ГЛАВА IV.
Еще мать и дочь.
Въ гадкой и темной горенкѣ, старуха, такъ же гадкая и угрюмая, сидѣла прислушиваясь къ вѣтру и дождю, пожимаясь передъ скуднымъ огнемъ. Болѣе преданная послѣднему занятію, чѣмъ первому, она не перемѣняла своей позы и только по-временамъ, когда заблудившіяся капли дождя упадали съ шипѣніемъ на тлѣющія головни, она приподнимала голову съ возобновленнымъ вниманіемъ къ свисту и стуку за дверьми; потомъ, голова ея опускалась ниже, ниже и ниже, по-мѣрѣ-того, какъ она погружалась въ раздумье, въ которомъ обращала на разнородный шумъ ночи такъ же мало вниманія, какъ человѣкъ, усѣвшійся для созерцанія на прибережьѣ, мало вниманія обращаетъ на однообразный шумъ моря.
Комнатка освѣщалась только огнемъ этого костра. Разгараясь сердито отъ времени-до-времени, какъ глаза полусоннаго дикаго звѣря, онъ не озарялъ ничего, достойнаго лучшаго освѣщенія. Груда тряпья, груда костей, жалкая кровать, два или три изувѣченные стула или табурета, черныя стѣны и потолокъ еще чернѣе, вотъ и все. Когда старуха, которой исполинская и изуродованная тѣнь отражалась вполовину на стѣнѣ, вполовину на потолкѣ, сидѣла наклонившись надъ разсыпанными кирпичами очага, среди которыхъ горѣли головни, она казалась вѣдьмою, наблюдающею доброе или злое предвѣщаніе; одно только слишкомъ-частое движеніе ея трясшихся челюстей и подбородка показывало, что это не химера, порожденная мерцающимъ свѣтомъ, который то мелькалъ на лицѣ ея, то исчезалъ съ него и освѣщалъ ея неподвижное тѣло.
Еслибъ Флоренса могла стоять тутъ и видѣть оригиналъ тѣни, отражавшейся на стѣнѣ и крышѣ, который сидѣлъ съёжившись надъ огнемъ, то одинъ взглядъ напомнилъ бы ей лицо "доброй" мистриссъ Броунъ; не смотря на то, что ея дѣтскія воспоминанія о страшной старухѣ были такимъ же уродливымъ искаженіемъ истины, какъ тѣнь на стѣнѣ. Но Флоренсы тутъ не случилось; добрая мистриссъ Броунъ осталась неузнанною и сидѣла, незамѣченная, глазѣя на свой огонь.
Пробужденная дробною стукотнею дождя за дверьми, Который захлесталъ сильнѣе обыкновеннаго, когда струйка воды скатилась на огонь по трубѣ, старуха нетерпѣливо подняла голову, чтобъ прислушаться съ свѣжимъ вниманіемъ. Въ этотъ разъ, голова ея не опускалась снова: на дверяхъ была рука, и въ коморку кто-то вошелъ.
-- Кто тамъ? спросила старуха, оглянувшись черезъ плечо.
-- Тотъ, кто несетъ тебѣ вѣсти, отвѣчалъ женскій голосъ.
-- Вѣсти? Откуда?
-- Издалека.
-- Изъ-за морей? воскликнула старуха, вздрогнувъ.
-- Да, изъ-за морей.
Старуха поспѣшно поправила огонь, подошла вплоть къ посѣтительницѣ, которая остановилась посреди каморки, заперевъ за собою двери, наложила руку на ея вымокшій плащъ и поворотила къ огню несопротивлявшуюся фигуру, чтобъ разсмотрѣть ее лучше. Она нашла, по-видимому, не то, чего ожидала, что бы то ни было, ибо оставила плащъ и испустила жалобный крикъ.
-- Ну, что такое? спросила гостья.
-- Охо-хо! кричала старуха съ ужаснымъ воемъ.
-- Да что такое? повторила гостья.
-- Это не моя дѣвка! кричала старуха, ломая руки съ отчаяніемъ.-- Гдѣ моя Алиса? гдѣ моя хорошенькая дочка? Они убили ее!
-- Они ее еще не убили, если твое имя Марвудъ.
-- Такъ ты ее видѣла? Она писала ко мнѣ?
-- Она сказала, что ты не умѣешь читать.
-- Правда, не умѣю! воскликнула старуха съ горестью.
-- А что, у тебя здѣсь нѣтъ свѣчки?
Старуха, тряся головою, пережевывала челюстями и, бормоча про-себя о своей красоткѣ-дочери, достала свѣчку изъ шкафа въ углу, поднесла ее къ головнямъ трясущеюся рукою, залегла съ Трудомъ и поставила на столъ. Грязная, заплывшая саломъ свѣтильня горѣла сначала тускло; наконецъ, когда загноившіеся и ослабѣвшіе глаза старухи могли различать предметы, она увидѣла гостью, сидѣвшую съ сложенными руками и вперенными въ землю взорами, а платокъ, которымъ голова ея была повязана, лежалъ подлѣ на столѣ.
-- Такъ она послала мнѣ слово, моя дѣвка, Алиса? проворчала старуха, подождавъ нѣсколько секундъ.-- Что же она сказала?
-- Гляди, возразила гостья.
Старуха повторила это слово съ сомнительнымъ видомъ; заслонивъ глаза рукою, она посмотрѣла на гостью, оглядѣлась вокругъ себя и потомъ снова посмотрѣла на гостью.
-- Алиса Сказала: гляди, еще разъ, мать -- и она устремила на нее пристальный взглядъ.
Старуха еще разъ оглянулась въ каморкѣ, посмотрѣла на гостью и снова оглядывалась вокругъ себя; потомъ, схвативъ торопливо свѣчку, поднесла ее къ лицу гостьи, громко вскрикнула, поставила свѣчку и бросилась на шею дочери!
-- Это моя дѣвка! Моя Алиса! Это моя красотка-дочь! Она жива и воротилась! кричала старуха, метаясь то на ту, то на другую сторону груди, которая холодно встрѣчала эти ласки.-- Это моя дѣвка! Это моя Алиса! Моя хорошенькая дочка! Она жива и воротилась! повторила старуха, опустясь передъ дочерью на полъ, обнимая ея колѣни, прижимаясь къ нимъ головою и метаясь со стороны на сторону, со всѣми неистовыми изъявленіями, къ какимъ только была способна ея жизненность.
-- Да, мать! возразила Алиса, нагнувшись на мгновеніе впередъ и поцаловавъ старуху, но стараясь даже при этой ласкѣ высвободиться изъ ея объятій.-- Я здѣсь, наконецъ. Оставь, мать, оставь. Встань и сядь на стулъ. Ну, что въ этомъ хорошаго?
-- Она воротилась еще жостче, чѣмъ была когда ушла! воскликнула мать, поднявъ на нее глаза и все держа ее за колѣни.-- Она меня знать не хочетъ, послѣ всѣхъ этихъ лѣтъ и всей горькой жизни, которую вела я!
-- Что же, мать! сказала Алиса, тряся оборванныя полы своего плаща, чтобъ освободить ихъ изъ рукъ старухи: -- въ этомъ двѣ стороны. Были годы и для меня такъ же, какъ для тебя, и была горькая жизнь для меня, какъ и для тебя. Встань, встань!
Мать встала, плакала, ломала себѣ руки и смотрѣла на нее, отойдя поодаль. Потомъ, она снова взяла свѣчку, ходила вокругъ дочери и оглядывала ее съ головы до ногъ съ тихимъ стономъ; потомъ поставила свѣчку, сѣла на свое прежнее мѣсто, хлопала руками, какъ-будто подъ ладъ жалобному напѣву, и перекачивалась со стороны на сторону, продолжая стѣнать и сѣтовать про себя.
Алиса встала, сняла свои мокрый плащъ и положила его въ сторону. Послѣ этого она сѣла по-прежнему, скрестила руки, устремивъ глаза на огонь и слушая молча, съ презрительнымъ лицомъ, невнятныя сѣтованія своей старой матери.
-- Развѣ ты ожидала увидѣть меня такою же молодою, какою я ушла? сказала она наконецъ, обратясь къ старухѣ.-- Развѣ ты воображаешь, что жизнь, какъ моя тамъ, была хороша для красоты? Слушая тебя, можно это подумать!
-- Не то! кричала мать.-- Она знаетъ это!
-- Такъ что же такое? Лучше, если это будетъ что-нибудь недлинное; иначе дорога моя вонъ отсюда будетъ легче, чѣмъ дорога сюда.
-- Слушай ее! Послѣ всѣхъ этихъ годовъ, она грозится бросить меня въ ту самую минуту, какъ воротилась!
-- Я тебѣ скажу, мать, еще разъ: были годы для меня такіе, какъ и для тебя. Воротилась жостче прежняго? Разумѣется, воротилась жостче. Чего другаго могла ты ожидать?
-- Жостче ко мнѣ! къ своей родной матери!
-- Не знаю, кто началъ дѣлать меня жостче, чѣмъ бы я была, если не моя любезная родная мать, возразила дочь, скрестивъ руки, нахмуривъ брови и стиснувъ зубы, какъ-будто затѣмъ, чтобъ изгнать изъ своей груди силою всякое болѣе-нѣжное чувство.-- Выслушай два слова, мать. Если мы поймемъ другъ друга теперь, то, можетъ-быть, и не разрознимся больше. Я ушла отсюда дѣвчонкой, а воротилась женщиной. Я ушла довольно-непокорною дочерью и воротилась не лучше -- въ этомъ ты можешь присягнуть. Но была ли ты сама почтительна ко мнѣ?
-- Я! воскликнула старуха.-- Къ моей родной дѣвкѣ? Мать почтительна къ своему родному ребенку?
-- Оно звучитъ мудрено, не правда ли? возразила дочь, хладнокровно обратя къ ней суровое, гордое, затвердѣлое, но прекрасное лицо.-- Однако, я думала объ этомъ иногда въ мои одинокіе годы и наконецъ попривыкла къ этому. Я часто слыхала и слышу теперь, какъ толкуютъ о покорности, долгѣ и тому подобное; но все это было только о моей покорности и моемъ долгѣ къ другимъ. Я по-временамъ удивлялась -- такъ, отъ скуки -- не-уже-ли нѣтъ на свѣтѣ никого, кто бы былъ чѣмъ-нибудь обязанъ въ-отношеніи ко мнѣ?
Мать сидѣла, шевеля, кивая челюстями и тряся головою; но нельзя было угадать, выражало ли это досаду, угрызеніе совѣсти, или отрицаніе, или просто физическую немощь.
-- Былъ когда-то ребенокъ, котораго звали Алисою Марвудъ, сказала дочь съ горькимъ хохотомъ и глядя на себя съ ужасающею насмѣшливостью:-- ребенокъ этотъ родился и вскормленъ въ нищетѣ и небрежности. Никто не училъ его, никто не сдѣлалъ для него шага, никто не позаботился о немъ.
-- Никто! отозвалась мать, указывая на себя и ударяя себя въ грудь.
-- Одна заботливости которую эта дѣвочка испытала, возразила дочь:-- состояла въ томъ, что ее иногда били, ругали и обдѣляли; она могла бы гораздо-лучше обойдтись и безъ этой нѣжности. Она жила въ домахъ въ родѣ этого, или на улицахъ, въ толпѣ маленькихъ дѣвчонокъ такихъ же, какъ она. Между-тѣмъ, она вынесла изъ такого дѣтства хорошенькое личико. Тѣмъ хуже для нея. Лучше, еслибъ ее загнали и замучили до смерти за уродливость...
-- Продолжай! продолжай!
-- Я продолжаю. Была потомъ дѣвушка, которую звали Алисою Марвудъ. Она была хороша собою. Ее учили слишкомъ-поздно и научили всему худому. Ее берегли черезъ-чуръ, ей помогали слишкомъ-хорошо, за нею ухаживали слишкомъ-много. Ты ее очень любила -- въ тѣ дни дѣла твои были лучше теперешняго. Что сталось съ этою дѣвушкой, то дѣлается каждый годъ съ тысячами -- она сгибла: она для этого и родилась.
-- Послѣ столькихъ лѣтъ! всплакалась старуха.-- Вотъ, съ чего начинаетъ моя дѣвка!
-- Она скоро договоритъ. Была преступница, которую звали Алисою Марвудъ -- еще молодая дѣвушка, но брошенная всѣми и отверженная. Ее судили, приговорили. И Боже мой, какъ объ этомъ толковали джентльмены въ судѣ! Какъ важно смотрѣлъ судья, когда говорилъ о ея обязанностяхъ, и о томъ, какъ дурно она воспользовалась дарами природы -- какъ-будто онъ не понималъ лучше всякаго другаго, что эти-то проклятые дары природы и погубили ее! И какъ онъ проповѣдывалъ о сильной рукѣ закона, которая такъ "сильно" помогала ей, когда она была невиннымъ и безпомощнымъ ребенкомъ! Какъ торжественно и религіозно все это было! Я думала объ этомъ много разъ послѣ того, право!
Она плотнѣе скрестила руки на груди и захохотала такимъ хохотомъ, при которомъ завыванія старухи казались пріятною мелодіей.
-- Ну, вотъ, мать, Алису Марвудъ увезли за моря, продолжала дѣвушка:-- чтобъ она научилась тамъ хорошему, увезли туда, гдѣ въ двадцать разъ меньше хорошаго и больше зла, мерзостей и позора, чѣмъ здѣсь. И Алиса Марвудъ воротилась взрослой женщиной -- такою женщиной, какой должно было ожидать послѣ всего этого. Прійдетъ опять свое время, и снова будутъ торжественно засѣдать, и опять толковать такъ разумно о сильной и твердой рукѣ закона, и тогда съ нею, вѣроятно, покончатъ; но этимъ джентльменамъ нечего бояться, что они останутся безъ дѣла. Есть тьма мальчишекъ и дѣвчонокъ, которые растутъ на улицахъ, гдѣ и живутъ, и дадутъ имъ работу, пока они не разбогатѣютъ.
Старуха оперлась локтями на столъ, закрыла себѣ лицо обѣими руками и обнаружила сильнѣйшую горесть -- можетъ-быть, она ее и чувствовала.
-- Ну, мать! Я кончила, сказала дочь, махнувъ рукою, какъ-будто отпуская отъ себя предметъ разговора.-- Я сказала довольно. Теперь намъ обѣимъ можно перестать толковать о покорности, что бы мы ни начали. Твое дѣтство было, я думаю, въ родѣ моего. Тѣмъ хуже для насъ обѣихъ. Я не хочу осуждать тебя или Оправдываться передъ тобою... къ чему? Все это прошло давнымъ-давно. Но я теперь женщина -- ужь не дѣвочка -- и намъ нечего выставлять на позоръ свою исторію и корчить этихъ джентльменовъ, которые въ судѣ-то. Мы знаемъ о ней все какъ-нельзя-лучше!
У этого погибшаго и такъ-низко упавшаго существа оставалась еще красота въ лицѣ и формахъ, которой нельзя было не признать, взглянувъ на него съ малѣйшимъ вниманіемъ. По-мѣрѣ-того, какъ несчастная погружалась въ молчаніе, суровое выраженіе лица ея успокоивалось; въ черныхъ глазахъ, устремленныхъ на огонь, исчезъ оживлявшій ихъ бурный пламень и замѣнился чѣмъ-то похожимъ на грусть; сквозь все утомленіе и нищету, промелькивалъ слабый отблескъ исчезнувшей лучезарности падшаго ангела.
Мать, глядѣвшая на нее молча нѣсколько времени, отважилась протянуть къ ней черезъ столъ свою костлявую руку; видя, что дочь допускаетъ это, она коснулась ея лица и пригладила ей волосы. Чувствуя, по-видимому, что старуха была искренна въ этихъ знакахъ участія, Алиса не шевелилась и позволила ей продолжать. Такимъ-образомъ, мать постепенно приближалась къ ней, поправила ей волосы, сняла съ ея ногъ мокрые башмаки, накинула ей на плечи что-то сухое, и ходила вокругъ нея смиренно, бормоча про-себя и узнавая въ ней болѣе и болѣе прежнія черты лица и прежнее выраженіе.
-- Ты очень-бѣдна, мать, я вижу, сказала Алиса, оглянувшись вокругъ себя послѣ довольно-продолжительнаго молчанія.
-- Горько бѣдна, моя дорогая, отвѣчала старуха.
Она любовалась своею дочерью съ боязнью. Можетъ-быть, восхищеніе ея, каково бы оно ни было, имѣло весьма-отдаленное начало и переносилось къ тому времени, когда она открыла въ Алисѣ.признаки красоты среди тяжкой борьбы съ нищетою ея первоначальнаго существованія. Можетъ-быть, боязнь относилась отчасти къ обозрѣнію прошлыхъ дней, услышанному ею сейчасъ изъ устъ дочери. Какъ бы то ни было, она стояла передъ дочерью съ покорностью и смиреніемъ, наклонивъ голову, какъ-будто жалобно умоляя пощадить ее отъ дальнѣйшихъ упрековъ.
-- Какъ ты жила?
-- Милостынею, моя дорогая.
-- И воровствомъ, мать?-- Иногда, Алли, такъ, помаленьку. Я стара и труслива. Я иногда отнимала у дѣтей кой-какія бездѣлицы, моя дорогая, но не часто. Я караулила.
-- Караулила? возразила дочь, взглянувъ на нее.
-- Не выпускала изъ глазъ одно семейство, моя дорогая, сказала мать еще покорнѣе и смиреннѣе.
-- Какое семейство?
-- Тсс, тсс, мое дитятко! Не сердись на меня. Я дѣлала это любя тебя... въ память моей бѣдной дѣвки, которая за морями. Она протянула руку, какъ-будто упрашивая дочь о пощадѣ, и потомъ приложила ее къ губамъ.
-- Много лѣтъ назадъ, моя дорогая, продолжала старуха, боязливо поглядывая на обращенное къ ней суровое и внимательное лицо: -- я наткнулась на его дочь, случаемъ.
-- На чью дочь?
-- Не его, Алли; не смотри на меня такъ, моя дорогая; не его. Какъ можно на его дочь? Ты знаешь, что у него нѣтъ дочери.
-- Ну, такъ на чью же? Ты сказала: его.
-- Тсс, Али! ты пугаешь меня, дитя. Мистера Домби -- только мистера Домби. Послѣ того, моя дорогая, я видала ихъ часто. Я видала и его.
Произнося это послѣднее слово, старуха съежилась и отшатнулась назадъ, какъ-будто отъ внезапнаго страха, что дочь хочетъ ее ударить. Но хотя лицо дочери было обращено къ ней и выражало самый бурный гнѣвъ, она не шевельнулась: только скрещенныя на груди руки стиснулись еще сильнѣе, какъ-будто этимъ она хотѣла удержать ихъ отъ нанесенія вреда самой-себѣ или кому-нибудь, въ слѣпомъ порывѣ бѣшеной злобы, которая вдругъ овладѣла ею.
-- Мало онъ воображалъ, кто я такая! проговорила старуха, тряся сжатою рукою.
-- И мало думалъ объ этомъ! проворчала сквозь зубы дочь.
-- Но тамъ мы сошлись лицомъ-къ-лицу. Я говорила съ нимъ, а онъ говорилъ со мною. Я сидѣла и караулила его, когда онъ уходилъ вдоль длинной аллеи, и за каждымъ его шагомъ посылала проклятія его душѣ и тѣлу.
-- Ему будетъ хорошо наперекоръ всему этому, возразила презрительнымъ тономъ дочь.
-- Да, ему хорошо.
Старуха замолчала, видя, какъ бѣшенство обезобразило лицо и формы сидѣвшей передъ нею дочери. Казалось, будто грудь ея хотѣла разорваться отъ внутренней борьбы. Усиліе, которое удерживало эти порывы, казалось столько же страшнымъ, какъ самое бѣшенство, и обнаруживало не менѣе его буйный и опасный характеръ женщины, способной къ такой ненависти. Но волненіе мало-по-малу затихло, и она спросила послѣ нѣкотораго молчанія:
-- Онъ женатъ?
-- Не знаю, моя дорогая. Но его господинъ и пріятель женатъ. О, мы можемъ пожелать ему радости! Мы можемъ поздравить ихъ всѣхъ! кричала старуха, трепля себя отъ восторга тощими руками.-- Отъ этой свадьбы намъ будетъ весело! Вспомни меня!
Дочь смотрѣла на нее вопросительно.
-- Но ты измокла и устала; тебѣ хочется ѣсть и пить, сказала старуха, ковыляя къ шкапу: -- а тутъ найдется немногое, да и тутъ -- запустивъ руку въ карманъ и вытаскивая оттуда нѣсколько полупенсовъ, которые бросила на столъ -- и тутъ немного. Есть у тебя сколько-нибудь денегъ, Алиса, дитя?
Алчное, угловатое, жадное лицо, съ которымъ она сдѣлала этотъ вопросъ и смотрѣла, какъ дочь вынула изъ-за пазухи маленькій подарокъ, такъ недавно ею полученный, высказалъ почти столь же хорошо всю исторію матери и дочери, сколько дочь выразила словами.
-- Больше у меня нѣтъ. И это милостыня.
-- Только милостыня, а? моя дорогая? сказала старуха, наклонясь торопливо надъ столомъ, чтобъ взглянуть на деньги! Казалось, будто она чувствовала недовѣрчивость, видя, какъ дочь держитъ ихъ въ рукѣ и смотритъ на нихъ.-- Гм! шесть да шесть двѣнадцати, да еще шесть, восьмнадцать -- ну, надобно сдѣлать изъ этого все, что можно. Я пойду и куплю чего-нибудь.
Съ большею расторопностью, чѣмъ бы можно было ожидать судя по ея наружности (старость и нищета сдѣлали ее столько же дряхлою, какъ безобразною), она принялась завязывать дрожащими руками загрязненныя тесемки гадкой шляпки и обвертѣла себя оборванною шалью, все не спуская глазъ съ денегъ, бывшихъ въ рукѣ дочери, и съ тѣмъ же скареднымъ выраженіемъ.
-- Какого же веселья дождемся мы отъ этой свадьбы, мать? Ты еще не досказала.
-- Веселья, моя дорогая, что любви тамъ вовсе нѣтъ, а много гордости и ненависти. Веселья, что между ними будетъ много ссоръ и стычекъ -- оба такъ горды,-- и опасности... опасности, Алли!
-- Какой опасности?
-- Я видѣла то, что видѣла. Я знаю то, что знаю! хихикала мать съ злобнымъ восторгомъ.-- Пусть кое-кто смотритъ въ оба глаза? Пусть кое-кто остерегается. Моя дѣвка можетъ еще быть въ хорошей компаніи!
Потомъ, замѣтивъ, что при изумленіи, съ которымъ дочь слушала, рука ея невольно сжала деньги, старуха поспѣшила овладѣть ими и прибавила: -- Но я пойду и куплю чего-нибудь; я пойду и куплю чего-нибудь!
Она стала передъ дочерью съ протянутою рукою, и дояь, взглянувъ на деньги еще разъ, поднесла ихъ къ губамъ прежде, чѣмъ отдала старухѣ.
-- Что, Алли! Ты цалуешь ихъ? Это по-шему, я часто дѣлаю то же самое. О, это намъ такъ хорошо! продолжала старуха, втискивая свои замасленые полупенсы назадъ въ карманъ:-- такъ годится на все, хоть и не приходитъ кучами!
-- Я цалую ихъ, мать, или поцаловала тогда... прежде я этого никогда не дѣлала... ради того, кто ихъ далъ.
-- Того, кто ихъ даль, а? возразила старуха, которой мутные глаза залоснились, когда она взяла деньги.-- Да! и я готова поцаловать ихъ ради того, кто далъ, лишь бы только онъ продолжалъ давать ихъ намъ чаще. Но я пойду и куплю на нихъ чего бы съѣсть, да выпить, моя дорогая. Я сейчасъ ворочусь.
-- Ты какъ-будто говоришь, что знаешь многое, мать, сказала дочь, провожая ее до дверей глазами.-- Ты стала очень-умна съ-тѣхъ-поръ, какъ мы разстались.
-- Знаю ли! каркала старуха, сдѣлавъ шага два назадъ.-- Я знаю больше, чѣмъ ты думаешь. Знаю даже больше, чѣмъ онъ воображаетъ, моя дорогая. Я сейчасъ разскажу тебѣ все. Я о немъ все знаю.
Дочь улыбнулась недовѣрчиво.
-- Я знаю про его брата, Алиса, сказала старуха, протянувъ шею съ злымъ взглядомъ, котораго можно было испугаться:-- онъ могъ бы быть тамъ, гдѣ ты была, за то, что укралъ деньги... Онъ живетъ вмѣстѣ съ сестрою, туда, далеко, у сѣверной дорога къ Лондону.
-- Гдѣ?
-- У сѣверной дороги къ Лондону, моя дорогая. Ты можешь посмотрѣть на его домъ, если хочешь. Имъ нечего похвастать: онъ не такъ хорошъ, какъ у того. Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! кричала старуха со смѣхомъ, тряся головою и видя, что дочь ея вскочила:-- не теперь; это слишкомъ-далеко; это тамъ, гдѣ свалены каменья и мусоръ; завтра мы пойдемъ туда, Алли, если погода будетъ хороша и ты будешь въ духѣ. Но я пойду и...
-- Стой! закричала дочь, бросившись на нее съ прежнею необузданною яростью.-- Сестра смазливый дьяволъ съ темными волосами?
Струсившая старуха кивнула головою.
-- Я вижу тѣнь его у нея на лицѣ! Это темно-красный домъ, въ сторонѣ. Передъ дверьми маленькій зеленый навѣсъ?
Старуха снова кивнула.
-- Въ которомъ я сегодня сидѣла! Отдай мнѣ назадъ деньги!
-- Алиса! дитя!
-- Отдай деньги; не то тебѣ худо будетъ!
Съ этими словами она вырвала деньги изъ рукъ матери и, не заботясь нисколько о мольбахъ и жалобахъ старухи, накинула на себя снятую одежду и бросилась опрометью въ дверь.
Мать послѣдовала за нею, ковыляя сколько позволяли ей силы и производя на дочь столько же вліянія своими доводами, сколько имѣли на нее вліянія окружавшіе ихъ дождь и мракъ. Упорная и неукротимая, равнодушная ко всему постороннему, дочь шла, не взирая на погоду и разстояніе, какъ-будто не помнила ни долгой ходьбы своей, ни усталости, направляясь къ дому, гдѣ ей оказали гостепріимство. Черезъ четверть часа, запыхавшаяся старуха попробовала удержать ее за полу плаща, но это не помогло, и онѣ продолжали идти рядомъ, молча, сквозь дождь и темноту. Если у матери вырывалось по-временамъ слово жалобы, она старалась задушить его, чтобъ дочь не бросила ея и не оставила за собою. Дочь не выговорила ни слова.
Былъ уже часъ за полночь или около того, когда городскія улицы остались у нихъ назади, и онѣ пошли по нейтральной почвѣ, гдѣ находился домъ. Городъ былъ въ отдаленіи, мрачный, подернутый мглою; холодный вѣтеръ вылъ на открытомъ пространствѣ; все кругомъ было дико, черно, угрюмо.
-- Вотъ мѣсто по мнѣ! воскликнула дочь, пріостановившись и оглянувшись вокругъ себя.-- Я это подумала, когда была здѣсь въ первый разъ.
-- Алиса, дружокъ, кричала мать, подергивая ее за полу.-- Алиса!
-- Ну, что такое, мать? 7
-- Не отдавай назадъ денегъ, моя дорогая, сдѣлай милость. Намъ нельзя этого дѣлать. Намъ нуженъ ужинъ, дружокъ. Деньги все-таки деньги, кто бы ихъ ни далъ. Говори, что хочешь, только оставь деньги у себя.
-- Смотри сюда! былъ отвѣтъ дочери.-- Вотъ домъ, о которомъ я говорила. Тотъ ли?
Старуха кивнула утвердительно, и нѣсколько шаговъ привели ихъ къ порогу. Видѣнъ былъ свѣтъ отъ камина и свѣчки въ комнатѣ, гдѣ сидѣла Алиса, когда обсушала свое платье. Она постучала скобою въ дверь, и Джонъ Каркеръ вышелъ на крыльцо.
Онъ изумился, увидѣвъ такихъ посѣтительницъ въ такой поздній часъ, и спросилъ Алису, что ей нужно.
-- Мнѣ нужно вашу сестру -- женщину, которая сегодня дала мнѣ денегъ.
При звукѣ ея возвысившагося голоса вышла Гэрріетъ.
-- О, ты здѣсь! Помнишь ты меня?
-- Да, отвѣчала та, не понимая.
Лицо, которое такъ недавно смирялось передъ нею, смотрѣло на нее теперь съ такою неукротимою ненавистью и злобой; рука, которая нѣжно касалась ея руки, была стиснута съ такимъ очевиднымъ враждебнымъ намѣреніемъ, какъ-будто хотѣла броситься и задушить ее, что Гэрріетъ безсознательно прижалась къ брату, ища его защиты.
-- И я могла говорить съ тобою и не узнать тебя! Могла стоять подлѣ тебя и не чувствовать, какая кровь въ твоихъ жилахъ, по отзыву моей собственной! воскликнула Алиса съ угрожающимъ жестомъ.
-- Что вы хотите сказать? Что я сдѣлала?
-- Что сдѣлала! Ты сидѣла подлѣ меня у огня, ты дала мнѣ пищу и денегъ: ты оказала мнѣ состраданіе! Ты! на чье имя я плюю!
Старуха, съ злостью, отъ которой безобразіе ея сдѣлалось ужасающимъ, грозила костлявымъ кулакомъ брату и сестрѣ, въ подкрѣпленіе словъ своей дочери, а между-тѣмъ не переставала подергивать дочь за платье, умоляя, чтобъ она не отдавала назадъ денегъ.
-- Если я уронила слезу на твою руку, пусть рука твоя отъ нея отсохнетъ! Если я сказала тебѣ ласковое слово, пусть оно оглушитъ тебя! Если я дотронулась до тебя губами, пусть поцалуй мой будетъ тебѣ ядомъ! Проклятіе этому дому, который укрылъ меня! Горе и стыдъ на твою голову! Гибель всѣмъ, кто тебѣ дорогъ!
Говоря эти слова, она бросила деньги на землю и топтала ихъ ногами.
-- Я втопчу ихъ въ пыль; я бы не взяла ихъ, еслибъ онѣ даже умостили мнѣ дорогу на небо! Я бы желала, чтобъ изъязвленныя ноги, которыя привели меня сегодня сюда, отгнили прежде, чѣмъ я дошла до твоего дома!
Гэрріетъ, блѣдная и дрожащая, удерживала своего брата и дала ей полную свободу говорить.
-- Хорошо, что обо мнѣ сострадала и меня простила ты, или кто бы ни былъ твоего имени, въ первыя минуты моего возвращенія! Хорошо, что ты разъиграла со мною милосердую госпожу! Я отблагодарю тебя, когда буду умирать: тогда я помолюсь за тебя и за все твое отродье, можешь быть увѣрена!
Она дико махнула рукою, какъ-будто разсыпая на землю ненависть и обрекая этимъ на гибель всѣхъ, тутъ стоявшихъ, взглянула еще разъ на черное небо и снова углубилась въ темноту бурной ночи.
Мать, которая безуспѣшно дергала ее за платье и смотрѣла на валявшіяся деньги съ поглощающею жадностью, охотно осталась бы рыскать около дома, пока бы въ немъ не погасли огни, чтобъ рыться въ грязи, въ надеждѣ отъискать брошенныя дочерью сокровища; но дочь увлекла ее, и онѣ направились прямо назадъ, къ своему жилищу. Старуха плакалась и тужила, горюя, сколько осмѣливалась, о непокорномъ поведеніи ея красотки-дочери, которая лишила ее ужина на первую же ночь ихъ свиданія послѣ столькихъ лѣтъ разлуки.
Старуха легла спать, утоливъ голодъ кой-какими черствыми крохами, которыя чавкала и пережевывала, сидя передъ скуднымъ огнемъ, долго послѣ того, какъ непокорная дочь ея спала крѣпкимъ сномъ,
Не были ли эта жалкая мать и эта жалкая дочь только олицетвореніемъ, на нисшей ступени жизни, извѣстныхъ общественныхъ пороковъ, которые господствуютъ въ слояхъ выше? Въ этомъ кругломъ свѣтѣ многихъ круговъ, вращающихся внутри другихъ круговъ, не дѣлаемъ ли мы утомительнаго странствія отъ высокихъ разрядовъ къ низкимъ, затѣмъ только, чтобъ добраться наконецъ до убѣжденія въ томъ, какъ они близки другъ къ другу, какъ крайности сходятся и какъ конецъ нашего мысленнаго путешествія есть не болѣе, какъ начало, отъ котораго мы тронулись? Допустите большую только разницу въ матеріи и узорѣ -- развѣ образчики этой ткани не повторяются вовсе между тѣми, въ чьихъ жилахъ течетъ болѣе-благородная кровь?
Отвѣчай на это, Эдиѳь Домби! И Клеопатра, нѣжнѣйшая изъ матерей, нельзя ли намъ воспользоваться вашимъ высокороднымъ свидѣтельствомъ?..