ГЛАВА III.
Противоположности.
Обратимъ взоры на два жилища, отдѣленныя большимъ разстояніемъ другъ отъ друга, хотя оба весьма-недалеки отъ предѣловъ огромнаго города Лондона.
Первое находится въ зеленой и лѣсистой сторонѣ около Норвуда. Это не барскій замокъ; въ немъ нѣтъ притязаній на великолѣпіе, но устроено оно превосходно и содержится съ самымъ изящнымъ вкусомъ. Лугъ, отлогій, мягкій скатъ, цвѣтникъ, клумбы деревьевъ, гдѣ видны граціозныя формы ивы и клёна, оранжерея, сельская верранда, по столбамъ которой вьются благоухающія ползучія растенія; простая наружность дома, хорошо-устроенныя службы -- все это обнаруживаетъ комфортъ, котораго было бы достаточно для дворца. Тотъ, кому это покажется, не ошибется: внутри дома дѣйствительно царствуетъ самая изящная роскошь. Богатые цвѣта, чрезвычайно-искусно перемѣшанные между собою, встрѣчаютъ взоры на каждомъ шагу -- на превосходной мебели, удивительно соразмѣренной съ величиною маленькихъ комнатъ, на стѣнахъ, на полахъ; они вездѣ облегчаютъ и дѣлаютъ пріятнымъ для глазъ свѣтъ, входящій сквозь окна и стеклянныя двери. Тамъ можно также видѣть нѣсколько отличныхъ картинъ и гравюръ; въ уютныхъ уголкахъ нѣтъ недостатка въ книгахъ; есть бильярды, столики для разныхъ игръ, требующихъ счастья или искусства, какъ-то: шахматы фантастическихъ фигуръ, карты, кости, триктракъ и т. п.
А между-тѣмъ, среди всего утонченнаго комфорта, есть въ самомъ воздухѣ что-то производящее непріятное впечатлѣніе -- отъ того ли, что ковры и подушки слишкомъ-мягки и безшумны, такъ-что ступающіе по нимъ, или покоящіеся на нихъ, дѣйствуютъ какъ-будто исподтишка, -- отъ-того ли, что гравюры и картины не изображаютъ великихъ подвиговъ, не олицетворяютъ великихъ идей, или не передаютъ природы въ ландшафтахъ и видахъ, а дышатъ однимъ только сладострастіемъ, -- отъ-того ли, что на раззолоченныхъ переплетахъ книгъ видны заглавія, дѣлающія ихъ приличными сотоварищами гравюръ и картинъ,-- отъ-того ли, что среди повсемѣстнаго изящества и роскоши видно тамъ-и-сямъ намѣреніе обнаружить смиреніе, которое такъ же лживо, какъ лицо того слишкомъ-вѣрно написаннаго портрета, или оригинала его, сидящаго въ креслахъ за завтракомъ,-- или, можетъ-быть, отъ-того, что ежедневное дыханіе хозяина оставляетъ на всемъ отдѣляющіяся при этомъ тонкія частицы его-самого, которыя напечатлѣваютъ на всѣ предметы общее выраженіе его собственнаго характера!
Въ креслахъ сидитъ мистеръ Каркеръ-управляющій. Отличный попугай карабкается по проволокамъ полированной клѣтки, теребитъ ихъ клювомъ и вскрикиваетъ по-временамъ; но мистеръ Каркеръ не обращаетъ на него вниманія, а смотритъ съ задумчивою улыбкой на картину, повѣшенную на противоположной стѣнѣ.
-- Какое странное случайное сходство! сказалъ онъ.
Можетъ-быть, это Юнона; можетъ-быть, жена Пентефрія; можетъ-быть, какая-нибудь надменная нимфа -- смотря потому, какъ вздумали окрестить ее продавцы картинъ. Это женская фигура необыкновенной красоты, которая, отворачиваясь, но съ обращеннымъ къ зрителю лицомъ, бросаетъ ему гордый взглядъ.
Она походитъ на Эдиѳь.
Мистеръ Каркеръ сдѣлалъ рукою жестъ, адресовавшійся къ картинѣ... Какъ! угроза? Нѣтъ; однако нѣчто похожее на угрозу. Знакъ торжества? Нѣтъ; однако нѣчто еще болѣе похожее на него. Наглое привѣтствіе? Нѣтъ; однако похоже и на это. Потомъ онъ принялся снова за прерванный ненадолго завтракъ и ласково крикнулъ разгнѣванной птицѣ, которая вошла въ подвѣшенное подъ вершинкою клѣтки позолоченное кольцо -- похожее Формою на обручальное -- и начала раскачиваться взадъ и впередъ къ большому удовольствію своего хозяина.
Другое жилище -- у противоположной стороны Лондона, около мѣстъ, гдѣ большая сѣверная дорога въ столицу, нѣкогда кипѣвшая дѣятельностью, теперь почти-совершенно запустѣла и оживляется только изрѣдка пѣшеходами. Тутъ бѣдный маленькій домикъ, скудно мёблированный, но чрезвычайно-опрятный; видно, однако, желаніе украсить его, обнаруживающееся въ простыхъ цвѣтахъ, насаженныхъ у входа и въ тѣсномъ палисадникѣ. Мѣстоположеніе домика не имѣетъ въ себѣ ничего ни сельскаго, ни городскаго -- это ни городъ, ни деревня. Городъ, какъ исполинъ въ дорожныхъ сапогахъ, перешагнулъ черезъ него и уперъ свою кирпично-известковую пяту далеко впереди; а промежуточное пространство между его ступнями -- не городъ, а только пустырь. Здѣсь-то, посреди нѣсколькихъ высокихъ трубъ, изрыгающихъ днемъ и ночью черный дымъ, посреди кирпичныхъ заводовъ и аллей, гдѣ вырѣзываютъ турфъ, гдѣ обваливаются заборы, гдѣ растетъ покрытая пылью крапива, гдѣ еще виднѣются плетни, куда заходятъ иногда птицеловы -- здѣсь можно найдти это второе жилище.
Живущая въ немъ обитала нѣкогда въ первомъ жилищѣ, но оставила его, рѣшившись послѣдовать сюда за отверженнымъ братомъ. Съ нею удалился изъ перваго дома его духъ-искупитель, а изъ груди его хозяина одинокій ангелъ; но хотя онъ пересталъ любить сестру за то, что называетъ неблагодарнымъ бѣгствомъ, и хотя теперь совершенно ее оставилъ, однако даже онъ не можетъ забыть ее окончательно. Доказательство этому ея цвѣтникъ, въ который нога его никогда не ступаетъ, но который поддерживается среди всѣхъ дорогихъ передѣлокъ и измѣненій точь-въ-точь въ томъ видѣ, какъ-будто она только вчера его оставила!
Гэрріетъ Каркеръ перемѣнилась съ-тѣхъ-поръ, и на красоту ея легла тѣнь тяжело той, которую налагаетъ время само-по-себѣ, какъ оно ни всемогуще -- тѣнь горести и безпокойства и ежедневной борьбы съ бѣдностью. Но все-таки это красота -- кроткая, тихая, скромная красота, которую надобно найдти, потому-что сама она не можетъ себя выказывать, или еслибъ и могла, то была! бы тѣмъ же, что теперь, не больше.
Да. Эта стройная, легкая фигура небольшаго роста, съ ангельскимъ терпѣніемъ, одѣтая въ простыя ткани и выражающая въ своей наружности только скудныя домашнія добродѣтели, въ которыхъ такъ мало общаго съ принятыми понятіями о героизмѣ и величіи души (развѣ, если лучъ ихъ блеснетъ иногда въ жизни великихъ, и тогда онъ превращается въ созвѣздіе, за которымъ слѣдятъ прямо въ небеса) -- эта стройная, легкая фигура небольшаго роста, съ ангельскимъ терпѣніемъ на лицѣ, опирающаяся на мужнину не стараго, но уже сѣдаго и отнявшаго -- сестра его, та самая сестра, которая одна изъ цѣлаго свѣта присоединилась къ нему въ его позорѣ, вложила руку въ его руку и съ кроткою рѣшимостью повела его, какъ ангелъ благодати, по пустынному жизненному пути.
-- Еще рано, Джонъ, сказала она.-- Зачѣмъ ты уходишь такъ рано?
-- Немногими минутами раньше обыкновеннаго, Гэрріетъ. Если достанетъ времени, мнѣ бы хотѣлось -- это фантазія -- пройдти разъ мимо дома, гдѣ я съ нимъ простился.
-- Какъ жаль, что я никогда не знала и не видала его, Джонъ.
-- Вспомни его участь. Лучше, другъ мои, такъ,какъ оно есть.
-- Но еслибъ я даже знала его, то не могла бы жалѣть о немъ больше теперешняго. Развѣ твое горе не мое горе, Джонъ? Мы бы тогда могли говорить о немъ, и это было бы для тебя отрадою, и тебѣ было бы со мною не такъ скучно.
-- Милая сестра, не-уже-ли есть на свѣтѣ что-нибудь, чѣмъ бы ты могла сдѣлаться мнѣ отраднѣе или ближе? Я чувствую, ты какъ будто знала его, Гэрріетъ, какъ-будто раздѣляла мою къ нему привязанность.
Она обвила рукою, покоившеюся на плечѣ брата, его шею и отвѣчала съ легкою нерѣшимостью:
-- Нѣтъ... не совсѣмъ.
-- Правда, правда! Ты думаешь, что я не сдѣлалъ бы ему никакого вреда, допустивъ познакомиться съ собою покороче?
-- Думаю? Я увѣрена въ этомъ.
-- Но репутація его была для меня такъ драгоцѣнна, что я не могъ губить ее такимъ образомъ, и мнѣ легче на совѣсти... Онъ пріостановился, стараясь одолѣть свою грусть, и прибавилъ съ улыбкой: "до свиданія!"
-- До свиданія, милый Джонъ! Вечеромъ я встрѣчу тебя по дорогѣ домой, въ обыкновенное время. До свиданія.
Радушное лицо, поднявшееся для братскаго поцалуя, было его домомъ, жизнью, вселенной, но вмѣстѣ съ тѣмъ частью его горя и наказанія: въ облакѣ на немъ -- хоть это облако было ясно и спокойно, какъ самое лучезарное облако при закатѣ солнца -- въ постоянномъ самоотверженіи ея и въ пожертвованіи всѣми удобствами и увеселеніями жизни, изобиліемъ и надеждою, видѣлъ онъ горькіе плоды своего стараго преступленія, плоды постоянно-зрѣлые и свѣжіе.
Она стояла на порогѣ и смотрѣла ему вслѣдъ, сложивъ небрежно руки. Каждый разъ, какъ онъ оглядывался -- это случилось раза два -- радушное лицо сестры освѣщало ему сердце животворнымъ лучомъ; но когда онъ скрылся изъ вида по своему неровному пути и не могъ ее видѣть, на глазахъ ея выступили слезы.
Задумчивая Гэрріетъ Каркеръ не долго оставалась праздною у дверей. Ей предстояло отправленіе ежедневныхъ обязанностей, въ которыхъ не было и тѣни героической поэзіи -- и она дѣятельно предалась смиреннымъ домашнимъ заботамъ. Сдѣлавъ все, что было нужно и приведя бѣдный домикъ въ чистоту и порядокъ, она пересчитала свой скудный денежный капиталъ и пошла съ задумчивымъ лицомъ за покупками для стола, разсчитывая, какъ бы по возможности сберечь нѣсколько пенсовъ. Вотъ какъ жалко существованіе такихъ смиренныхъ душъ, которыя не только не кажутся великими въ глазахъ своихъ лакеевъ или горничныхъ, но не имѣютъ даже ни лакеевъ, ни горничныхъ, передъ которыми имъ хотѣлось бы казаться великими!
Пока она была въ отсутствіи и домъ оставался пустымъ, къ нему приближался по дорогѣ, противоположной взятому Джономъ Каркеромъ направленію, одинъ джентльменъ больше чѣмъ среднихъ лѣтъ, но съ прямымъ станомъ и здоровымъ, открытымъ лицомъ, которое сіяло добродушіемъ. Брови его были еще черны, такъ же какъ часть волосъ, хотя между ними просѣдь была уже очень замѣтна и очень шла къ его широкому лбу и честнымъ глазамъ.
Постучавшись въ дверь и не получивъ отвѣта, джентльменъ сѣлъ на скамью подъ навѣсомъ крыльца. Особенное движеніе пальцевъ, которымъ онъ аккомпанировалъ по скамейкѣ разнымъ отрывкамъ мелодій, обозначала, по-видимому, музыканта, а необыкновенное удовольствіе, доставленное ему какимъ-то весьма-протяжнымъ напѣвомъ, который было бы очень-трудно разобрать, показывало ученаго музыканта. Джентльменъ пробовалъ какую-то тэму, которую варіировалъ на разные лады, не останавливаясь ни на одномъ, какъ показалась Гэрріетъ, возвращавшаяся домой. Онъ всталъ и пошелъ къ ней на встрѣчу съ обнаженною головою.
-- Вы опять пришли, сударь! сказала она, запинаясь.
-- Да, я осмѣлился. Могу ли просить удѣлить мнѣ пять минутъ вашего досуга?
Послѣ краткой нерѣшимости, она отворила дверь и впустила его въ свою маленькую пріемную. Джентльменъ сѣлъ противъ нея, и голосомъ, вполнѣ соотвѣтствовавшимъ его наружности, съ чрезвычайно-привлекательною простотою сказалъ:
-- Миссъ Гэрріетъ, вы не можете быть горды, хоть и говорили это, когда я посѣтилъ васъ въ то утро. Простите, если скажу, что я смотрѣлъ вамъ тогда въ лицо, и что оно вамъ противоречило. Я смотрю на него опять, и оно противоречитъ вамъ больше и больше.
Она смутилась и не нашла отвѣта.
-- Лицо ваше -- зеркало истины и кротости. Простите, что я ввѣрился ему и возвратился.
Тонъ, которымъ онъ сказалъ это, совершенно отнималъ у его словъ характеръ комплимента. Онъ говорилъ просто, серьёзно, чистосердечно, и Гэрріетъ наклонила голову, какъ-будто благодаря за искренность.
-- Разница въ нашихъ лѣтахъ и прямота моего намѣренія позволяютъ мнѣ высказать мои мысли. Я такъ думаю, и вотъ почему вы видите меня въ другой разъ.
-- Есть особенный родъ гордости, сударь, или то, что можно назвать гордостью, но что дѣйствительно составляетъ только чувство долга. Надѣюсь, что я не имѣю другой гордости.
-- Для себя?
-- Для себя.
-- Но, извините меня... для вашего брата Джона?
-- Я горжусь его любовью, сударь, возразила Гэрріетъ, глядя гостю прямо въ глаза и съ твердостью, отъ которой голосъ ея нѣсколько дрожалъ:-- я горжусь имъ. Вы, сударь, которому, по страннымъ обстоятельствамъ, извѣстна исторія его жизни...
-- Я разсказалъ ее вамъ единственно для того, чтобъ получить право на вашу довѣренность. Ради Бога, не думайте...
-- Я увѣрена, что вы воскресили ее въ моемъ воспоминаніи съ благороднымъ намѣреніемъ. Я убѣждена въ этомъ.
-- Благодарю васъ, отвѣчалъ онъ, поспѣшно пожавъ ей руку:-- вы отдаете мнѣ справедливость, будьте увѣрены. Вы хотѣли сказать, что я, которому извѣстна исторія Джона Каркера...
-- Можете удивиться, когда я говорю, что горжусь имъ. Но это правда. Было время, когда этого не было, когда этого не могло быть, но оно прошло. Смиреніе многихъ лѣтъ, безжалобное искушеніе, истинное раскаяніе, ужасная горесть, страданіе, которое ему причиняетъ даже моя привязанность (онъ воображаетъ, что она стоитъ мнѣ дорого, когда Небу извѣстно какъ я счастлива, еслибъ только не печаль его!.. о, сударь, послѣ всего, что я видѣла, умоляю васъ, если вы человѣкъ съ вліяніемъ надъ ближними, не наказывайте никогда, ни за какое преступленіе, наказаніемъ безвозвратнымъ!
-- Вашъ братъ сталъ другимъ человѣкомъ, возразилъ джентльменъ съ состраданіемъ.-- Я никогда въ этомъ не сомнѣвался, увѣряю васъ,
-- Онъ былъ другимъ человѣкомъ, когда сдѣлалъ свой проступокъ, но теперь онъ сталъ тѣмъ, чѣмъ создалъ его Богъ, вѣрьте мнѣ.
-- Но мы, сказалъ посѣтитель, потирая себѣ лобъ и говоря какъ-будто про себя, и потомъ начиная барабанить по столу пальцами: -- мы живемъ какъ заведенныя часы, день за днемъ, и не можемъ слѣдить за этими перемѣнами, ни замѣчать ихъ хода. Онѣ... онѣ метафизическаго свойства; а мы... намъ на это нѣтъ времени, да и не-достаетъ духу. Этоліу не учатъ въ школахъ, и мы не знаемъ, какъ приняться за такія наблюденія. Короче, мы такой чертовски-дѣловой народъ! воскликнулъ онъ, подойдя съ досадою къ окну и потомъ опять усѣвшись на свое мѣсто.
-- Право, продолжалъ онъ послѣ краткой паузы и снова потирая себѣ лобъ: -- эта машинальная, работящая жизнь, все та же день за днемъ, примиритъ человѣка со всѣмъ на свѣтѣ. Не видишь ничего, не слышишь ничего, не знаешь ничего -- вотъ несомнѣнный Фактъ! Мы все дѣлаемъ по привычкѣ, хорошее и дурное. Единственнымъ оправданіемъ передъ совѣстью, когда мнѣ прійдется разсчитываться съ нею на смертномъ одрѣ, будетъ привычка. Привычка, скажу я; я былъ глухъ, нѣмъ, слѣпъ, безчувственъ къ мильйону вещей по привычкѣ. Все это очень-хорошо, и очень по дѣловому, мистеръ... какъ васъ зовутъ, скажетъ совѣсть, да это здѣсь не принимается!
Джентльменъ всталъ, опять подошелъ къ окну и потомъ вернулся назадъ, серьёзно-разстроенный, хотя это разстройство и выражалось такъ оригинально.
-- Миссъ Гэрріетъ, сказалъ онъ, усѣвшись снова подлѣ нея: -- позвольте чѣмъ-нибудь служить вамъ. Взгляните на меня! Я долженъ смотрѣть честнымъ человѣкомъ, потому-что въ эту минуту, право, убѣждена въ своей честности. Такъ ли?
-- Да, отвѣчала она съ улыбкой.
-- Я вѣрю каждому вашему слову. Упрекаю себя какъ-нельзя-больше за то, что могъ бы знать то и другое, видѣть то и другое, и знать васъ давнымъ-давно въ-теченіе этихъ двѣнадцати лѣтъ, а между-тѣмъ не замѣчалъ и не видѣлъ ничего, и не зналъ васъ. Я, право, едва постигаю, какъ очутился здѣсь, будучи рабомъ не только своихъ привычекъ, но привычекъ другихъ людей! Но, очутившись здѣсь, прошу васъ позволить мнѣ что-нибудь сдѣлать. Я прошу объ этомъ со всѣмъ почтеніемъ, которое вы мнѣ внушаете въ высочайшей степени. Позвольте мнѣ быть вамъ полезнымъ.
-- Мы довольны, сударь.
-- Нѣтъ, нѣтъ, не совсѣмъ. Я увѣрена, что не совсѣмъ. Есть разные мелочные комфорты, которые могутъ угладить жизнь вамъ и ему... И ему! повторилъ онъ, думая произвести этимъ больше впечатлѣнія.-- Я имѣлъ привычку думать, что для него ничего нельзя сдѣлать, что все уже сдѣлано... короче, я имѣлъ привычку не думать объ этомъ вовсе. Теперь, я другой человѣкъ. Позвольте сдѣлать что-нибудь для него. Вы сами, прибавилъ онъ съ осторожностью:-- должны беречь свое здоровье ради его, а я боюсь, что оно слабѣетъ.
-- Кто бы вы ни были, сударь, отвѣчала Гэрріетъ, смотря ему въ глаза:-- пріймите мною глубокую благодарность. Я вполнѣ убѣждена, что ваша единственная цѣль -- сдѣлать намъ добро. Но годы прошли съ-тѣхъ-поръ, какъ мы начали эту жизнь; отнять у моего брата хоть часть того, чѣмъ онъ сдѣлался для меня до такой степени драгоцѣннымъ, чѣмъ доказалъ рѣшимость загладить прежнее, отнять хотя часть достоинства его безпомощнаго, темнаго, забытаго перерожденія, значило бы уменьшить отраду, которая будетъ его и моимъ удѣломъ, когда настанутъ минуты, о которыхъ вы сейчасъ говорили. Слезы эти выразятъ вамъ мою благодарность лучше словъ. Вѣрьте имъ, прошу васъ.
Джентльменъ былъ растроганъ и съ благоговѣніемъ прижалъ къ губамъ протянутую ему руку.
-- Если ему когда-нибудь, хоть отчасти возвратятъ положеніе, котораго онъ лишился...
-- Возвратятъ! воскликнулъ гость съ живостью.-- Какъ можно этого надѣяться? Въ чьихъ рукахъ власть сдѣлать это? Я убѣжденъ въ словахъ своихъ, если скажу, что безцѣнная отрада жизни вашего брата есть главная причина ненависти, которую обнаруживаетъ къ нему братъ его!
-- Вы коснулись предмета, о которомъ даже между нами никогда не говорится ни слова.
-- Прошу прощенія. Я бы долженъ былъ понимать это. Забудьте мою неумышленную ошибку. Теперь, переставъ настаивать (я не имѣю на это права), прошу позволить мнѣ, человѣку чужому для васъ, хотя и не совсѣмъ-чужому, просить о двухъ милостяхъ.
-- О какихъ?
-- Первая: если вы увидите какую-нибудь причину отступить отъ вашей теперешней рѣшимости, допустите меня быть вашею правою рукою. Тогда имя мое будетъ къ вашимъ услугамъ; оно безполезно теперь и весьма-незначительно всегда.
-- Мы не можемъ затрудняться въ выборѣ друзей, отвѣчала Гэрріетъ съ грустною улыбкой.-- Принимаю ваше первое предложеніе.
-- Вторая милость состоитъ въ томъ, чтобъ вы позволили мнѣ иногда -- скажемъ, хоть по понедѣльникамъ, утромъ, въ девять часовъ... опять привычка!-- непремѣнно надобно дѣлать все по дѣловому... проходя мимо, видѣть васъ у окна или у дверей. Не прошу позволенія входить, такъ-какъ въ эти часы вашего брата уже не будетъ дома; но прошу позволенія говорить съ вами; я желаю только одного, для своей собственной душевной отрады, видѣть, что вы здоровы и напоминать вамъ, безъ докучливости, что вы имѣете друга, пожилаго друга, уже сѣдаго и сѣдѣющаго все больше и больше, которымъ вы всегда можете располагать.
Радушное лицо взглянуло на гостя, повѣрило ему и обѣщало.
-- Я подразумѣваю по-прежнему, сказалъ гость вставая: -- что вы не располагаете говорить о моемъ посѣщеніи Джону Каркеру, котораго, конечно, можетъ огорчить знакомство мое съ его Исторіей. Я этому отчасти радъ, такъ-какъ это выходитъ изъ обыкновеннаго порядка вещей, и -- снова привычка! заключилъ онъ съ нетерпѣніемъ:-- какъ-будто нѣтъ порядка вещей лучше обыкновеннаго порядка!
Съ этимъ онъ пошелъ не надѣвая шляпы до самой улицы, и простился съ Гэрріетъ съумѣвъ такъ удачно соединить безпредѣльную почтительность съ непритворнымъ участіемъ, которому не можетъ научить никакое воспитаніе, которому не можетъ не довѣрить прямодушіе, и которое можетъ выразить только чистое и благородное сердце.
Посѣщеніе его возбудило въ душѣ сестры Джона Каркера многія полузабытыя чувства. Прошло уже столько времени съ-тѣхъ-поръ, какъ ни одинъ гость не переступалъ черезъ порогъ ихъ жилища; столько времени съ-тѣхъ-поръ, какъ ни чей голосъ участія не раздавался пріятною музыкой въ ушахъ ея! Фигура гостя рисовалась передъ ея воображеніемъ долго послѣ его ухода, когда она сидѣла подлѣ окна, усердно работая иголкою; ей казалось, что все имъ сказанное повторяется слово-въ-слово въ ея слухѣ. Онъ дотронулся до пружины, открывавшей всю жизнь ея, и если она потеряла его изъ вида на короткое время, то онъ скрылся только между многими другими образами одного великаго воспоминанія, изъ котораго была составлена эта жизнь.
Размышляя и работая поперемѣнно, то принуждая себя на долгій промежутокъ времени къ непрерывному движенію иголки, то роняя работу изъ рукъ и уносясь воображеніемъ вслѣдъ за болѣе-дѣятельными мыслями, Гэрріетъ Каркеръ сидѣла, не замѣчая теченія часовъ и не видя, какъ утро замѣнялось днемъ. Утро, ясное и свѣтлое, постепенно подернулось облаками; задулъ рѣзкій вѣтеръ, полился дождь и холодная пасмурность, павшая на отдаленный городъ, скрыла его изъ вида.
Она часто смотрѣла съ состраданіемъ въ такую погоду на пробиравшихся къ Лондону путниковъ. Они брели по большой дорогѣ, усталые, съ разболѣвшимися отъ ходьбы ногами, и смотрѣли боязливо впередъ, на огромный городъ, какъ-будто предчувствуя, что ихъ собственныя страданія тамъ будутъ не больше, какъ капля въ морѣ, или песчинка на прибрежьѣ; они шли впередъ, ёжась и кутаясь отъ сердитой погоды, и смотря такъ, какъ-будто самыя стихіи Лондона отвергаютъ ихъ. День-за-днемъ тянулись мимо ея такіе странники, но всегда, ей казалось, по одному направленію, всегда къ городу. Поглощаемые въ томъ или другомъ фазисѣ его неизмѣримости, къ которой ихъ тянуло, по-видимому, отчаяннымъ обаяніемъ, они никогда не возвращались. Какъ-будто обреченные для богаделень, кладбищъ, тюремъ, дна рѣки, горячекъ, сумасшествія, порока и смерти, они влеклись впередъ, къ ревущему въ отдаленіи чудовищу -- и гибли.
Пронзительный вѣтръ вылъ, дождь лилъ ливнемъ, и день угрюмо темнѣлъ, когда Гэрріетъ, поднявъ глаза отъ работы, которою давно уже занялась съ упорнымъ прилежаніемъ, увидѣла приближеніе одного изъ этихъ скитальцевъ.
Это была женщина, одинокая женщина лѣтъ тридцати, высокая, хорошо-сложенная, прекрасная собою, нищенски-одѣтая; разнородная почва многихъ проселочныхъ дорогъ въ разныя погоды, пыль, мѣлъ, грязь, глина, дресва -- налипли слоемъ на ея сѣромъ плащѣ и стекали съ него, разведенныя мокротою; голова безъ шляпки и роскошные черные волосы защищались отъ дождя только оборваннымъ платкомъ; раздувающимися концами его и волосами вѣтръ ослѣплялъ ее, и она часто останавливалась, чтобъ отодвинуть ихъ назадъ и смотрѣть на дорогу, по которой шла.
Въ одну изъ такихъ минутъ, ее замѣтила Гэрріетъ. Когда руки странницы, раздѣляясь на загорѣломъ отъ солнца лбу, отирали лицо и освобождали его отъ докучливыхъ помѣхъ, на немъ виднѣлись беззаботная, дикая красота, безстрашное и развратное равнодушіе больше, чѣмъ къ одной только погодѣ, озлобленное пренебреженіе ко всему, чѣмъ бы ни могли разразиться надъ ея обнаженною головою небо и земля -- все это, вмѣстѣ съ ея одинокостью и нищетою, тронуло сердце сестры -- женщины. Гэрріетъ подумала обо всемъ, что было развращено и унижено внутри странницы, такъ же какъ и на ея наружности, о скромныхъ украшеніяхъ души, теперь ожесточенной и закаленной, какъ прелести тѣла, о многихъ дарахъ Творца, брошенныхъ въ добычу вѣтрамъ, какъ въ безпорядкѣ разметанные волосы, обо всей прекрасной нравственной развалинѣ, на которую теперь вѣяла буря и напускалась ночь.
Думая объ этомъ, Гэрріетъ не отвернулась съ сантиментальнымъ негодованіемъ, слишкомъ-обыкновеннымъ у многихъ изъ прекраснаго пола, но пожалѣла о ней.
Падшая сестра приближалась, глядя далеко впередъ, стараясь пронзить одѣвавшій городъ туманъ жадными взорами и посматривая по временамъ на обѣ стороны съ одичалымъ и недоумѣвающимъ видомъ чужеземца. Хотя поступь ея была смѣла и беззаботна, но она казалась весьма-утомленною и, послѣ минутной нерѣшимости, сѣла на груду камней, не ища убѣжища отъ дождя и давъ ему полную волю мочить себя сколько угодно.
Это случилось противъ самаго дома Каркера-Младшаго. Поднявъ голову, которую поддерживала нѣсколько секундъ обѣими руками, скиталица встрѣтилась взорами съ Гэрріетъ.
Въ одно мгновеніе Гэрріетъ очутилась у дверей; скиталица, по ея знаку, поднялась и медленно пошла къ ней, съ прежнимъ ожесточеннымъ выраженіемъ лица.
-- Зачѣмъ вы остаетесь на дождѣ? кротко спросила Гэрріетъ.
-- Затѣмъ, что мнѣ некуда укрыться.
-- Но здѣсь по близости много убѣжищъ. Здѣсь, указывая на свой маленькій навѣсь: -- вамъ будетъ лучше, нежели тамъ, гдѣ вы сидѣли. Отдохните здѣсь.
Скиталица взглянула на нее съ недовѣрчивостью и удивленіемъ, но безъ малѣйшей тѣни выраженія благодарности. Сѣвъ подъ навѣсомъ, она сняла одинъ изъ своихъ изношенныхъ башмаковъ, чтобъ вытряхнуть набившіеся въ него камни и песокъ. Нога была изрѣзана, и изъ нея текла кровь.
На сострадательное восклицаніе Гэрріетъ, путница подняла голову съ презрительною и недовѣрчивою улыбкой.
-- Что мнѣ такое разсѣченная нога? И что значитъ. разсѣченная нога у такой, какъ я, для такой, какъ вы?
-- Войдите, обмойте ногу, отвѣчала Гэрріетъ ласково:-- и позвольте принести что-нибудь, чѣмъ перевязать ее.
Женщина схватила ея руку, притянула къ своимъ глазамъ, закрыла ихъ ею и заплакала -- заплакала не какъ женщина, но какъ суровый мужчина, невзначай поддавшійся такой слабости -- съ бурнымъ волненіемъ груди и усиліемъ превозмочь себя, показавшимъ, какъ подобныя ощущенія были ей несвойственны.
Она допустила ввести себя въ домъ, и тамъ, очевидно больше изъ благодарности, чѣмъ изъ заботливости о самой-себѣ, обмыла и Перевязала больное мѣсто. Тогда Гэрріетъ поставила передъ нею что нашлось изъ ея собственнаго скромнаго обѣда, и когда странница поѣла очень-умѣренно, просила ее, чтобъ она прежде, чѣмъ пойдётъ дальше, обсушила платье передъ огнемъ. Опять, больше изъ благодарности, чѣмъ изъ малѣйшей заботливости о самой-себѣ, она сѣла передъ каминомъ и развязала на головѣ платокъ; густые мокрые волосы высыпались ниже пояса, и она выжимала ихъ руками, вперивъ глаза на пламя.
-- Я полагаю, вы думаете, что я нѣкогда была хороша, сказала она, внезапно поднявъ голову.-- Я то же думаю; я знаю, что была хороша. Смотрите сюда!
Она сурово приподняла свои волосы, какъ-будто хотѣла выpвать ихъ изъ головы, потомъ откинула ихъ назадъ, какъ связку змѣй.
-- Вы въ здѣшнемъ мѣстѣ чужая? спросила Гэрріетъ.
-- Чужая! возразила та, пріостанавливаясь послѣ каждаго отрывистаго отвѣта и глядя на огонь.-- Да; чужая, лѣтъ десять или двѣнадцать... У меня не было календарей тамъ, гдѣ я была... Десять или двѣнадцать лѣтъ. Этихъ мѣстъ я не знаю. Они много перемѣнились послѣ меня.
-- Вы были далеко?
-- Очень-далеко. Мѣсяцы за мѣсяцами на морѣ и потомъ очень-далеко внутри берега. Я была тамъ, куда ссылаютъ преступниковъ, прибавила она, глядя прямо въ глава своей хозяйкѣ.-- Я сама была ссыльная.
-- Да проститъ и поможетъ вамъ Богъ! былъ кроткій отвѣтъ.
-- О, да! Да проститъ и поможетъ мнѣ Богъ! возразила она, кивая головою на огонь.-- Еслибъ люди помогли намъ хоть немножко больше, то Богъ прощалъ бы насъ, можетъ-быть, скорѣе.
Но ее смягчило кроткое, сострадательное, радушное лицо, на которомъ не было тѣни осужденія, и она сказала нѣсколько-спокойнѣе:
-- Мы должны быть однихъ лѣтъ съ вами. Если я старше,, то не больше, какъ годомъ или двумя. О, подумайте объ этомъ!
Она раздвинула руки, какъ-будто желая видомъ своей наружности показать, до какой степени она упала нравственно: потомъ, руки ея опустились и она понурила голову.
-- Нѣтъ ничего безнадежно-неисправимаго, сказала Гэрріетъ;-- никогда не поздно исправиться. Вы каетесь...
-- Нѣтъ, не каюсь! Не могу и не хочу каяться! За что я буду каяться, а весь свѣтъ будетъ гулять на свободѣ? Мнѣ говоримъ о раскаяніи -- а кто кается за все зло, которое мнѣ было сдѣлано?
Она встала, повязала голову платкомъ и повернулась, чтобъ выйдти.
-- Куда же вы идете? спросила Гэрріетъ.
-- Туда, отвѣчала она, указывая рукою: -- въ Лондонъ.
-- У васъ есть тамъ домъ?
-- У меня есть, кажется, мать. Она столько же мать, сколько ея жилище -- домъ, отвѣчала несчастная съ горькимъ смѣхомъ.
-- Возьмите это, воскликнула Гэрріетъ, всовывая ей въ руку нѣсколько денегъ.-- Старайтесь не тратить по-пустому. Этого очень-мало, но достанетъ вамъ на одинъ день.
-- Вы замужемъ? сказала странница слабымъ голосомъ, принимая деньги.
-- Нѣтъ. Я живу здѣсь съ братомъ. У насъ самихъ очень немного; иначе я дала бы вамъ больше.
-- Вы мнѣ позволите поцаловать васъ?
Не видя на лицѣ Гэрріетъ ни презрѣнія, ни отвращенія, предметъ ея милосердія наклонился надъ нею, дѣлая этотъ вопросъ, и приложилъ губы къ ея щекѣ. Потомъ, несчастная снова схватила благодѣтельную руку и закрыла ею свои глаза -- потомъ вышла...
Вышла на темнѣющую ночь, на воющій вѣтеръ и дробный дождь, спѣша впередъ, къ одѣтому туманомъ городу, гдѣ мерцали тусклые огни; черные волосы и развѣвающіеея концы платка, служившаго ей головнымъ уборомъ, раздувало вѣтромъ по ея буйно-безстрашному лицу.