ГЛАВА II.
Ночь.
Флоренса, давно проснувшись, печально замѣчала то отчужденіе, которое существовало между отцомъ ея и Эдиѳью и которое съ каждымъ днемъ увеличивалось. Съ каждымъ днемъ опытъ сгущалъ тѣнь надъ ея любовью и надеждою, пробуждалъ старое горе, уснувшее на нѣсколько времени, и давалъ чувствовать его тяжесть сильнѣе, чѣмъ прежде.
Тяжело было -- никто, кромѣ Флоренсы, не знаетъ, какъ тяжело!-- превратить въ агонію кроткую привязанность молодаго, искренняго сердца, и, вмѣсто нѣжнаго участія и заботливости, найдти суровое отвращеніе. Тяжело было чувствовать то, что чувствовало ея сердце, и никогда не знать счастія взаимности; по еще тяжеле было прійдти къ необходимости осуждать своего отца или Эдиѳь, которая такъ любила ее, и думать о своей любви къ каждому изъ нихъ, поочереди, съ боязнью, недовѣрчивостью и удивленіемъ.
И при всемъ томъ, Флоренса начала такъ поступать, и этотъ поступокъ былъ внушенъ ей чистотою души ея. Она видѣла, что отецъ былъ холоденъ и жестокъ, какъ къ ней, такъ и къ Эдиѳи, твердъ, неумолимъ, непреклоненъ. Не-уже-ли, спрашивала она себя со слезами, милая мать ея такъ же страдала отъ такого обращенія, и истомилась, и умерла? Потомъ она думала, какъ горда и надменна Эдиѳь со всѣми, кромѣ ея, съ какимъ презрѣніемъ она обходится съ нимъ, какъ далеко она держитъ себя отъ него, и что она сказала въ тотъ вечеръ, когда пріѣхала домой... И вдругъ представилось Флоренсѣ, какъ преступленіе, что она побитъ ту, которая ненавидитъ отца ея; и что отецъ ея, зная объ этомъ, долженъ думать о ней въ своей одинокой комнатѣ, какъ о безчувственномъ ребенкѣ, который съ самаго рожденія не могъ заслужить его привязанности. Первое ласковое слово, первый привѣтливый взглядъ Эдиѳи разсѣевали эти мысли и выставляли ихъ въ видѣ черной неблагодарности, потому-что кто же развеселялъ бѣдное сердце Флоренсы и былъ ея лучшимъ утѣшителемъ? Такимъ-образомъ, склоняясь на сторону ихъ обоихъ, сочувствуя несчастіямъ обоихъ и сомнѣваясь въ своихъ обязанностяхъ къ обоимъ, Флоренса, при своей распространявшейся любви, возлѣ Эдиѳи страдала болѣе, чѣмъ въ то время, когда берегла свою нераздѣльную тайну въ печальномъ домѣ, и когда ея прекрасная маменька еще не переступала черезъ порогъ его.
Одна печальная истина, превосходившая все остальное, оставалась тайною для Флоренсы. Она никогда не подозрѣвала, что Эдиѳь, своею нѣжностью къ ней, болѣе и болѣе отдаляла отъ нея отца и давала ему новыя причины къ неудовольствію. Еслибы Флоренса понимала возможность такихъ послѣдствій отъ такой причины, сколько скорби узнала бы она, какой жертвы не принесла бы она, бѣдная, любящая дѣвушка! какъ скоро и вѣрно перешла бы она къ тому Всевышнему Отцу, который не отвергаетъ любви своихъ дѣтей, не презираетъ ихъ сердецъ истерзанныхъ и измученныхъ грустью! Но случилось иначе.
Никогда ни слова не было произнесено между Эдиѳью и Флоренсою объ этихъ предметахъ. Эдиѳь сказала, что на этотъ счетъ между ними должно быть мертвое молчаніе:-- и Флоренса чувствовала, что Эдиѳь была права.
Въ такомъ положеніи было дѣла, когда отца ея привезли домой больнаго и разбитаго. Слуги отнесли его въ его комнату; Эдиѳь не подошла къ нему; при немъ не осталось никого, кромѣ Каркера, который также удалился около полуночи.
-- Чудесный онъ собесѣдникъ, миссъ Флой, сказала Сузаина Нипперъ.-- О, онъ мастеръ своего дѣла! Я бы ни за что въ свѣтѣ не подпустила его къ себѣ.
-- Милая Сузанна, прошептала Флоренса: -- перестань!
-- Хорошо вамъ говорить "перестань", миссъ Флой; но мы дошли до такихъ продѣлокъ, которыя всю кровь въ человѣкѣ превращаютъ въ булавки и иголки. Не ошибитесь въ моихъ словахъ, массъ Флой; я ничего не говорю о вашей мачихѣ, которая всегда обходилась со мною какъ прилично госпожѣ, хотя она немного и горда, что, впрочемъ, не мое дѣло; но когда мы доходимъ до того, что какихъ-нибудь мистриссъ Пипчинъ ставятъ выше насъ и даютъ имъ стеречь дверь вашего папеньки, какъ крокодиламъ (хорошо еще, что они не кладутъ яицъ), то это для насъ ужь слишкомъ-обидно!
-- Папенька хорошаго мнѣнія о мистриссъ Пипчинъ, Сузаина, отвѣчала Флоренса: -- и имѣетъ право выбирать себѣ ключницу. Прошу тебя, перестань.
-- Хорошо, миссъ Флой, отвѣчала Нипперъ: -- когда вы что приказываете, я всегда васъ слушаю; но мистриссъ Пипчинъ дѣйствуетъ на меня, все равно, какъ сырой крыжовникъ.
Сузаина была особенно разгорячена въ тотъ вечеръ, когда мистера Домби привезли домой, потому-что когда Флоренса послала ее внизъ узнать о здоровьи отца, она принуждена была передать этотъ вопросъ своей смертельной непріятельницѣ, мистриссъ Пиппинъ, которая, ничего не сказавъ мистеру Домби, взяла на себя дать довольно-дерзкій отвѣтъ, какъ выражалась миссъ Нипперъ. Такой поступокъ Сузанна Нипперъ называла неуваженіемъ къ своей молодой госпожѣ, чего нельзя было извинить. Но уже съ самой женитьбы мистера Домби, въ Сузаннѣ родились подозрѣніе и недовѣрчивость, потому-что, питая сильную и искреннюю привязанность къ Флоренсѣ, она ревновала Эдиѳь, раздѣлившую съ нею власть и ставшую между ними. Какъ ни гордилась, какъ ни радовалась Сузанна Нипперъ, что ея молодая госпожа займетъ свое настоящее мѣсто, и что она будетъ имѣть прекрасную супругу отца своего покровительницею и подругою, она не могла уступить своей власти Эдиѳи безъ досады и смутной злопамятности, которымъ не замедлила найдти оправданіе въ надменномъ характерѣ госпожи своей. Съ самой женитьбы мистера Домби миссъ Нипперъ издали смотрѣла на домашнія дѣла съ рѣшительнымъ убѣжденіемъ, что отъ мистриссъ Домби не будетъ ничего хорошаго, и при всякомъ удобномъ случаѣ объявляла, что она ничего не можетъ сказать противъ нея.
-- Сузанна, сказала Флоренса, сидѣвшая задумчиво у стола: -- теперь очень-поздно. Мнѣ ничего болѣе не нужно къ ночи.
-- Ахъ, миссъ Флой! отвѣчала Нипперъ:-- какъ часто жалѣю я о бываломъ времени, когда сиживала съ вами гораздо-позже и, уставъ, засыпала, когда вы и не думали еще смыкать глазъ. Но теперь у васъ есть мачиха, миссъ Флой, и мнѣ тутъ нечего дѣлать.
-- Я не забуду, что ты всегда была при мнѣ, когда у меня не было матери, Сузанна, кротко отвѣчала Флоренса: -- никогда не забуду! И, поднявъ глаза, она обвила свою руку около шеи своей бѣдной подруги, прильнула лицомъ своимъ къ ея лицу и, пожелавъ ей доброй ночи, поцаловала ее. Это такъ смягчило миссъ Нипперъ, что она зарыдала.
-- Любезная миссъ Флой, сказала Сузанна: -- я опять схожу внизъ и посмотрю, въ какомъ состояніи вашъ папенька; я знаю, вы безпокоитесь о немъ.
-- Нѣтъ, отвѣчала Флоренса:-- ступай спать. Поутру мы больше узнаемъ. Я сама спрошу поутру. Маменька вѣрно была внизу, или теперь тамъ. (И Флоренса покраснѣла, не имѣя этой надежды.) Доброй ночи.
Сузанна была такъ растрогана, что не могла изъявить сомнѣніе о присутствіи мистриссъ Домби въ комнатѣ ея мужа; она тихонько вышла. Флоренса, оставшись одна, закрыла лицо руками, какъ она часто дѣлывала въ прежніе дни, и не старалась болѣе удерживать своихъ слезъ. Непріятность домашняго раздора и несчастія, исчезающая надежда найдти доступъ къ сердцу отца, сомнѣнія и боязнь между отцомъ и мачихои, сожалѣніе невинной души объ обоихъ; тяжелая грусть при видѣ такого конца -- все это столпилось въ ея мысляхъ и быстрѣе погнало изъ глазъ слезы. Потерявъ мать и брата, не заслуживъ привязанности отца, видя Эдиѳь, которая ненавидѣла его, но любила ее и была любима ею, она была увѣрена, что никогда не будетъ счастлива. Эта грустная увѣренность вскорѣ стихла; но мысли, породившія ее, были такъ сильны и справедливы, что не могли исчезнуть вмѣстѣ съ нею.
Между этими размышленіями, являлся образъ ея отца, страдающаго и раненнаго, лежащаго въ своей комнатѣ, покинутаго тѣми, которыхъ мѣсто было возлѣ него, и проводившаго поздніе часы ночи въ одинокомъ страданіи. Страшная мысль, заставившая ее вздротуть и всплеснуть руками -- хотя эта мысль была для нея не новою -- что онъ можетъ умереть и никогда не увидѣть ея, не произнести даже ея имени -- оледеняла ее ужасомъ. Въ волненіи, трепеща всѣмъ тѣломъ, она вздумала еще разъ спуститься внизъ и пробраться къ дверямъ его.
Она стала прислушиваться. Въ домѣ все было тихо и всѣ огни потушены.-- Много, много прошло времени, думала она, съ-тѣхъ-поръ, какъ она начала свои ночныя путешествія къ дверямъ его.
Съ тѣмъ же дѣтскимъ сердцемъ въ груди, съ тѣмъ же робкимъ дѣтскимъ взглядомъ и волнистыми кудрями, Флоренса, такъ-же чуждая для отца въ юности, какъ въ дѣтствѣ, осторожно спустилась по лѣстницѣ и подошла къ его комнатѣ. Никто не шевелился въ домѣ. Дверь была полуотворена для воздуха, и въ комнатѣ было такъ тихо, что она могла слышать, какъ горѣлъ огонь и счесть стуканье часовъ, стоявшихъ на каминѣ.
Она заглянула въ комнату. Въ этой комнатѣ ключница, завернувшись въ одѣяло, крѣпко спала въ покойномъ креслъ передъ огнемъ. Дверь въ другую комнату была притворена и закрыта ширмою; но тамъ виденъ былъ огонь, освѣщавшій карнизъ постели. Все было такъ тихо, что она могла слышать дыханіе отца. Это дало ей смѣлость зайдти и заглянуть за ширмы,
Она съ такою боязнью смотрѣла на его спящее лицо, какъ-будто увидѣла его неожиданно; она такъ же стояла на одномъ мѣстѣ, какъ стала бы тогда, когда бы онъ проснулся.
На лбу у него былъ рубецъ; его намоченные волосы въ безпорядкѣ лежали на подушкѣ. Рука, свисшая съ постели, была перевязана. Онъ былъ очень-блѣденъ. Но не это приковало Флоренсу къ одному мѣсту, послѣ того, какъ она увѣрилась, что онъ спитъ. Она нашла въ немъ что-то особенное.
Она никогда еще не видѣла его лица безъ выраженія убійственнаго къ ней равнодушія. Она никогда еще не видѣла его лица безъ того, чтобъ не потупить своего робкаго взгляда передъ его суровымъ, отталкивающимъ взоромъ. При взглядѣ на него теперь, ей въ первый разъ показалось, что на немъ нѣтъ облака, помрачавшаго ея дѣтство. Тихая, покойная ночь царствовала у его изголовья. Онъ, можетъ-быть, заснулъ, благословляя ее.
Проснись, недобрый отецъ! Проснись теперь, жестокосердый человѣкъ! Время летитъ, часы бѣгутъ сердитымъ бѣгомъ. Проснись!
На лицѣ его не видно было никакой перемѣны; его недвижное спокойствіе напоминало лица умершимъ. Такъ, бывало, смотрѣли они;' такъ могла бы и она встрѣтить ласковый взглядъ, вмѣсто ненависти и равнодушія, которыя окружали ее! Когда прійдетъ это время, для него не будетъ тяжеле отъ того, что ей хотѣлось бы сдѣлать, а ей стало бы гораздо-легче.
Она подошла къ самой постели; удерживая дыханіе, наклонилась и тихонько поцаловала его въ лицо; она даже положила на минуту свое лицо къ нему на подушку и, не, прикасаясь къ нему, обвила его своею рукою.
Проснись, несчастный, пока она еще близко! Время летитъ и часъ бѣжитъ сердитымъ бѣгомъ; его нога уже въ твоемъ домѣ. Проснись!
Она молила Бога благословить ея отца и смягчить его къ ней, если возможно; если же нѣтъ, то простить ему, если онъ несправедливъ, и позабыть ея молитву. Потомъ, взглянувъ еще разъ на отца, она робко вышла изъ комнаты.
Теперь пусть онъ спитъ, сколько хочетъ! Но дай Богъ, чтобъ при пробужденіи онъ нашелъ возлѣ себя дочь свою!
Грустно и печально было сердце Флоренсы, когда она поднималась наверхъ. Молчаливый домъ казался еще угрюмѣе. Общій сонъ среди мертвой ночи имѣлъ для нея торжественность жизни и смерти. Таинственность ея поступка еще болѣе увеличивала страхъ ея. Она какъ-будто не хотѣла, не могла войдти въ свою спальню. Пробравшись въ гостиную, гдѣ луна ярко сіяла сквозь шторы, она выглянула на опустѣлую улицу.
Вѣтеръ вылъ уныло. Фонари казались блѣдными и дрожали, какъ-будто отъ стужи. На отдаленномъ небѣ виднѣлось что-то непохожее ни на темноту, ни на свѣтъ, и зловѣщая ночь дрожала, какъ умирающій при послѣднихъ мученіяхъ. Флоренса припоминала, какъ, у постели больной, она хмурилась на пасмурную погоду, какъ-будто имѣла къ ней врожденную антипатію, а было очень, очень-пасмурно...
Маменька не приходила въ этотъ вечеръ въ ея комнату: вотъ почему она такъ долго не ложилась въ постель. Чувствуя какое-то безпокойство и вмѣстѣ съ тѣмъ необходимость говорить съ кѣмъ-нибудь и разрушить чары молчанія и мрака, Флоренса направила свои шаги къ той комнатѣ, гдѣ спала Эдиѳь.
Дверь не была заперта изнутри и легко уступила усилію дрожавшей руки. Флоренса удивилась, увидя яркій свѣтъ; удивленіе ея еще болѣе увеличилось, когда она увидѣла, что ея мать, полураздѣтая, сидѣла передъ потухшимъ каминомъ. Глаза ея были подняты вверхъ, и въ ихъ блескѣ, и въ ея лицѣ, и въ движеніи ея рукъ, судорожно сжимавшихъ ручки креселъ, Флоренса увидѣла такое дикое волненіе, что невольно ужаснулась.
-- Маменька! вскричала она:-- что съ вами?
Эдиѳь вдрогнула и взглянула на нее съ такимъ страхомъ, что Флоренса испугалась еще болѣе.
-- Маменька, милая маменька! что съ вами? сказала Флоренса, поспѣшно подходя къ ней.
-- Я не такъ здорова, отвѣчала Эдиѳь, подавая ей руку и смотря на нее съ тѣмъ же страннымъ выраженіемъ.-- Я видѣла дурные сны, мой другъ.
-- Еще не ложась въ постель, маменька!
-- Нѣтъ; это были сны на яву.
Черты лица ея постепенно смягчались, и, обнявъ Флоренсу, она нѣжно спросила:
-- Но что дѣлаетъ здѣсь моя птичка? Зачѣмъ здѣсь моя птичка?
-- Мнѣ стало грустно, маменька, потому-что не видала васъ вечеромъ и не знала, что съ папенькой.
Флоренса остановилась.
-- Поздно теперь? спросила Эдиѳь, откидывая назадъ кудри дѣвушки, смѣшавшіяся съ ея черными полосами.
-- Очень-поздно. Скоро день.
-- Скоро день! съ изумленіемъ повторила Эдиѳь.
-- Милая маменька, что вы сдѣлали со своею рукою? спросила Флоренса.
Эдиѳь быстро отдернула руку и съ прежнимъ испугомъ взглянула на дѣвушку, но, тотчасъ же оправясь, отвѣчала:
-- Ничего, ничего, милая Флоренса.
И грудь ея волновалась, и она горько заплакала.
-- Маменька, милая маменька! не-уже-ли я ничего не могу сдѣлать для вашего счастія? Не-уже-ли нѣтъ никакихъ средствъ?
-- Никакихъ! отвѣчала Эдиѳь.
-- Точно ли вы въ этомъ увѣрены? Не-уже-ли это рѣшительно невозможно? Вы не будете сердиться, милая маменька, если, не смотря на ваше запрещеніе, я буду говорить о томъ, что у меня на сердцѣ?..
-- Безполезно, отвѣчала Эдиѳь:-- безполезно. Я сказала тебѣ, мой ангелъ, что видѣла дурные сны. Ничто не можетъ измѣнить ихъ и помѣшать имъ возвратиться опять.
-- Я не понимаю васъ, сказала Флоренса, смотря на ея встревоженное и опечаленное лицо.
-- Мнѣ грезилось, сказала Эдиѳь тихимъ голосомъ:-- гордость, безсильная на добро, всевластная на зло; гордость, раздражаемая и подстрекаемая въ-продолженіе многихъ постыдныхъ годовъ; гордость, унизившая человѣка сознаніемъ собственнаго его униженія и никогда недававшая ему силы почувствовать это униженіе или избѣгнуть его, или сказать: "этого не должно быть"; гордость, которая, при благородномъ направленіи, могла бы вести къ лучшей цѣли, но которая теперь довела человѣка только до ненависти къ самому-себѣ, до ожесточенія и гибели.
Эдиѳь уже не смотрѣла на Флоренсу и не обращалась къ ней, но какъ-будто говорила сама съ собою.
-- И грезилось мнѣ, сказала она:-- равнодушіе и холодность, происшедшія отъ этого презрѣнія, отъ этой постыдной радости; они неслышными шагами шли къ алтарю, повинуясь старому, семейному зву. О, матушка, матушка!
На лицѣ ея выражалось дикое волненіе, которое поразило Флоренсу.
-- Мнѣ грезилось, сказала она: -- что при первомъ позднемъ усиліи, чтобъ опомниться, ее подавила презрѣнная нога. Мнѣ грезилось, что она истерзана, загнана, разорвана собаками, но все еще не хочетъ сдаться, не хочетъ уступить ненавистному и презрѣнному человѣку.
Ея рука сжала трепещущую руку, которую держала она въ своихъ рукахъ, и лицо ея прояснилось при взглядѣ на испуганное и удивленное лицо дѣвушки.
-- О, Флоренса! сказала она.-- Я чуть не сошла съ ума въ эту ночь!
И, склонивъ къ ней голову, она снова заплакала.
-- Не оставляй меня! Будь возлѣ меня! На тебя вся моя надежда! повторяла она.
Скоро Эдиѳь успокоилась, сжалившись надъ слезами Флоренсы и надъ ея безсонною ночью. Между-тѣмъ разсвѣтало; Эдиѳь взяла ее на руки, положила на свою постель, и, не ложась сама, сѣла возлѣ нея, уговаривая ее заснуть.
-- Ты устала, моя милая, ты несчастна. Тебѣ нужно отдохнуть.
-- Я сегодня въ-самомъ-дѣлѣ несчастна, милая маменька, сказала Флоренса.-- Но вы такъ же устали и несчастны.
-- Я счастлива, когда ты спишь возлѣ меня, мой другъ.
Онѣ поцаловали другъ друга, и усталая Флоренса тихо заснула; но, когда начала она засыпать, ей такъ грустно стало думать объ отцѣ, что рука ея крѣпче обняла Эдиѳь, какъ-бы ища въ ней утѣшенія. И во снѣ ей хотѣлось помирить ихъ обоихъ, показать имъ, что она ихъ обоихъ любитъ; но она не могла этого сдѣлать, и эта невозможность возмущала тихій сонъ ея.
Эдиѳь, сидя возлѣ нея, съ кроткимъ сожалѣніемъ смотрѣла на ея темныя, влажныя отъ слезъ рѣсницы и на пылающія щеки. Наступалъ день, а она все еще сидѣла на одномъ мѣстѣ, и только изрѣдка шептала, смотря на кроткое лицо спящей дѣвушки:
-- Будь возлѣ меня, Флоренса! На тебя вся моя надежда!