остановился съ полунодавленнымъ восклицаніемъ. Передъ нимъ, на собственной его землѣ, стоялъ тотъ человѣкъ, чье присутствіе вездѣ, особенно же тутъ, было ему всего невыносимѣе. Этотъ человѣкъ въ покойномъ положеніи, прислонясь спиною къ дереву, съ выраженіемъ открытой радости смотрѣлъ на развалины, торжествуя надъ Гэрдалемъ, какъ торжествовалъ надъ каждой неудачею и надъ каждымъ разочарованіемъ его жизни.
Хоть кровь Гэрдаля такъ забушевала при видѣ этого человѣка, что онъ готовъ былъ тотчасъ умертвить его, однакожъ, онъ удержалъ себя и не вымолвилъ ни слова. Онъ прошелъ бы далѣе и не оглянулся бы ни разу, хоть ему стоило нечеловѣческаго усилія противиться дьяволу, котораго искушеніе мутило умъ его, еслибъ этотъ человѣкъ самъ не пригласилъ его остановиться,-- и пригласилъ съ такимъ коварнымъ состраданіемъ въ звукѣ голоса, которое чуть не привело его въ неистовство, чуть не лишило всего самообладанія, достигнутаго имъ съ такой борьбой и затрудненіемъ.
Всякая осторожность, воздержность и разсудительность, все, чѣмъ раздраженный человѣкъ можетъ обуздать свое бѣшенство и страсть, покинуло его, когда онъ оборотился. Однакожъ, онъ сказалъ тихо и покойно -- покойнѣе, чѣмъ когда-нибудь говаривалъ:
-- Зачѣмъ вы меня кликали?
-- Я хотѣлъ только замѣтить,-- сказалъ сэръ Джонъ Честеръ обыкновеннымъ своимъ тономъ:-- что за странный случай, что мы здѣсь встрѣтились.
-- Точно странный случай.
-- Странно. Прелюбопытная исторія. Я никогда не выѣзжаю верхомъ по вечерамъ и много лѣтъ ужъ этого не дѣлалъ. Но прошедшую ночь, самъ не знаю какъ, пришла охота... Какъ это живописно.-- При этихъ словахъ, онъ указалъ пальцемъ на разрушенный домъ и поглядѣлъ въ лорнетъ.
-- Вы очень откровенно хвалитесь вашимъ собственнымъ дѣломъ.
Сэръ Джонъ опустилъ лорнетъ, наклонился къ нему и смотрѣлъ на него съ самой учтиво-вопросительной миною; потомъ тихо покачалъ головою, будто замѣчая про себя: "боюсь, не помѣшался ли этотъ малый".
-- Я говорю, вы очень откровенно хвалитесь вашимъ собственнымъ дѣломъ,-- повторилъ мистеръ Гэрдаль.
-- Дѣломъ?-- повторилъ сэръ Джонъ, посмотрѣвъ вокругъ себя съ улыбкою.-- Моимъ? Сдѣлайте милость, извините, но...
-- Ну, вѣдь вы видите эти стѣны?-- сказалъ мистеръ Гэрдаль.-- Вы видите эти обвалившіяся кровли. Видите, какъ вездѣ свирѣпствовали огонь и пламя. Вы видите страшное разрушеніе, которое вы надѣлали. Неужели не видите?
-- Любезный другъ,-- отвѣчалъ сэръ Джонъ, тихо отклоняя рукою нетерпѣливаго:-- разумѣется, вижу, или увижу все, о чемъ вы говорите, если вы посторонитесь и не будете заслонять мнѣ вида. Сожалѣю васъ отъ души. Еслибъ я не имѣлъ удовольствія васъ встрѣтить, то, думаю, писалъ бы къ вамъ объ этомъ. Но вы переносите несчастіе не такъ твердо, какъ я ожидалъ отъ васъ -- извините: нѣтъ, у васъ не достаетъ надлежащей твердости.
Онъ вынулъ свою табакерку и, обратясь къ нему съ надменнымъ, видомъ человѣка, который, въ силу своего высшаго характера, имѣетъ право говорить другому моральныя поученія, продолжалъ:
-- Вѣдь вы философъ,-- философъ важной и строгой школы, которая высоко стоитъ надъ человѣческими слабостями. Вы очень, очень далеки отъ того, чтобъ раздѣлять погрѣшности толпы. Вы смотрите на нихъ съ высшей точки и издѣваетесь надъ ними съ самой горькой насмѣшкою. Я слыхалъ васъ...
-- И услышите еще разъ,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль.
-- Благодарю покорно,-- отвѣчалъ тотъ.-- Не угодно ли лучше говорить, прохаживаясь? Сырой туманъ начинаетъ опускаться на землю. Впрочемъ -- какъ вамъ угодно. Но жаль, я принужденъ сказать, что могу удѣлить вамъ лишь нѣсколько минутъ.
-- Я хотѣлъ бы,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль:-- чтобъ вы не удѣляли ни одной. Отъ всего сердца желалъ бы, чтобъ лучше вы были въ раю сегодняшній вечеръ (какъ ни трудно это), нежели здѣсь.
-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ сэръ Джонъ:-- право, вы несправедливы къ самому себѣ. Вы плохой собесѣдникъ; но я не позволилъ бы себѣ избѣгать васъ.
-- Послушайте,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль.-- Послушайте...
-- Слушать, какъ вы говорите колкости?-- спросилъ сэръ Джонъ.
-- Какъ я открываю ваши постыдные поступки. Вы для своего дѣла выбрали агента ловкаго, только такого, который по натурѣ своей, въ глубинѣ души -- измѣнникъ, и несмотря на симпатію, которая должна бы васъ съ нимъ связывать, обманывалъ васъ, какъ и всякаго другого. Киваньями, взглядами и лукавыми словами, которыхъ не перескажешь, вы наладили на это дѣло Гашфорда,-- на это дѣло, что у насъ передъ глазами. Тѣми же киваньями, взглядами и лукавыми словами, которыхъ не перескажешь, вы научили его удовлетворить смертельную ненависть, которую онъ питаетъ ко мнѣ (я заслужилъ ее, благодаря Бога), удовлетворить эту ненависть похищеньемъ и обезчещеніемъ моей племянницы. Вы сдѣлали это... Вижу по глазамъ, что вы хотите отпираться,-- воскликнулъ онъ вдругъ, указывая ему пальцемъ на лицо и отступивъ шагъ назадъ.-- Если вы отопретесь отъ этого,-- вы лжецъ!
Онъ держалъ руку у шпаги; но Честеръ отвѣчалъ ему, презрительно усмѣхаясь и попрежнему хладнокровно:
-- Сдѣлайте одолженіе, замѣтьте, сэръ,-- если у васъ довольно на это ума и есть способность различать вещи,-- что я совершенно не стараюсь отпираться. Вашей проницательности едва станетъ читать на физіономіи, которая не такъ груба, какъ ваши рѣчи; да ея и никогда не доставало на это; иначе, на лицѣ, которое я могъ бы вамъ назвать, вы давнымъ-давно прочли бы равнодушіе, чтобъ не сказать отвращеніе. Я говорю о давно уже прошедшемъ времени, но вы меня понимаете.
-- Притворяйтесь, какъ угодно, вы думаете отъ этого отпереться. Дѣлали ли вы это явно, открыто или исподтишка и осторожно,-- все равно; но если вы отвергаете это -- вы лжете. Вы сказали, что ни отъ чего не отпираетесь: стало быть, признаетесь въ этомъ?
-- Вы сами,-- отвѣчалъ сэръ Джонъ, и рѣчь его текла такъ стройно, какъ будто не прерывалась ни единымъ словомъ: -- вы сами публично (кажется, это было въ Вестминстергаллѣ) описали характеръ извѣстнаго господина такими выраженіями, что мнѣ ужъ нѣтъ необходимости терять еще хоть слово о немъ. Можетъ быть, вы имѣли на то причину, можетъ быть нѣтъ,-- не знаю. Но если принять, что этотъ господинъ точно таковъ, какъ вы его описали, и что онъ сдѣлалъ вамъ, или кому другому, признанія, которыя ему могла внушить, можетъ быть, боязнь за собственную безопасность, или страсть къ деньгамъ, или желаніе позабавиться, или какіе-нибудь другіе виды,-- то мнѣ о немъ нечего сказать, кромѣ того, что онъ, кажется, дѣлитъ свое чрезвычайное униженіе съ тѣми, кто дѣлаетъ изъ него употребленіе. Вы сами говорите такъ откровенно, что вѣрно извините нѣкоторую вольность и во мнѣ...
-- Выслушайте меня еще разъ, сэръ Джонъ,-- одинъ только разъ!-- воскликнулъ мистеръ Гэрдаль.-- Каждымъ взглядомъ, каждымъ словомъ и тѣлодвиженіемъ вы говорите, что это ваше дѣло. Повторяю вамъ, это точно выше дѣло; вы даже соблазнили человѣка, о которомъ я говорю, и своего несчастнаго сына (да проститъ ему Господь) исполнить это. Вы говорите объ униженіи и о характерѣ. Разъ вы сказывали мнѣ, что купили деньгами удаленіе безумца и его матери, между тѣмъ, какъ вы пошли было соблазнять ихъ, но ихъ уже не было въ городѣ. Вамъ обязанъ я молвою; будто я одинъ только выигралъ со смертью брата и всѣми коварными нападками и клеветою, какія затѣмъ слѣдовали. На каждомъ шагу моей жизни, начиная отъ той первой надежды, которая черезъ васъ обратилась въ тоску и горесть, вы стояли враждебною; преградою между мною и моимъ спокойствіемъ. Во всемъ вы были постоянно тотъ же хладнокровный, лживый, презрѣнный негодяй. Во второй и послѣдній разъ выговариваю вамъ это въ лицо и отталкиваю васъ отъ себя, какъ подлеца.
Съ этими словами поднялъ онъ руку и толкнулъ его въ грудь, такъ что тотъ зашатался. Едва успѣлъ онъ опомниться, какъ сэръ Джонъ обнажилъ уже шпагу, отбросилъ шляпу и ножны и устремился на сердце, противника, который палъ бы замертво на траву, еслибъ не отпарировалъ быстро и вѣрно.
Но въ минуту, когда мистеръ Гэрдаль парировалъ ударъ, бѣшенство его утихло. Онъ отражалъ наносимые удары, не отвѣчая на нихъ, и воскликнулъ ему почти съ лихорадочнымъ ужасомъ, чтобъ онъ отступилъ.
-- Не нынѣшній вечеръ! Не нынѣшній вечеръ!-- кричалъ онъ.-- Ради Бога, не нынче!
Когда сэръ Джонъ увидѣлъ, что Гэрдаль опустилъ остріе своей шпаги и хотѣлъ только защищаться, опустилъ и онъ свое оружіе.
-- Предостерегаю васъ, не нынѣшній вечеръ!-- воскликнулъ Гэрдаль.-- Послушайтесь заблаговременно.
-- Вы объявили мнѣ -- вѣрно это какое-нибудь внушеніе свыше,-- сказалъ сэръ Джонъ очень обдуманно, хоть теперь онъ и сбросилъ уже свою маску и въ каждомъ взглядѣ его выказывалась самая жестокая ненависть:-- вы объявили, что это въ послѣдній разъ. Можете быть увѣрены, точно въ послѣдній разъ. Не думаете ли, что я не подмѣчалъ всякаго вашего слова, всякаго вашего взгляда, что не потребую, наконецъ, отъ васъ за нихъ отчета? Что это за человѣкъ, который льстивыми рѣчами честности и правдивости сперва заключаетъ со мною условіе разрушить бракъ, а потомъ, когда я съ своей стороны сдержалъ условіе съ буквальною вѣрностью, нарушаетъ его и сводитъ молодыхъ людей, чтобъ отдѣлаться отъ бремени, которымъ, наконецъ, утомился, и бросить поддѣльный блескъ на родъ свой.
-- Я поступалъ совѣстливо и честно!-- воскликнулъ мистеръ Гэрдаль.-- Такъ поступаю и теперь. Не принуждайте меня возобновлять эту дуэль нынче.
-- Кажется, вы сказали мой "несчастный сынъ?" -- говорилъ, улыбаясь, сэръ Джонъ.-- Глупецъ, глупецъ! Быть игрушкою такого мелкаго бездѣльника, попасться въ сѣти такого дяди, такой племянницы... Онъ стоитъ вашего полнаго состраданія. Но онъ ужа не сынъ мой больше: предоставляю вамъ награду, которую завоевала ваша хитрость, сэръ!
-- Еще разъ,-- воскликнулъ его противникъ, дико топнувъ ногою объ землю:-- хоть вы разлучаете меня съ моимъ ангеломъ-хранителемъ, умоляю васъ, не подходите нынче ко мнѣ на разстояніе моей шпаги... О, зачѣмъ вы пришли сюда? На что попались вы мнѣ? Завтра мы навсегда были бы далеко другъ отъ друга.
-- Съ такомъ случаѣ,-- возразилъ сэръ Джонъ, не двигаясь съ мѣста:-- признаю очень счастливымъ обстоятельствомъ, что мы еще встрѣтились сегодня. Гэрдаль! Я всегда васъ презиралъ, какъ вы знаете, но предполагалъ въ васъ хоть какое-то безсмысленное личное мужество. Изъ уваженія къ моему мнѣнію, которое почиталъ за вѣрное, очень жалѣю, что принужденъ объявить васъ трусомъ.
Съ той и съ другой стороны не было сказано больше ни слова. Они скрестили клинки, хотя на дворѣ было уже совершенно темно, и жестоко напали другъ на друга. Оба были по плечу одинъ другому и умѣли владѣть оружіемъ. Мистеръ Гэрдаль имѣлъ то преимущество, что былъ выше ростомъ и сильнѣе; зато противникъ могъ похвалиться большею ловкостью и, безъ сомнѣнія, большимъ хладнокровіемъ.
Черезъ нѣсколько секундъ они разгорячились и стали запальчивѣе; оба нанесли и получили по нѣскольку легкихъ ранъ. Вдругъ, получивъ одну изъ такихъ ранъ въ руку и почувствовавъ брызнувшую горячую кровь, мистеръ Гэрдаль сдѣлалъ жестокій напоръ и вонзилъ въ противника клинокъ по самую рукоятку.
Глаза ихъ встрѣтились, и взоры устремились другъ на друга, пока Гэрдаль вынималъ шпагу. Онъ обвилъ рукою умирающаго, который слабо оттолкнулъ его отъ себя и упалъ на траву. Опершись на обѣ руки, онъ приподнялся и посмотрѣлъ на него съ минуту взоромъ, полнымъ презрѣнія и ненависти; но, вспомнивъ, повидимому, даже теперь, что такое выраженіе обезобразитъ его черты но смерти, онъ силился улыбнуться и со слабымъ движеніемъ правой руки, будто хотѣлъ закрыть кровавый потокъ на груди, упалъ замертво навзничь.