ГЛАВА V.
Счастливая чета.
Темное пятно на длинной улицѣ исчезло. Палаты мистера Домби, если продолжаютъ быть въ родѣ прогалины -- выражаясь аллегорически -- между сосѣдними жилищами человѣческими, то потому только, что ни одно изъ нихъ не можетъ спорить съ ихъ пышностью, которая надменно отталкиваетъ отъ себя все остальное. Если старинную пословицу: "дома все-таки дома, какъ бы тамъ бѣдно ни было" примѣнить къ противоположной крайности и сказать, что дома все-таки дома, какъ бы великолѣпно тамъ ни было, то какой алтарь домашнимъ божествамъ воздвигнутъ здѣсь!
Въ этотъ вечеръ, огни блестятъ во всѣхъ окнахъ; красноватое пламя каминовъ отбрасываетъ яркое зарево на дорогіе занавѣсы и мягкіе ковры; обѣдъ въ готовности и столъ накрытъ съ величайшею роскошью, хотя только на четыре прибора, а съ боку буфетный столъ ломится отъ серебряной посуды. Со времени окончанія передѣлокъ, домъ приготовился въ первый разъ сдѣлаться обитаемымъ, и счастливую чету ждутъ съ минуты на минуту.
Вечеръ этотъ, по занимательности для всѣхъ домашнихъ мистера Домби и ожиданіямъ ихъ, можетъ стать на ряду только развѣ съ свадебнымъ утромъ. Мистриссъ Перчъ пьетъ на кухнѣ чай; она уже обошла по всему дому, оцѣнила по ярдамъ {Ярдъ -- три фута.} всѣ шелковыя и штофныя матеріи, бархаты и ковры, и уже истощила весь словарь междометіи, выражающихъ восторгъ и удивленіе. Подмастерье обойщика, оставившій подъ стуломъ въ залѣ свою шляпу съ носовымъ платкомъ, то и другое сильно пропитанные запахомъ лака, рыскаетъ по чертогамъ, смотритъ вверхъ на раззолоченные карнизы и внизъ на ковры, и повременамъ, въ безмолвномъ восхищеніи, вынимаетъ изъ кармана складной ярдъ и прикидываетъ на него дорогіе предметы украдкою и съ чувствами невыразимыми. Кухарка въ выспреннемъ расположеніи духа и говоритъ: "дайте ей мѣсто, гдѣ бы было большое общество -- а она готова прозакладывать шестипенсовикъ, что здѣсь будетъ собираться -- большое общество, такъ-какъ она женщина живаго характера, была такою съ самаго дѣтства, мало заботится о томъ, знаетъ ли кто объ этомъ или нѣтъ"; на эту рѣчь мистриссъ Перчъ отзывается отвѣтственнымъ ропотомъ подтвержденія и удовольствія. Все, чего надѣется служанка дома, это "счастья имъ"; но супружество -- лотерея, и чѣмъ больше она о немъ думаетъ, тѣмъ больше чувствуетъ преимущество независимости одинокой жизни. Мистеръ Тоулинсонъ угрюмъ и мраченъ; онъ говоритъ, что и самъ держится того же мнѣнія, но дайте ему въ добавокъ войну и къ чорту французовъ!.. этотъ молодой человѣкъ питаетъ убѣжденіе, что всякій иностранецъ долженъ быть непремѣнно французомъ и не можетъ быть ничѣмъ другимъ, по законамъ природы.
При каждомъ новомъ стукѣ колесъ всѣ умолкаютъ, о чемъ бы ни шла рѣчь, и прислушиваются; не разъ уже всѣ вскакивали съ восклицаніемъ: "вотъ они!" Но это все еще не они; кухарка начинаетъ уже сокрушаться объ обѣдѣ, который отставляла два раза, а подмастерье обойщика продолжаетъ рыскать по комнатамъ, непрерываемый никѣмъ въ своихъ блаженныхъ мечтаніяхъ!
Флоренса готова принять отца и свою новую мама. Она сама не знаетъ, радость или горе волнуетъ ея встревоженную грудь; но трепещущее сердце оживляетъ усиленнымъ румянцемъ ея щеки и придаетъ особенный блескъ глазамъ ея; домашняя прислуга внизу, сближаясь головами (они всегда говорятъ о ней въ-полголоса) восклицаетъ: "какъ" хороша сегодня вечеромъ миссъ Флоренса, и какою милою миссъ она сдѣлалась, бѣдняжка!" Настаетъ пауза; тогда кухарка, какъ президентъ домашней челяди, чувствуя, что присутствующіе ждутъ ея мнѣнія, удивляется какъ можно... тутъ она умолкаетъ. Служанка также удивляется, и мистриссъ Перчъ также. Мистриссъ Перчъ имѣетъ счастливый талантъ удивляться всегда вмѣстѣ со всѣми, не погружаясь въ особенно-глубокомысленныя изслѣдованія касательно предметовъ своего удивленія. Мистеръ Тоулинсонъ, открывающій теперь возможность привести общее расположеніе духа въ такое же пасмурное состояніе, въ какомъ находится его собственный, говоритъ угрюмо:
-- Посмотримъ и увидимъ!
Кухарка вытягиваетъ изъ груди вздохъ и произноситъ въ-полголоса:
-- Охъ! чуденъ нашъ свѣтъ, право! Когда же эта мысль обошла вокругъ всего стола, она прибавляетъ увѣщательнымъ тономъ: -- Однако, Томъ, не можетъ же миссъ Флоренсѣ сдѣлаться хуже отъ какой бы ни было перемѣны!
Тоулинсонъ отвѣчаетъ на это съ зловѣщею значительностью:
-- О, конечно! и чувствуя, что пророчественнѣе этого простой смертный не можетъ выразиться, погружается снова въ молчаніе.
Мистриссъ Скьютонъ, приготовившаяся принять милую дочь и очаровательнаго зятя съ распростертыми объятіями, нарядилась по этому случаю въ самый дѣвственный костюмъ съ короткими рукавами. Покуда зрѣлыя прелести Клеопатры процвѣтаютъ въ тѣни ея покоевъ, изъ которыхъ она не выходила ни раза съ-тѣхъ-поръ, какъ въ нихъ водворилась -- а это произошло за нѣсколько часовъ назадъ -- она уже начинаетъ брюзгливо сердиться на отлагательство обѣда. Горничная ея, которой слѣдовало бы быть скелетомъ съ косою, но которая въ сущности пухленькая и свѣжая дѣвица, напротивъ, чувствуетъ себя въ самомъ любезномъ состояніи духа, помышляя о большомъ обезпеченіи своего жалованья и еже-трехмѣсячныхъ награжденій, и предвидя значительное улучшеніе въ столѣ и содержаніи.
Гдѣ же счастливая чета, которую ждетъ этотъ домъ съ такимъ нетерпѣніемъ? Не-уже-ли паръ, вѣтръ, теченія и кони умѣряютъ свою быстроту, чтобъ долѣе насладиться вчужѣ такимъ блаженствомъ? Или рои амуровъ и грацій и смѣховъ толпятся вокругъ нихъ и задерживаютъ нарочно ихъ приближеніе? Или веселый путь ихъ усыпанъ розами безъ шиповъ и ароматнѣйшими цвѣтами, до того, что лошади едва въ силахъ- подаваться впередъ?
Наконецъ, вотъ они! Раздается стукъ колесъ, и карета останавливается у подъѣзда. Громовой ударъ скобою въ двери, произведенный ненавистнымъ иностраннымъ лакеемъ, предупреждаетъ стремленіе Тоулинсона, уже бросившагося отворять; мистеръ Домби и супруга его выходятъ изъ экипажа и вступаютъ рука-обьруку въ свои чертоги.
-- О, милая Эдиѳь! О, безцѣннѣйшій Домби! восклицаетъ взволнованный голосъ на лѣстницѣ, и короткіе рукава обнимаютъ съ восторгомъ счастливую чету.
Флоренса также спустилась въ сѣни, но не смѣетъ идти впередъ, откладывая свое робкое привѣтствіе до окончанія этихъ болѣе-близкихъ и болѣе-нѣжныхъ восторговъ. Но Эдиѳь увидѣла ее съ самаго порога; она удовлетворила свою чувствительную родительницу небрежнымъ поцалуемъ въ щеку, потомъ поспѣшила къ Флоренсѣ и обняла ее съ чувствомъ.
-- Здорова ли ты, Флоренса? сказалъ мистеръ Домби, протягивая ей руку.
Флоренса, поднимая съ трепетомъ руку отца къ губамъ, встрѣтила его взглядъ, холодный и довольно отталкивающій, правда; но сердцу ея показалось, какъ-будто въ немъ выражается нѣсколько-больше участія, чѣмъ она привыкла видѣть когда-нибудь; въ немъ отразилось даже нѣчто въ родѣ изумленія, безъ примѣси неудовольствія, при видѣ ея. Она не рѣшалась взглянуть на него еще разъ, но чувствовала, что онъ опять смотритъ на нее и опять не менѣе благосклонно. О, какимъ восторгомъ прониклось все существо ея, оживленное этимъ подтвержденіемъ ея надежды, что современемъ она пріобрѣтетъ любовь отца при посредствѣ своей новой и прекрасной мама!
-- Вы будете недолго переодѣваться, надѣюсь, мистриссъ Домби? сказалъ мистеръ Домби.
-- Я сію минуту буду готова.
-- Подавать обѣдъ черезъ четверть часа.
Съ этими словами, мистеръ Домби направился въ свою гардеробную, а мистриссъ Домби поднялась по лѣстницѣ къ себѣ. Мистриссъ Скьютонъ и Флоренса пошли въ гостиную, гдѣ эта нѣжнѣйшая изъ матерей сочла необходимымъ пролить нѣсколько неудержимыхъ слезъ, долженствовавшихъ выражать ея восторгъ отъ счастія дочери; она весьма-жеманно отирала глаза кружевнымъ угломъ носоваго платка, когда вошелъ ея зять.
-- А каково понравилось моему безцѣнному Домби въ этомъ очаровательномъ Парижѣ? спросила она, преодолѣвая свое внутреннее волненіе.
-- Тамъ было холодно.
-- Весело, какъ всегда, разумѣется?
-- Нельзя сказать. Мнѣ онъ показался скучнымъ.
-- О, мой безцѣнный Домби! скучнымъ!
-- Онъ произвелъ на меня такое впечатлѣніе, сударыня, сказалъ мистеръ Домби съ величавою учтивостью.-- Кажется, что и мистриссъ Домби нашла Парижъ скучнымъ; она говорила это раза два.
-- Какъ, шалунья! кричала мистриссъ Скьютонъ, обратясь къ входившей въ это время дочери; -- какія невѣроятно-еретическія вещи говорила ты о Парижѣ?
Эдиѳь подняла брови съ видомъ утомленія. Прощедъ мимо отпертыхъ настежъ дверей, въ которыя виднѣлась великолѣпная анфилада комнатъ въ новомъ и пышномъ убранствѣ и едва удостоивъ ихъ взгляда, она сѣла подлѣ Флоренсы.
-- Милый Домби, сказала мистриссъ Скьютонъ:-- какъ обворожительно исполнили эти люди каждую идею, на которую мы только намекнули! Положительно можно сказать, они превратили этотъ домъ въ настоящій дворецъ.
-- Да, онъ хорошъ, сказалъ мистеръ Домби, оглядываясь вокругъ себя.-- Я велѣлъ не щадить издержекъ, и, кажется, все, что деньги могли сдѣлать, сдѣлано.
-- Чего же онѣ не могутъ сдѣлать, милый Домби? замѣтила Клеопатра.
-- Онѣ могущественны, сударыня.
Онъ взглянулъ съ торжественнымъ видомъ на жену, но та не сказала ни слова.
-- Надѣюсь, мистриссъ Домби, продолжалъ онъ, обратясь къ женѣ послѣ краткаго молчанія и говоря особенно отчетисто:-- эти передѣлки удостоились вашего одобренія?
-- Онѣ такъ хороши, какъ только могутъ быть, отвѣчала жена съ надменною небрежностью.-- Онѣ иначе и не должны быть, разумѣется; я полагаю, что все это прекрасно.
Презрительное выраженіе казалось свойственнымъ ея гордому лицу и никогда не оставляло его; но презрѣніе, которое являлось на немъ каждый разъ, когда мистеръ Домби ожидалъ отъ нея восторга, почтенія или удивленія, основанныхъ на его богатствѣ -- все равно, какое бы пустое или обыкновенное обстоятельство ни было къ тому поводомъ -- было выраженіемъ новымъ и особеннымъ даже на ея лицѣ, превосходившемъ энергіею все, что могло на немъ отражаться. Понималъ ли это мистеръ Домби, убѣжденный въ своемъ исполинскомъ величіи, или нѣтъ, ему не было недостатка въ случаяхъ, которые могли просвѣтить его умъ на этотъ счетъ; теперь было бы на то достаточно одного взгляда черныхъ глазъ, которые, окинувъ бѣгло и небрежно предметы его самодовольствія, остановились вскользь на немъ самомъ. Онъ могъ прочитать въ одномъ этомъ взглядѣ, что все его богатство -- будь оно хоть вдесятеро колоссальнѣе -- не пріобрѣтетъ ему для него самого ни одного кроткаго и радушнаго взгляда женщины, которая прикована къ нему, но которой душа возмущается противъ него всѣми своими силами. Онъ могъ ясно прочитать въ одномъ этомъ взглядѣ, что даже, несмотря нападеніе свое передъ богатствомъ, она пренебрегаетъ имъ, считая высшую степень его могущества своимъ правомъ -- низкимъ и ничтожнымъ вознагражденіемъ за то, что она продала себя и сдѣлалась его женою. Онъ могъ прочитать въ этомъ взглядѣ, что она, обнажая свою голову передъ молніями, которыми ее поражаютъ ея собственная гордость и презрѣніе, считаетъ себя, при каждомъ новомъ и даже невинномъ намекѣ на могущество его богатствъ, униженною больше и больше въ своемъ собственномъ мнѣніи, что это только усиливаетъ горькую пустоту ея души и терзаетъ ее новыми пытками.
Но пришли доложить объ обѣдѣ. Мистеръ Домби церемонно повелъ Клеопатру; за ними послѣдовали Эдиѳь и Флоренса. Проходя мимо золотыхъ и серебряныхъ демонстрацій буфетнаго стола, какъ мимо груды нечистоты, и не удостоивъ ни однимъ взглядомъ всей окружавшей ее роскоши, она въ первый разъ заняла за его столомъ мѣсто хозяйки и просидѣла цѣлый обѣдъ какъ статуя.
Мистеръ Домби, и самъ значительно-походившій на статую, видѣлъ не безъ удовольствія холодную и гордую неподвижность своей красавицы-супруги. Манеры ея были вообще изящны и граціозны, а эта величавость, какъ обращикъ обращенія со всѣми, была ему пріятна. Потому, предсѣдательствуя за столомъ съ обычнымъ достоинствомъ и не разогрѣвая своей супруги ни однимъ проблескомъ теплоты или веселости, онъ исполнялъ обязанности хозяина съ холоднымъ самодовольствіемъ; словомъ, первый обѣдъ новобрачныхъ, хотя внизу его и не считали предвѣстникомъ особенно-завиднаго супружескаго блаженства, прошелъ прилично, чинно, церемонно и морозно.
Вскорѣ послѣ чая, мистриссъ Скьютонъ, представлявшая себя слишкомъ-утомленною и растроганною отъ душевныхъ восторговъ, возбужденныхъ видомъ счастія милой дочери, соединенной съ предметомъ ея сердечнаго выбора, удалилась на отдыхъ; вѣроятно также, ей показался нѣсколько-скучнымъ этотъ семейный кружокъ, который заставилъ ее цѣлый часъ зѣвать безпрестанно втихомолку и закрываться вѣеромъ. Эдиѳь также ушла, не сказавъ никому ни слова, и больше не возвращалась. Такимъ образомъ, случилось, что Флоренса, которая была наверху, чтобъ побесѣдовать кое-о-чемъ съ Діогеномъ, возвратясь въ гостиную съ своимъ рабочимъ ящичкомъ, не нашла тамъ никого, кромѣ отца, прохаживавшагося взадъ и впередъ въ пустынномъ величіи.
-- Извините, папа. Прикажете мнѣ уйдти? сказала Флоренса слабымъ голосомъ, остановившись въ нерѣшимости у дверей.
-- Нѣтъ, возразилъ мистеръ Домби, оглянувшись на нее черезъ плечо:-- ты можешь приходить сюда и уходить отсюда когда захочешь, Флоренса. Это не мой кабинетъ.
Флоренса вошла и сѣла съ работою за отдаленнымъ столикомъ. Она увидѣла себя въ первый разъ въ жизни, въ первый разъ, сколько она помнила себя съ самаго младенчества, наединѣ съ отцомъ. Она, его естественный товарищъ и единственное дитя, которая въ одиночествѣ печальнаго существованія уже испытала мученія растерзаннаго сердца; которая, видя любовь свою отринутою отцомъ, всегда произносила имя его въ ночныхъ молитвахъ съ теплыми благословеніями, ложившимися на него тяжеле проклятій; которая молила Бога, чтобъ онъ далъ ей умереть въ юности, лишь бы она только умерла въ объятіяхъ отца; которая отплачивала за холодность, небрежность и отвращеніе только кроткою, терпѣливою любовью, извиняя его и оправдывая, какъ добрый ангелъ!
Флоренса трепетала, и въ глазахъ ея потемнѣло. Фигура отца, ходившая по комнатѣ, казалась ей выше и массивнѣе: то подергивалась она туманомъ, то снова обрисовывалась ясными очерками; иногда Флоренсѣ чудилось, будто все это происходило когда-то прежде, точь-въ-точь какъ теперь, много лѣтъ назадъ. Она рвалась къ нему душою, а между-тѣмъ боялась его приближенія. Неестественно такое чувство въ дитяти безвинномъ! Безчеловѣчна рука, управлявшая острымъ плугомъ, который немилосердо избороздилъ ея кроткое сердце для посѣва сѣменъ своихъ!
Стараясь не огорчать и не оскорблять его видомъ своего внутренняго волненія, Флоренса превозмогла себя и спокойно занялась работой. Пройдясь еще нѣсколько разъ взадъ и впередъ по комнатѣ, мистеръ Домби удалился въ теплый уголъ поодаль, развалился въ спокойныхъ креслахъ, накрылъ себѣ лицо носовымъ платкомъ и приготовился вздремнуть.
Для Флоренсы было достаточно того, что она можетъ тутъ сидѣть и бодрствовать надъ нимъ; она по-временамъ устремляла взоры на его кресла, глядѣла на него мысленно, когда лицо ея наклонялось надъ работою, и грустно радовалась, что онъ можетъ спать, когда она тутъ, и не тревожится ея непривычнымъ и давно-запрещеннымъ присутствіемъ.
Что бы подумала она, еслибъ знала, что онъ не сводитъ съ нея глазъ, что покрывало на его лицѣ, случайно или съ намѣреніемъ, дозволяетъ ему видѣть свободно, и что взоры его пристально и внимательно устремлены на нее, что, когда она смотрѣла на него въ темный уголъ, то ея краснорѣчивые глаза, выражавшіе въ своей трогательной и безсловесной рѣчи болѣе, чѣмъ выражаютъ всѣ витійства ораторовъ цѣлаго свѣта, и проникавшіе его тѣмъ глубже своимъ нѣмымъ говоромъ, встрѣчаются безъ ея вѣдома съ его глазами,-- что, когда снова наклонялась она надъ шитьемъ, онъ переводилъ духъ свободнѣе, не смотрѣлъ на нее также-пристально, на ея чистое, бѣлое чело, свѣсившіеся локоны, хлопотливыя руки, и взоры его однажды прикованные ко всему этому, не имѣли уже силы оторваться!
А какія мысли занимали его въ это время? Съ какими чувствами продолжалъ онъ смотрѣть втайнѣ и пристально на незнакомую ему дочь? Читалъ ли онъ себѣ упрекъ на ея спокойномъ лицѣ и въ кроткихъ глазахъ? Началъ ли онъ чувствовать справедливость ея пренебреженныхъ правъ, тронули ли они его наконецъ до души и возбудили ли въ немъ какое-нибудь сознаніе въ его немилосердой жестокости?
Есть минуты чувствительности въ жизни самыхъ суровыхъ и безчувственныхъ людей, хотя они часто храпятъ это въ непроницаемой тайнѣ. Видъ Флоренсы въ ея дѣвственной красотѣ, почти сдѣлавшейся взрослою женщиной безъ его вѣдома, могъ извлечь нѣсколько такихъ мгновеній даже изъ его жизни, посвященной одной только гордости. Мимолетная мысль, что и у него есть подъ рукою сердечный уголокъ благодѣтельнаго духа, склоняющагося у ногъ его -- духа, котораго онъ забылъ въ своемъ накрахмаленномъ и сердитомъ высокомѣріи,-- такая мысль могла въ немъ тогда зародиться. Эту мысль, можетъ-быть, призадержало простое краснорѣчіе, внятное, хотя высказанное только ея глазами, нечувствовавшими, что онъ въ нихъ читаетъ: "Смертными одрами, у которыхъ я бодрствовала, страдальческимъ дѣтствомъ моимъ, полночною встрѣчею нашей въ этомъ пустынномъ домѣ, крикомъ, исторгнутымъ изъ меня мукою сердца -- отецъ! умоляю, обратись ко мнѣ и пожелай найдти отраду въ любви моей, пока еще это не поздно!" Другая, болѣе-низкая мысль могла пріидти ему въ голову -- мысль, что его умершій сынъ замѣненъ теперь новыми узами и онъ въ состояніи простить ей мѣсто, занимаемое ею въ сердцѣ мальчика, на любовь котораго онъ одинъ считалъ себя имѣющимъ право. Можетъ-быть даже, для этого было достаточно предположенія, что она будетъ.хорошимъ украшеніемъ его пышнаго и великолѣпнаго дома. Какъ бы то ни было, но, глядя на нее, онъ смягчался болѣе и болѣе. Глядя на нее, онъ почувствовалъ, что образъ дочери началъ сливаться въ его воображеніи съ образомъ милаго, утраченнаго сына, и онъ уже едва могъ различать ихъ другъ отъ друга. Глядя на нее, онъ увидѣлъ ее на мгновенье въ болѣе-ясномъ и чистомъ свѣтѣ, ненаклоняющеюся, какъ его соперникъ, надъ подушкою умирающаго малютки... чудовищная мысль! но какъ ангела его дома, ухаживавшаго и за нимъ самимъ, когда онъ сидѣлъ уныло, подперши голову рукою, подлѣ этой незабвенной маленькой кроватки. Онъ чувствовалъ желаніе говорить съ нею, позвать ее къ себѣ. Слова: "Флоренса, пойди сюда!" уже поднимались къ его устамъ медленно и трудно, они были ему такъ несвойственны... но ихъ остановилъ шорохъ на порогѣ.
То была жена его. Она уже замѣнила обѣденный нарядный костюмъ широкимъ капотомъ и распустила волосы, которые свободно свѣшивались на ея шеѣ и плечахъ. Но не эта перемѣна заставила его. вздрогнуть.
-- Флоренса, дружокъ мой, сказала она:-- я искала тебя вездѣ.
Она сѣла подлѣ Флоренсы, наклонилась и поцаловала ея руку.
Онъ едва узналъ свою жену, такъ она перемѣнилась. Не одна ея улыбка была для него новостью, хотя онъ никогда не видалъ ея улыбки; но ея манеры, звукъ голоса, выраженіе блеска ея глазъ, участіе, довѣренность, плѣнительное желаніе пріобрѣсти любовь невинной дѣвушки -- нѣтъ, это не Эдиѳь!
-- Тише, милая мама. Папа уснулъ.
Теперь это Эдиѳь. Она взглянула въ его уголъ, и онъ узналъ какъ-нельзя-лучше лицо ея и осанку.
-- Я едва думала, чтобъ ты могла быть здѣсь, Флоренса.
Опять, какъ она перемѣнилась и смягчилась въ одно мгновеніе:
-- Я ушла отсюда раньше, продолжала Эдиѳь:-- нарочно затѣмъ, чтобъ посидѣть и побесѣдовать съ тобою наверху. Но, войдя въ твою комнату, я нашла, что-моя птичка улетѣла; я все дожидалась тамъ, скоро ли она воротится.
Еслибъ Флоренса была дѣйствительно птичкой, Эдиѳь и тогда не могла бы прижать ее къ своему сердцу нѣжнѣе, бережнѣе и съ большею кротостью.
-- Пойдемъ, дружокъ.
-- Когда папа проснется, то вѣрно не будетъ ожидать найдти меня здѣсь, сказала Флоренса нерѣшительно.
-- А ты какъ думаешь, Флоренса? возразила Эдиѳь, глядя ей прямо въ глаза.
Флоренса опустила голову, встала и убрала въ ящичекъ свою работу. Эдиѳь обвила ее рукою, и онѣ вышли изъ комнаты, какъ сестры. Мистеръ Домби, провожая ихъ глазами до дверей, подумалъ, что даже поступь жены его совершенно перемѣнилась.
Онъ просидѣлъ въ своемъ темномъ углу такъ долго, что церковныя часы пробили четыре прежде, чѣмъ онъ ушелъ къ себѣ. Все это время, глаза его были упорно устремлены на то мѣсто, гдѣ сейчасъ сидѣла Флоренса. Комната стала темнѣть по-мѣрѣ-того, какъ догорали и гасли свѣчи; но лицо его подернулось мракомъ гораздо-глубже ночнаго, и ничто не могло его разсѣять.
Флоренса и Эдиѳь, усѣвшись передъ каминомъ въ отдаленной комнатѣ, гдѣ умеръ маленькій Поль, долго разговаривали между собою. Діогенъ, принадлежавшій къ ихъ обществу, сначала не соглашался впустить Эдиѳь, и даже, повинуясь приказанію своей повелительницы, дозволилъ ей войдти не иначе, какъ продолжая протестовать ворчаніемъ. Наконецъ, выходя мало-по-малу изъ своего логовища въ передней, онъ, по-видимому, вскорѣ постигъ, что далъ промахъ, отъ какого иногда не избавляются наилучшимъ образомъ организованные собачьи умы; въ доказательство чего онъ помѣстился между дамами, на самомъ жаркомъ мѣстѣ передъ огнемъ, и сталъ прислушиваться къ разговору, высунувъ языкъ, дыша коротко и съ самымъ глупымъ выраженіемъ морды.
Разговоръ шелъ сначала о книгахъ и любимыхъ занятіяхъ Флоренсы, и о томъ, какъ она провела время послѣ свадьбы. Послѣднее навело ее на предметъ, который, какъ она говорила, былъ очень-близокъ ея сердцу, и oui сказала со слезами на глазахъ:
-- О, мама! Послѣ того дня я испытала большое горе.
-- Ты... большое горе, Флоренса?
-- Да. Бѣдный Валтеръ утонулъ.
Она закрыла лицо обѣими руками и плакала отъ души. Много слезъ пролила она втайнѣ объ участи Валтера, и все-таки плакала снова каждый разъ, когда думала или говорила о немъ.
-- Но скажи мнѣ, другъ мой, спросила Эдиѳь, стараясь се успокоить:-- кто былъ этотъ Валтеръ? Что онъ былъ для тебя?
-- Онъ былъ для меня братомъ, мама. Послѣ смерти Поля, мы сказали другъ другу, что будемъ между собою какъ братъ и сестра. Я знала его еще очень-давно, когда сама была маленькимъ ребенкомъ. Онъ зналъ Поля, который очень любилъ его; Поль сказалъ почти передъ самымъ концомъ: "Не забудьте Валтера, милый папа! Я любилъ его!" Валтера привели къ нему, и онъ былъ тогда, въ этой самой комнатѣ.
-- А онъ заботился о Валтерѣ? спросила Эдиѳь строгимъ тономъ.
-- Папа? Онъ послалъ его за границу. Валтеръ утонулъ на пути въ кораблекрушеніи, возразила Флоренса, рыдая.
-- Онъ знаетъ о его смерти?
-- Не знаю, мама. Мнѣ это не можетъ быть извѣстно... Милая мама! воскликнула Флоренса, прижимаясь къ ней, какъ-будто ища опоры и скрывая лицо свое на ея груди: -- я знаю, что вы видѣли...
-- Постой! Постой, Флоренса!.. Эдиѳь до того поблѣднѣла и говорила такъ серьёзно, что Флоренсѣ не было нужно руки, которую та наложила ей на уста.-- Напередъ скажи мнѣ все о Валтерѣ; дай мнѣ понять всю эту исторію съ начала до конца.
Флоренса разсказала эту исторію и все, что могло къ ней касаться, не забывъ даже дружбы мистера Тутса, о которомъ, не смотря на свою горесть и на всю питаемую къ нему благодарность, не могла говорить иначе, какъ улыбаясь сквозь слезы. Когда она кончила свой разсказъ, который Эдиѳь выслушала съ напряженнымъ вниманіемъ, держа ее за руку, и когда настало снова молчаніе, Эдиѳь спросила:
-- О чемъ хотѣла ты говорить, что я видѣла, Флоренса?
-- Что я не любимое дитя, мама, возразила Флоренса съ тою же нѣмою мольбой и также быстро скрывая лицо свое на груди Эдиѳи.-- Я никогда не была любимымъ дитятей. Я не съумѣла дойдти до этого, и меня некому было научить. О, скажите мнѣ, какъ это сдѣлать! Научите меня -- вы такъ добры! И снова, прижимаясь къ ея груди и произнося невнятныя слова благодарности и нѣжности, Флоренса, открывшая ей свою печальную тайну, плакала долго, но не такъ горько, какъ прежде, въ объятіяхъ новой мама.
Блѣдная, даже съ поблѣднѣвшими губами, съ лицомъ, которое по-видимому волновалось внутренними чувствами, стараясь казаться спокойнымъ, пока ея гордая красота не установилась съ неподвижностью бмерти, смотрѣла Эдиѳь на плачущую дѣвушку и поцаловала ее. Потомъ, высвобождаясь постепенно и отводя рукою Флоренсу, она сказала, спокойная и величавая, какъ мраморная статуя, голосомъ, котораго выраженіе дѣлалось глубже помѣрѣ-того, какъ она говорила, но который не обнаруживалъ въ себѣ никакого другаго признака душевнаго волненія:
-- Флоренса, ты не знаешь меня! Избави тебя Богъ у меня учиться!
-- Учиться у васъ? повторила изумлеиная Флоренса.
-- Избави Богъ, чтобъ я стала учить тебя, какъ любить или какъ быть любимой! Еслибъ ты могла научить этому меня, было бы лучше; но теперь это уже слишкомъ-поздно. Ты для меня очень-дорога, Флоренса. Я никогда не думала найдти существо, къ которому могла бы привязаться такъ, какъ привязалась къ тебѣ въ это короткое время.
Видя, что Флоренса хочетъ говорить, она остановила ее рукою и продолжала:
-- Я всегда буду тебѣ вѣрнымъ другомъ, буду любить тебя столько, сколько могъ бы любить тебя кто-нибудь на свѣтѣ. Ты можешь на меня положиться -- я въ этомъ убѣждена и говорю это, другъ мой, со всею довѣрчивостью даже твоего чистаго сердца. Есть много женщинъ лучше и непорочнѣе меня во всѣхъ другихъ отношеніяхъ, на которыхъ онъ, могъ жениться, Флоренса; но нѣтъ ни одной, которая могла бы прійдти сюда, какъ его жена и которой сердце билось бы болѣе искреннею и надежною привязанностью къ тебѣ, какъ мое.
-- Я это знаю, милая мама! вскричала Флоренса.-- Я это поняла съ того перваго и счастливаго дня...
-- Счастливаго дня! Эдиѳь, по-видимому, повторила эти слова невольно и безсознательно, и продолжала: -- Хотя достоинство этого не на моей сторонѣ... я мало думала о тебѣ, пока тебя не увидѣла... пусть мнѣ незаслуженною наградой будетъ любовь твоя и довѣренность. И теперь, Флоренса -- я должна высказать это въ первую же ночь пребыванія моего здѣсь -- говорю тебѣ въ первый и въ послѣдній разъ...
Флоренса, не зная сама почему, почти боялась слушать дальше; но взоры ея остались прикованными къ прекрасному лицу, которое такъ пристально на нее смотрѣло.
-- Не ищи во мнѣ никогда, сказала Эдиѳь, положивъ ея руку себѣ на грудь:-- того, чего здѣсь нѣтъ. Никогда, если ты можешь это сдѣлать, Флоренса, не покидай меня за то, что этого нѣтъ здѣсь. Мало-по-малу, ты узнаешь меня лучше; прійдетъ время, когда ты узнаешь меня такъ, кокъ я сама себя знаю. Тогда будь ко мнѣ снисходительна сколько можешь и не превращай въ горечь единственнаго утѣшительнаго воспоминанія, которое у меня останется.
Слезы, выступившія въ глазахъ ея, устремленныхъ на Флоренсу, доказывали, что спокойное лицо было только прекрасною маской; но она не сбрасывала ее и продолжала:
-- Я видѣла то, о чемъ ты говоришь, и знаю, что это правда. Но, вѣрь мнѣ -- ты скоро это поймешь, если не можешь постигнуть теперь -- нѣтъ на свѣтѣ существа, которое могло бы помочь тебѣ меньше, чѣмъ я. Не спрашивай меня никогда почему, и впередъ не говори мнѣ никогда объ этомъ или о моемъ мужѣ. Касательно этого между нами должно быть молчаніе такое же ненарушимое, какъ въ могилѣ.
Она просидѣла нѣсколько времени говори ни слова. Флоренса едва осмѣливалась дышать, между-тѣмъ, какъ смутные призраки истины, со всѣми ея ежедневными слѣдствіями, проносились въ ея испуганномъ, но все еще неубѣжденномъ воображеніи. Почти тотчасъ же послѣ того, какъ она замолчала, лицо Эдиѳи начало успокоиваться, смягчаться и принимать то кроткое выраженіе, которое было на немъ всегда, когда она оставалась наединѣ съ Флоренсою. Послѣ этой перемѣны, она закрыла лицо обѣими руками; потомъ встала, обняла Флоренсу съ нѣжностью, пожелала ей доброй ночи и вышла изъ комнаты скорыми шагами, не оглядываясь ни раза назадъ.
Но когда Флоренса была уже въ постели и комната освѣщалась только огнемъ камина, Эдиѳь воротилась и, сказавъ, что ея спальня слишкомъ-пуста, что она не можетъ уснуть, придвинула къ. камину кресла и смотрѣла, какъ мало-по-малу догорали въ немъ уголья. Флоренса также смотрѣла на нихъ изъ постели, пока они, вмѣстѣ съ сидѣвшею передъ ними съ распущенными волосами благородною фигурой, не сдѣлались неясными и не скрылись во снѣ.
Даже во снѣ, Флоренса не могла освободиться отъ смутнаго воспоминанія того, что произошло такъ недавно. Предметъ этотъ являлся ей въ сновидѣніяхъ то въ одномъ, то въ другомъ видѣ -- но всегда угнеталъ ея грудь и всегда возбуждалъ страхъ. Ей снилось, что она ищетъ отца своего въ пустынѣ, или слѣдуетъ за нимъ на страшныя высоты и потомъ въ глубокія пади и пещеры; что у нея есть какая-то вещь, которая должна избавить его отъ невыразимаго страданія -- она не знала, какая именно вещь и почему -- а между-тѣмъ, она никакъ не можетъ добраться до цѣли и помочь ему. Потомъ она видѣла его мертвымъ въ этой самой комнатѣ, на этой самой кровати, и знала, что онъ никогда, до послѣдней минуты, не любилъ ея; но она упала на его холодную грудь и плакала горючими слезами. Потомъ видѣніе перемѣнилось: передъ нею текла рѣка, и жалобный, знакомый, милый голосъ кричалъ: "Она все течетъ впередъ, Флой! Она не останавливалась вовсе! Ты движешься вмѣстѣ съ нею!" И она видѣла, какъ онъ издали протягивалъ къ ней ручонки, а между-тѣмъ, похожая на Валтера фигура стояла подлѣ него, страшно спокойная, неподвижная, ясная. Во всякомъ видѣніи являлась и исчезала Эдиѳь, то къ ея радости, то къ горю, пока обѣ не очутились однѣ на краю глубокой могилы; Эдиѳь указала ей туда пальцемъ; она взглянула и увидѣла... что?.. другую Эдиѳь, которая лежала на днѣ.
Въ ужасѣ отъ этого страшнаго сновидѣнія, она вскрикнула и проснулась, какъ ей казалось. Кроткій голосъ шепталъ ей на ухо: "Флоренса, милая Флоренса, это только сонъ!" Протянувъ обѣ руки, она отвѣчала на ласки своей покой мама, которая вышла за двери, когда уже начало свѣтать. Съ минуту, Флоренса просидѣла въ постели, удивляясь, дѣйствительно ли это было на яву, или нѣтъ; но она могла убѣдиться только въ сѣромъ свѣтѣ утра, въ томъ, что почернѣвшіе остатки огня оставались на рѣшеткѣ камина и что она была въ комнатѣ одна.
Такъ прошла ночь, въ которую счастливая чета воротилась домой.