XLVIII. Рѣшеніе участи.
Господскій домъ въ Линкольншэйрѣ снова закрылъ безчисленное множество глазъ своихъ, а столичный домъ проснулся. Въ Линкольншэйрѣ отшедшіе Дэдлоки дремлютъ въ золоченыхъ рамахъ, и при тихомъ вѣтеркѣ, вѣющемъ по длинной гостиной, они будто дышутъ какъ живые. Въ столицѣ Дэдлоки текущаго времени разъѣзжаютъ во мракѣ ночи въ своихъ экипажахъ, съ огненными глазами, и Меркуріи Дэдлоковъ съ головами, посыпанными пепломъ (или, пожалуй, пудрой), какъ вѣрный признакъ ихь величайшаго уничиженія, убиваютъ скучныя утра въ маленькихъ окнахъ пріемной. Модный міръ (имѣющій громадныя границы, почти на пять миль въ окружности) въ полномъ разгарѣ, а солнечная система движется почтительно въ извѣстномъ разстояніи.
Гдѣ собранія бываютъ многочисленнѣйшія, гдѣ огни ярче, гдѣ всѣ чувства подчиняются изысканной деликатности и утонченному вкусу, тамъ и леди Дэдлокъ. Съ блестящихъ высотъ, взятыхь ею приступомъ, она никогда не сходитъ. Хотя самонадѣянность, которую она въ былыя времена налагала на себя, какъ женщина, способная скрывать все что угодно подъ мантіею гордости, уже побѣждена; хотя она не имѣетъ увѣренности въ томъ, что чѣмъ она кажется теперь окружающимъ ее, тѣмъ она будетъ казаться и навсегда; не въ ея натурѣ, когда завистливые глаза смотрятъ на нее, покоряться вліянію ихъ и потуплять свои взоры.
Поговариваютъ, что въ послѣднее время она сдѣлалась прекраснѣе и надменнѣе. Изнѣженный кузенъ отзывается о ней, что она "порядочно хороша -- женщина'ть куда, но н'много тр'вожная, напом'нающая нож'ства фактовъ, н'удобная женщина, к'торая чуть станетъ съ п'стели и п'детъ хлоп'тать -- Ш'кспиръ".
Мистеръ Толкинхорнъ ничего не говоритъ, ни на что не смотритъ. Теперь, какъ и всегда, его можно увидѣть у дверей гостиныхъ, гдѣ онъ, въ безукоризненно бѣломъ галстухѣ, завязанномъ старомоднымъ узломъ, принимаетъ покровительство отъ всей аристократіи и не подаетъ никакого виду. Изъ всѣхъ людей онъ самый послѣдній, о которомъ можно было бы подумать, что имѣетъ какое нибудь вліяніе на миледи. Изъ всѣхъ женщинъ, она самая послѣдняя, о которой можно бы подумать, что она страшится его.
Одно только обстоятельство сильно тревожило ее со времени ихъ послѣдняго свиданія въ башенной комнатѣ въ Чесни-Воулдъ. Теперь она окончательно рѣшилась и приготовилась сбросить съ себя это тяжелое бремя.
Въ большомъ мірѣ утро;-- полдень, согласно съ теченіемъ маленькаго солнца. Меркуріи, соскучившись смотрѣть изъ окна, отдыхаютъ въ пріемной, повѣсивъ свои отягченныя головы:-- роскошныя созданія, какъ перезрѣлые подсолнечники! Въ ливреяхъ ихъ и позументахъ начинаетъ проглядывать основа, точь-въ-точь какъ начинаютъ проглядывать сѣмена въ тѣхь же самыхъ подсолнечникахъ. Сэръ Лэйстеръ въ библіотекѣ; онъ заснулъ, для блага отечества, надъ описаніемъ парламентскаго засѣданія. Миледи сидитъ въ комнатѣ, гдѣ она давала аудіенцію молодому человѣку по имени І'уппи. При ней Роза: она писала что-то для нея и читала. Теперь Роза занимается вышиваньемъ или какимъ-то легкимъ рукодѣліемъ, и наклоняя надъ нимъ свою головку, молча наблюдаетъ за миледи, и сегодня наблюдаетъ за ней не въ первый разъ.
-- Роза!
Хорошенькое деревенское личико весело смотритъ на все, но замѣтивъ, до какой степени серьезна миледи, она смущается и выражаетъ нѣкоторое изумленіе.
-- Посмотри, заперта ли дверь?
Дверь заперта. Роза подходитъ къ двери, возвращается на мѣсто и кажется еще болѣе изумленною.
-- Я хочу, дитя мое, поговорить съ тобой откровенно, потому что знаю, что мнѣ можно положиться на твою привязанность, если не на твое благоразуміе. Я довѣряю тебѣ. Никому не говори ни слова о томъ, что происходить между нами.
Робкая маленькая красавица обѣщаетъ со всею горячностью быть достойной ея довѣрія.
-- Знаешь ли ты,-- спрашиваетъ леди Дэдлокъ, давая знакъ Розѣ, чтобъ она придвинула свой стулъ:-- знаешь ли ты, Роза, что я совершенно иначе держу себя въ отношеніи къ тебѣ, нежели къ другимъ?
-- Да, миледи. Гораздо ласковѣе и снисходительнѣе. И тогда мнѣ кажется, что вы всегда бываете такою доброю.
-- Тебѣ это кажется? Бѣдное, бѣдное дитя мое!
Она говоритъ это съ видомъ нѣкотораго пренебреженія, хотя и не къ Розѣ, сидитъ задумавшись, и какъ будто сквозь сонъ смотритъ на все.
-- Неужели ты думаешь, Роза, что служишь для меня утѣшеніемъ? Неужели ты думаешь, что твоя молодость, твое чистосердечіе, твоя любовь ко мнѣ и признательность доставляютъ мнѣ удовольствіе держать тебя вблизи себя?
-- Не знаю, миледи; я не смѣю такъ думать. Но я отъ чистаго сердца желала бы, чтобъ это было такъ.
-- Это такъ и есть, моя малютка.
Яркій румянецъ удовольствія на хорошенькомъ личикѣ вдругъ исчезаетъ при видѣ мрачнаго выраженія на прекрасномъ лицѣ миледи. Роза робко ждетъ объясненія.
-- И еслибъ я вздумала сказать сегодня: -- уйди отъ меня, оставь меня! Еслибъ я сказала тебѣ такую вещь, которая бы причинила мнѣ много огорченія и безпокойства, дитя мое, и отъ которой одиночество мое сдѣлалось бы еще невыносимѣе...
-- Миледи! Развѣ я оскорбила васъ чѣмъ-нибудь?
-- Ни чѣмъ. Поди сюда.
Роза склоняется надъ подножіемъ миледи. Миледи, съ тою материнскою нѣжностью, которую она обнаружила при первомъ посѣщеніи желѣзнаго заводчика, кладетъ руку на ея черные волосы и нѣжно оставляетъ ее тамъ.
-- Я сказала тебѣ, Роза, что мнѣ бы хотѣлось осчастливить тебя, и что я отъ души бы готова была сдѣлать это, еслибъ только могла осчастливить кого нибудь въ этомъ мірѣ. Я не могу. Есть причины, теперь совершенно извѣстныя мнѣ -- причины, которыя вовсе до тебя не касаются, но по которымъ гораздо бы лучше было для тебя оставить это мѣсто. Тебѣ не должно оставаться здѣсь. Я рѣшила это. Я написала къ отцу твоего обожателя, и сегодня онъ будетъ здѣсь. Вотъ все, что я для тебя сдѣлала.
Плачущая дѣвочка осыпаетъ руку миледи поцѣлуями, и говоритъ, что станетъ она дѣлать, когда онѣ разлучатся! Миледи цѣлуетъ ее въ щеку и ничего не отвѣчаетъ.
-- Будь счастлива, дитя мое, при другихъ болѣе лучшихъ обстоятельствахъ. Будь любима и счастлива!
-- Ахъ, миледи, иногда мнѣ приходило въ голову... простите, если я позволяю себѣ быть слишкомъ вольной... мнѣ иногда приходило въ голову, миледи, что вы сами несчастливы.
-- Я!
-- Неужели вы будете еще несчастнѣе, когда удалите меня? Ради Бога, подумайте объ этомъ. Позвольте мнѣ остаться здѣсь еще на нѣкоторое время!
-- Я сказала тебѣ, дитя мое, что если я что дѣлаю, то дѣлаю это для тебя, а не для себя. Это уже рѣшено. Чѣмъ я кажусь тебѣ въ настоящее время, Роза, тѣмъ уже я не буду черезъ весьма короткое время. Помни это, и сохрани мое довѣріе. Помни, что ты должна это сдѣлать для моего благополучія, и такимъ образомъ все между нами кончится.
Она отрывается отъ своей простосердечной компаньонки и выходитъ изъ комнаты. Поздно вечеромъ, когда она снова появляется на лѣстницѣ, она уже вполнѣ приняла на себя самый надменный и самый холодный видъ. Она кажется такой равнодушной ко всему, какъ будто всѣ страсти человѣческой души, всѣ чувства, всякое участіе къ житейскому изсякли въ ранніе вѣка этого міра и исчезли съ лица земли вмѣстѣ съ допотопными чудовищами.
Меркурій доложилъ о пріѣздѣ мистера Ронсвела, и этотъ пріѣздъ служитъ причиной ея появленія. Мистера Ронсвела нѣтъ въ библіотекѣ, но она отправляется въ библіотеку. Тамъ сэръ Лэйстеръ, и она желаетъ переговорить съ нимъ.
-- Сэръ Лэйстеръ, я желала бы... но я вижу, вы заняты.
О, совсѣмъ нѣтъ! Здѣсь только мистеръ Толкинхорнъ.
Вѣчно тутъ подъ рукой. Вѣчно встрѣчается на всякомъ мѣстѣ. Ни на минуту нельзя отъ него отвязаться.
-- Извините, леди Дэдлокъ. Не позволите ли мнѣ удалиться?
Однимъ взглядомъ, которымъ ясно сообщается идея: "вы знаете, что вы имѣете полную власть оставаться здѣсь, если хотите" она говоритъ ему, что въ этомъ нѣтъ никакой необходимости и приближается къ стулу. Мистеръ Толкинхорнъ съ неуклюжимъ поклономъ переноситъ его нѣсколько впередъ и удаляется къ противоположному окну. Онъ становится между ею и потухающимъ въ успокоившейся улицѣ дневнымъ свѣтомъ; его тѣнь падаетъ на миледи и помрачаетъ передъ ней всѣ предметы. Почти также онъ помрачаетъ и самую жизнь ея.
Эта улица самая скучная, самая угрюмая, даже при самыхъ благопріятныхъ для нея обстоятельствахъ,-- улица, гдѣ два ряда домовъ смотрятъ другъ на друга, выпуча глаза, съ такимъ суровымъ напряженіемъ, что половина изъ громаднѣйшихъ зданій скорѣе сама собою, отъ одного только этого медленнаго напряженія, обратилась въ камень, нежели первоначально была выстроена изъ того матеріала. Эта улица, имѣющая такое унылое величіе, такъ упорно сохраняющая рѣшимость не выказывать въ себѣ хотя искры оживленія, что даже самыя двери и окна для поддержанія своей мрачности облеклись въ черную краску и покрылись черною пылью, и дворовыя службы позади строенія имѣютъ такой холодный, сухой видъ, какъ будто онѣ затѣмъ и сбережены, чтобъ поставить въ нихъ каменныхъ скакуновъ для благородныхъ статуй. Сложный чугунный уборъ тяготѣетъ надъ побѣгами ступенекъ въ этой безмолвной и унылой улицѣ; и изъ этихъ окаменѣлыхъ зданій гасильники для выведенныхъ изъ употребленія факеловъ печально смотрятъ на быстро вылетающій изъ рожковъ горящій газъ. Мѣстами виднѣются тоненькіе, желѣзные обручи, сквозь которые мальчишки любятъ бросать шапки своихъ уличныхъ пріятелей (единственное употребленіе ихъ въ настоящее время), сохраняютъ свое мѣсто между ржавыми украшеніями, посвященными памяти отшедшаго изъ лондонскаго міра, фонарнаго масла. Мало того, даже самое масло все еще чахнетъ въ небольшихъ, неуклюжихъ сосудахъ, разставленныхъ въ длинныхъ промежуткахъ, щуритъ глаза и хмурится каждую ночь на огоньки новаго изобрѣтенія, какъ щуритъ глаза и хмурится высокій и сухой фонарь въ потолкѣ Верхняго Парламента.
Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, что леди Дэдлокъ сидя въ своемъ креслѣ, хочетъ посмотрѣть въ окно, у котораго стоитъ мистеръ Толкинхорнъ. И она еще разъ, и еще бросаетъ взглядъ по тому направленію, какъ будто главное желаніе, ея заключается въ томъ, чтобъ эту фигуру удалили отъ окна.
Сэръ Лэйстеръ проситъ извиненія миледи. Кажется, ей угодно что-то сказать?
-- Мнѣ хочется сказать, что мистеръ Ронсвелъ здѣсь (онъ призванъ сюда по моему приказанію), и что не дурно было бы положить конецъ вопросу объ этой дѣвочкѣ. Мнѣ до смерти наскучило это обстоятельство.
-- Что же могу я сдѣлать... чтобъ... чтобъ помочь вамъ?-- спрашиваетъ сэръ Лэйстеръ въ весьма значительномъ недоумѣніи.
-- Намъ нужно увидѣться съ нимъ и кончить это дѣло. Не угодно ли вамъ послать за нимъ?
-- Мистеръ Толкинхорнъ, будьте такъ добры, позвоните. Благодарю васъ. Предложи,-- говоритъ сэръ Лэйстеръ вошедшему Меркурію, не вдругъ припомнивъ дѣловой терминъ:-- предложи желѣзному джентльмену войти сюда.
Меркурій отправляется отыскивать желѣзнаго заводчика, находитъ его и приводитъ. Сэръ Лэйстеръ принимаетъ эту желѣзистую особу граціозно.
-- Надѣюсь, вы здоровы, мистеръ Ронсвелъ. Садитесь. (Это мой стряпчій, мистеръ Толкинхорнъ). Миледи желала, мистеръ Ронсвелъ... (и сэръ Лэйстеръ весьма ловко обращаетъ его къ миледи торжественнымъ мановеніемъ своей руки) миледи желала переговорить съ вами.
-- Я сочту за особенную честь,-- отвѣчаетъ желѣзный джентльменъ:-- оказать мое вниманіе всему, что угодно будетъ леди Дэдлокъ сказать мнѣ.
Обратившись къ ней, онъ замѣчаетъ, что впечатлѣніе, которое она производитъ на него, лишено той пріятности, какую испытывалъ онъ при прежнемъ свиданіи. Черезчуръ скромный и надменный видъ разливаетъ холодъ въ окружавшей ея атмосферѣ; въ ней незамѣтно прежней любезности, которая вызывала его на откровенность.
-- Скажите, сэръ,-- говоритъ леди Дэдлокъ небрежно:-- происходило ли что-нибудь между вами и вашимъ сыномъ касательно предмета любви послѣдняго?
Въ то время, какъ она предлагаетъ этотъ вопросъ, для ея томныхъ глазъ, повидимому, трудно даже бросить взглядъ на мистера Ронсвеля.
-- Если память не измѣняетъ мнѣ, леди Дэдлокъ, то я уже сказалъ, когда имѣлъ удовольствіе видѣть васъ передъ этимъ, что я долженъ посовѣтовать моему сыну побѣдить страсть къ предмету своей любви.
Желѣзный заводчикъ нарочно повторяетъ выраженіе, миледи съ нѣкоторымъ удареніемъ.
-- И вы посовѣтовали?
-- О, да, разумѣется, я посовѣтовалъ.
Въ знакъ одобренія и подтвержденія словъ желѣзнаго заводчика, сэръ Лэйстеръ киваетъ головой. Поступлено весьма благоразумно. Желѣзный джентльменъ сказалъ, что онъ непремѣнно это сдѣлаетъ, и долженъ былъ сдѣлать. Въ этомъ отношеніи нѣтъ никакого различія между низкими металлами и драгоцѣнными. Въ высшей степени благоразумно и прилично.
-- И что же, онъ поступилъ по вашему совѣту?
-- Извините, леди Дэдлокъ, я не могу дать вамъ опредѣлительнаго отвѣта. Я боюсь, что онъ не поступилъ. Вѣроятно, еще нѣтъ. Въ нашемъ положеніи, мы иногда согласуемъ наши намѣренія съ намѣреніями предметовъ нашей любви, а черезъ это происходитъ величайшее затрудненіе измѣнить или совершенно устранить ихъ. Мнѣ кажется, что ужъ это въ нашемъ духѣ, стремится къ избранной цѣли серьезно.
Сэръ Лэйстеръ предчувствуетъ, что въ этомъ выраженіи скрывается Ватъ-тэйлоровское значеніе, и что оно прокопчено фабричнымъ дымомъ. Мистеръ Ронсвелъ совершенно въ хорошемъ расположеніи духа и весьма учтивъ; однако, при такомъ ограниченіи, онъ очевидно примѣняетъ тонъ своего разговора къ пріему.
-- Я долго думала объ этомъ предметѣ,-- продолжаетъ миледи:-- и онъ становится мнѣ тягостнымъ.
-- Мнѣ очень жаль, миледи.
-- Я думала также о томъ, что говорилъ по этому предмету сэръ Лэйстеръ, и съ чѣмъ я совершенно согласна (Сэру Лэйстеру чрезвычайно лестно слышатъ это), и если вы не можете увѣрить насъ, что эта любовь не кончится бракомъ, то я должна придти къ такому заключенію, что лучше было бы, если-бъ дѣвочка оставила меня.
-- Леди Дэдлокъ, я вамъ не могу датъ подобнаго увѣренія. Ничего не могу сказать въ этомъ родѣ.
-- Во всякомъ случаѣ, я считаю за лучшее отпустить ее
-- Извините меня, миледи,-- возражаетъ сэръ Лэйстеръ съ особенной важностью:-- по вѣдь этимъ, можетъ быть, мы оскорбимъ молодую дѣвицу, чего она не заслужила. Въ самомъ дѣлѣ, представьте себѣ молодую дѣвочку,-- говоритъ сэръ Лэйстерь, величаво излагая дѣло правой рукой, какъ будто онъ разставлялъ на столь серебряный сервизъ:-- дѣвочку, которая имѣла счастіе обратить на себя вниманіе и милость знаменитой леди и жить подъ особеннымъ покровительствомъ той леди -- дѣвочку, окруженную различными выгодами, какія могло доставить подобное положеніе и которыя, безъ сомнѣнія, весьма велики, я полагаю, сэръ, что они безспорно велики для молодой дѣвицы въ такомъ положеніи въ жизни. Теперь представляется вопросъ, должно ли эту дѣвочку лишить того множества выгодъ и того счастія, потому только...-- и сэръ Лэйстеръ наклоненіемъ головы, исполненнымъ достоинства и выражающимъ увѣренность въ справедливости словъ своихъ, заключаетъ свою сентенцію:-- потому только, что она обратила вниманіе сына мистера Ронсвела? Заслужила ли она это наказаніе? Есть ли въ этомъ хоть сколько-нибудь справедливости? Такъ ли мы прежде понимали этотъ предметъ?
-- Прошу извинить меня,-- замѣчаетъ отецъ молодого Ронсвела.-- Сэръ Лэйстеръ, позвольте мнѣ сказать нѣсколько словъ. Мнѣ кажется, я могу сократить объясненія по этому предмету. Сдѣлайте милость, не приписывайте этому обстоятельству слишкомъ большой важности. Если вамъ угодно припоминать подобнаго рода не заслуживающія никакого вниманія вещи, чего, впрочемъ, нельзя ожидать, вы вѣроятно не изволили забыть, что моя первая мысль въ этомъ дѣлѣ была противъ ея пребыванія здѣсь.
Не приписывать покровительству Дэдлоковъ слишкомъ большой важности? О! Сэръ Лэйстеръ обязанъ по необходимости вѣрить парѣ ушей, полученный имъ при самомъ рожденіи отъ такой фамиліи, иначе онъ ни за что въ свѣтѣ не повѣрилъ бы имъ въ точной передачѣ замѣчаній желѣзнаго джентльмена.
-- Я не вижу необходимости,-- замѣчаетъ миледи самымъ холодпымъ тономъ прежде, чѣмъ сэръ Лэйстеръ могъ сдѣлать что-нибудь, кромѣ только съ изумленіемъ перевести духъ:-- входить въ подробности этого дѣла съ той или другой стороны. Дѣвочка очень добра; я ничего не имѣю сказать противъ нея; но она такъ невнимательна къ преимуществамъ въ ея положеніи и къ своему особенному счастью, что она, какъ влюбленная,-- или, вѣрнѣе сказать, воображая, что влюблена, бѣдняжка!-- не въ состояніи оцѣнить ни тѣхъ, ни другого.
Сэръ Лэйстеръ проситъ позволенія замѣтить, что это обстоятельство совершенно измѣняетъ дѣло. Онъ увѣренъ, что миледи имѣла лучшія основанія и причины въ поддержаніи своихъ видовъ. Онъ вполнѣ соглашается съ миледи. Молодую дѣвочку лучше отпустить.
-- Такъ какъ сэръ Лэйстеръ уже замѣтилъ, мистеръ Ронсвелъ, при послѣднемъ случаѣ, когда насъ крайне утомило это дѣло,-- томно продолжаетъ миледи:-- мы не можемъ заключать съ вами никакихъ условій. Безъ всякихъ условій, и при теперешнихъ обстоятельствахъ, эта дѣвочка совершенно не на мѣстѣ здѣсь, и ее лучше отпустить. Я уже сказала ей объ этомъ. Хотите вы, чтобъ мы отослали ее въ деревню, хотите вы взять ее съ собой, или скажите сами, что вы предпочитаете за лучшее съ ней сдѣлать?
-- Леди Дэдлокъ, если я могу говорить откровенно...
-- Безъ всякаго сомнѣнія.
-- ...я предпочелъ бы такую мѣру, которая скорѣе всего освободитъ васъ отъ затрудненія и выведетъ ее изъ ея настоящаго положенія.
-- Въ свою очередь и я буду говорить съ вами откровенно,-- отвѣчаетъ миледи съ той же самой изученной безпечностью:-- должна ли я понять васъ, что вы возьмете ее съ собой?
Желѣзный джентльменъ дѣлаетъ желѣзный поклонъ.
-- Сэръ Лэйстеръ, позвоните пожалуйста.
Мистеръ Толкинхорнъ отходитъ отъ окна и звонитъ.
-- Я совсѣмъ забыла, что вы здѣсь. Благодарю васъ.
Мистеръ Толкинхорнъ дѣлаетъ обычный поклонъ и уходитъ на прежнее мѣсто. Меркурій, быстро отвѣчающій на призывы, является, получаетъ приказаніе кого привести, уходитъ, приводитъ и скрывается.
Роза плакала и теперь еще она въ глубокой горести. При ея появленіи, желѣзный заводчикъ встаетъ со стула, беретъ ее за руку и остается почти у самыхъ дверей, совершенно готовый удалиться.
-- Вѣдь тебя будутъ беречь, моя милая,-- говоритъ миледи голосомъ, въ которомъ проглядывастъ утомленіе: -- ты уѣзжаешь отсюда подъ хорошей защитой. Я сказала, что ты очень добрая дѣвочка; тебѣ, право, не о чемъ плакать.
-- Однако, кажется,-- замѣчаетъ мистеръ Толкинхорнъ, выступивъ немного впередъ, съ закинутыми назадъ руками:-- какъ будто она плачетъ о томъ, что уѣзжаетъ отсюда.
-- Она, какъ видите, несовсѣмъ сше благовоспитанная,-- отвѣчаетъ мистеръ Ронсвелъ съ нѣкоторою быстротою въ своихъ выраженіяхъ, какъ будто онъ радъ былъ, что адвокатъ вмѣшался въ разговоръ:-- притомъ же она еще неопытна и ничего лучшаго не знаетъ. Если-бъ она осталась здѣсь, сэръ, такъ, безъ сомнѣнія, она научилась бы многому.
-- Безъ сомнѣнія.-- спокойно отвѣчаетъ мистеръ Толкинхорнъ.
Роза сквозь горькія слезы высказываетъ, что ей очень жаль оставить миледи, что она была счастлива въ Чесни-Воулдѣ. была счастлива съ миледи, и благодаритъ ее снова и снова.
-- Перестань, глупенькая!-- говоритъ желѣзный заводчикъ, останавливая ее тихимъ голосомъ, но не сердито:-- будь потверже, если ты любишь Вата!
Миледи равнодушно дѣлаетъ ей знакъ удалиться и говоритъ:
-- Перестань, дитя мое! Ты добрая дѣвочка! Поѣзжай, съ Богомъ!
Сэръ Лэйстеръ величественно отстраняетъ себя отъ этого предмета и скрывается въ свой синій сюртукъ. Мистеръ Толкинхорнъ, неопредѣленная человѣческая фигура въ окнѣ, на фонѣ темной улицы, испещренной въ это время фонарями, становится въ глазахъ миледи громаднѣе и чернѣе прежняго.
-- Сэръ Лэйстеръ и леди Дэдлокъ,-- говоритъ мистеръ Ронсвелъ послѣ непродолжительной паузы: -- позвольте мнѣ удалиться и вмѣстѣ съ тѣмъ принести извиненіе, что я, хотя и противъ моего желанія, обезпокоилъ васъ по поводу этого скучнаго предмета. Смѣю увѣрить васъ, что я очень хорошо понимаю, какъ скучно должно быть для миледи такое пустое дѣло. Если я не дѣйствовалъ рѣшительно съ самаго начала, такъ это собственно потому, что я опасался употребить мое вліяніе, чтобъ увезти отсюда Розу, не обезпокоивъ васъ. Впрочемъ, мнѣ казалось, смѣю сказать, вслѣдствіе преувеличенной важности этого обстоятельства, что почтительность съ моей стороны принуждала меня изложить это дѣло въ настоящемъ его видѣ; а чистосердечіе требовало посовѣтоваться съ вашими желаніями и удобствомъ. Надѣюсь, вы извините во мнѣ недостатокъ свѣтскаго воспитанія.
Сэръ Лейстеръ считаетъ необходимымъ отвѣтить на это слѣдующимъ замѣчаніемъ:
-- Напрасно вы упоминаете объ этомъ, мистеръ Ронсвелъ. Я полагаю, что ни съ которой стороны не требуется оправданій.
-- Мнѣ пріятно слышать это, сэръ Лэйстеръ; и еслибъ мнѣ нужно было въ заключеніе всего, и въ подтвержденіе моего уваженія къ вамъ обратить ваше вниманіе на прежнія слова мои, касательно долговременнаго пребыванія моей матери въ вашемъ домѣ, и благородства, вслѣдствіе этого пребыванія съ той и другой стороны, я могъ бы доказать это вотъ этимъ ребенкомъ, который оказываетъ столько горести и преданности при разлукѣ, и въ которомъ моя мать, смѣю сказать, старалась по возможности пробудить подобныя чувства, хотя, безъ сомнѣнія, леди Дэдлокъ, при ея искреннемъ участіи и врожденномъ великодушіи, сдѣлала въ этомъ отношеніи гораздо больше.
Если онъ и говоритъ это иронически, то, несмотря на то, въ словахъ его заключается болѣе истины, чѣмъ онъ предполагаетъ. Онъ изъясняетъ это, впрочемъ, нисколько не уклоняясь отъ своей прямодушной манеры, хотя и обращается съ словами своими въ ту часть темной комнаты, гдѣ сидитъ миледи. Сэръ Лэйстеръ встаетъ отвѣтить на охотъ прощальный привѣтъ. Мистеръ Толкинхорнъ еще разъ звонитъ въ колокольчикъ. Меркурій снова появляется. Мистеръ Ронсвелъ и Роза оставляютъ домъ.
Вслѣдъ за тѣмъ въ комнату приносятъ свѣчи, при свѣтѣ которыхъ оказывается, что мистеръ Толкинхорнъ все еще стоитъ у окна, закинувъ руки назадъ, и что миледи все еще сидитъ, имѣя передъ собою фигуру адвоката, которая скрываетъ отъ нея видъ не только дня, но и ночи. Она очень блѣдна. Мистеръ Толкинхорнъ замѣчаетъ эту блѣдность въ то время, какъ она встаетъ, чтобъ удалиться, и думаетъ: "Да, есть отчего и поблѣднѣть! Власть этой женщины надъ собой удивительна. Она чудесно разыграла свою роль". Но и онъ тоже умѣетъ разыгрывать свою собственную, свою неизмѣнную роль и, когда отворяетъ дверь для этой женщины, пятьдесятъ паръ глазъ, каждая въ пятьдесятъ разъ проницательнѣе глазъ сэра Лэйстера, не замѣтили бы въ немъ недостатка.
Леди Дэдлокъ обѣдаетъ сегодня одна въ своей комнатѣ. Сэръ Лэйстеръ спѣшитъ на поддержаніе партіи Дудлистовъ и на пораженіе партіи Кудлистовъ. Леди Дэдлокъ, садясь на стулъ, все еще мертвенно блѣдная, спрашиваетъ, уѣхалъ ли сэръ Лэйстеръ? Уѣхалъ. Уѣхалъ ли мистеръ Толкинхорнъ? Нѣтъ. Спустя нѣсколько, она опять спрашиваетъ, неужели онъ еще не уѣхалъ? Нѣтъ еще. Что онъ дѣлаетъ? Меркурій полагаетъ, что онъ пишетъ письмо въ библіотекѣ. Не желаетъ ли миледи видѣть его? Нѣтъ, нѣтъ.
Но мистеръ Толкинхорнъ самъ желаетъ видѣть миледи. Спустя еще нѣсколько минутъ докладываютъ, что онъ свидѣтельствуетъ свое почтеніе и проситъ миледи принять его на пару словъ, по окончаніи ея обѣда. Миледи готова принятъ его теперь. Онъ входитъ, извиняясь за безпокойство, даже и съ ея позволенія, въ то время, какъ миледи сидитъ за столомъ. Когда они остаются одни, миледи даетъ знакъ рукой, чтобъ онъ оставилъ смѣшные комплименты.
-- Чего вы хотите, сэръ?
-- Леди Дэдлокъ,-- говоритъ адвокатъ, занимая стулъ въ близкомъ отъ нея разстояніи и начиная потирать свои ржавыя ноги вверхъ и внизъ, вверхъ и внизъ:-- меня крайне удивилъ вашъ поступокъ.
-- Въ самомъ дѣлѣ?
-- Да, рѣшительно. Я не былъ приготовленъ къ этому. Я считаю это за отступленіе отъ нашего условія и вашего обѣщанія. Это ставитъ насъ въ новое положеніе, леди Дэдлокъ. Я чувствую себя въ необходимости сказать, что я не одобряю этого.
Онъ прекращаетъ треніе ногъ и смотритъ на нее, оставивъ руки на колѣняхъ, невозмутимый и безъ всякаго измѣненія въ лицѣ, какъ и всегда; въ его манерѣ есть какая-то неопредѣленная свобода, которая нова въ своемъ родѣ и которая не избѣгаетъ наблюденія этой женщины.
-- Я не совсѣмъ понимаю васъ.
-- О, нѣтъ, мнѣ кажется, что вы понимаете меня. Вы понимаете меня очень хорошо. Полноте, леди Дэдлокъ, теперь не время хитрить другъ передъ другомъ. Вѣдь вы знаете, что вы любили эту дѣвочку.
-- Что же изъ этого слѣдуетъ?
-- Вы знаете, и я знаю, что вы бы не удалили ее отъ себя по причинамъ, которыя вамъ угодно было представить; вы отпустили ее съ цѣлью отстранить отъ нея, по возможности... извините, что я упоминаю объ этомъ: это предметъ дѣловой... отстранить отъ нея позоръ и поношеніе, которыя угрожаютъ вамъ самимъ.
-- Что же потомъ, сэръ?
-- Вотъ что, леди Дэдлокъ,-- отвѣчаетъ адвокатъ, скрестивъ нога на ногу и качая на одной изъ нихъ колѣно:-- я совершенно противъ этого. И считаю этотъ поступокъ опаснымъ. Я знаю, что въ немъ не предвидѣлось особенной необходимости; вы сдѣлали его какъ будто съ тѣмъ, чтобъ пробудить во всемъ домѣ толки, сомнѣнія, подозрѣнія. Кромѣ того, это уже, само по себѣ, есть нарушеніе нашего условія. Вамъ бы слѣдовало быть тѣмъ, чѣмъ вы были до этого. Между тѣмъ, какъ очевидно было и для васъ самихъ и для меня, что сегодня вечеромъ вы были совсѣмъ не тѣмъ, чѣмъ были прежде. Да, леди Дэдлокъ; это такъ было очевидно, какъ нельзя болѣе!
-- Если сэръ,-- начинаетъ миледи:-- я, зная мою тайну...
Но мистеръ Толкинхорнъ прерываетъ ее:
-- Позвольте, леди Дэдлокъ, это дѣловой предметъ, а въ дѣлахъ всякаго рода нельзя ручаться, чтобъ не приплелись къ нимъ какія-нибудь другія постороннія обстоятельства. Это уже болѣе не ваша тайна. Извините меня. Это съ вашей стороны большая ошибка. Это моя тайна, какъ довѣреннаго лица сэра Лэйстера и его фамиліи. Еслибъ это была ваша тайна, мы бы не встрѣтились здѣсь и не имѣли бы этого разговора.
-- Совершенно справедливо. Если я, зная эту тайну, прибѣгаю къ всевозможнымъ средствамъ, чтобъ избавитъ невинную дѣвочку... (особливо припоминая собственную вашу ссылку на нее, когда вы разсказали мою исторію передъ собраніемъ гостей въ Чесни-Воулдѣ), чтобъ избавить ее отъ стыда и позора, угрожающаго мнѣ, я дѣйствую съ тою рѣшимостью, которую сама предназначила себѣ; ничто въ мірѣ не могло бы поколебать моей рѣшимости, никто въ мірѣ не могъ бы удалить меня отъ избранной цѣли.
Она говоритъ это съ большой обдуманностью и опредѣлительностью, и вмѣстѣ съ тѣмъ обнаруживаетъ на лицѣ своемъ столько одушевленія, сколько и мистеръ Толкинхорнъ. Что касается до него, то онъ такъ методически трактуетъ о сіяемъ дѣловомъ предметѣ, какъ будто въ рукахъ его миледи была какимъ-то безчувственнымъ орудіемъ.
-- Въ самомъ дѣлѣ? Въ такомъ случаѣ, леди Дэдлокъ,-- отвѣчаетъ онъ:-- на васъ нельзя полагаться. Вы представили дѣло въ совершенно простомъ видѣ, вы представили его въ буквальномъ смыслѣ, а потому на васъ нельзя полагаться.
-- Быть можетъ, вы припомните, что я выразила точно такое же безпокойство по этому самому предмету, когда мы говорили вечеромъ въ Чесни-Воулдѣ.
-- Да,-- говоритъ мистеръ Толкинхорнъ, хладнокровно вставая со стула и становясь у камина,-- Да. Я помню, леди Дэдлокъ, вы дѣйствительно ссылались тогда на эту дѣвочку; но эта ссылка была сдѣлана прежде, чѣмъ состоялось наше условіе, а надобно сказать, что какъ буквальный смыслъ, такъ и самое свойство вашего условія, воспрещавшаго всякое дѣйствіе съ вашей стороны, основаны на открытіи вашей тайны. Въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія. Что касается до того, чтобъ пощадить дѣвочку, скажите пожалуйста, заслуживаетъ ли она того? Пощадить! Леди Дэдлокъ, здѣсь идетъ дѣло о томъ, чтобъ спасти отъ позора имя цѣлой фамиліи. въ нашемъ условіи это обстоятельство слѣдовало такъ понимать, что если назначено идти по прямому направленію, то не должно было обращать вниманія ни на какія препятствія, не сдаваться ни вправо, ни влѣво, ничего не щадить, все попирать ногами!
Миледи до этого смотрѣла въ столъ. Теперь она приподнимаетъ свои взоры и смотритъ на мистера Толкинхорна. Ея лицо имѣетъ суровое выраженіе и часть ея визквей губы прижата зубами.
"Эта женщина понимаетъ меня,-- думаетъ мистеръ Толкинхорнъ въ то время, какъ она снова потупляетъ свои взоры.-- Она сама не можетъ надѣяться на пощаду. Зачѣмъ же должна щадить она другихъ?"
На нѣкоторое время они оба остаются безмолвными. Леди Дэдлокъ ничего не кушаетъ, но раза два или три наливала воду твердой рукой и выливала ее. Она встаетъ изъ-за стола, беретъ кресло, опускается на него, прикрывая свое лицо. Въ ея манерѣ нѣтъ ничего, что бы выражало слабости или пробуждало состраданіе. Она задумчива, серьезна; всѣ ея мысли сосредоточены на одномъ предметѣ.
"Эта женщина -- думаетъ мистеръ Толкинхорнъ, стоя у камина и снова становясь чернымъ предметомъ, закрывающимъ видъ передъ ея глазами -- эта женщина достойна изученія".
И онъ изучаетъ ее на досугѣ во время продолжительнаго молчанія. Миледи тоже на досугѣ изучаетъ что-то. Не ей слѣдуетъ продолжать разговоръ. Онъ простоялъ бы такимъ образомъ до полночи, показывая съ своей стороны видъ, что и не ему тоже слѣдуетъ приступить къ дальнѣйшему разговору, но, наконецъ, принужденъ нарушить молчаніе.
-- Леди Дэдлокъ, теперь остается самая непріятная часть дѣлового свиданія; замѣтьте, что я называю это свиданіе дѣловымъ. Условіе наше нарушено. Леди съ вашимъ умомъ и силою характера должна быть приготовлена къ извѣстію, что условія этого болѣе не существуетъ, и что я принимаю свои мѣры.
-- Я совершенно приготовлена.
Мистеръ Толкинхорнъ наклоняетъ голову.
-- Вотъ все, чѣмъ долженъ былъ я обезпокоить васъ, леди Дэдлокъ.
Въ то время, какъ онъ дѣлаетъ движеніе выйти изъ комнаты, миледи останавливаетъ его вопросомъ:
-- Значитъ, я получаю ваше предувѣдомленіе? Въ этомъ отношеніи мнѣ бы не хотѣлось оставаться въ недоразумѣніи.
-- Это еще нельзя назвать предувѣдомленіемъ, которое бы слѣдовало вамъ получить, леди Дэдлокъ; надлежащее предувѣдомленіе было бы дано вамъ въ такомъ случаѣ, еслибъ условіе не было нарушено. Но въ сущности оно то же самое, почти то же самое. Правда, тутъ есть разница, но она имѣетъ важность для одного только адвоката.
-- Такъ вы не намѣрены дать мнѣ другого предувѣдомленія?
-- Вы правы. Нѣтъ.
-- И вы думаете открыть истину сэру Дэдлоку сегодня вечеромъ?
-- Дѣльный вопросъ!-- говоритъ мистеръ Толкинхорнъ съ легкой улыбкой и слегка кивая головой на отѣненное лицо:-- нѣтъ, не сегодня.
-- Завтра?
-- Принимая въ соображеніе всѣ обстоятельства дѣла, мнѣ кажется, леди Дэдлокъ, лучше будетъ, если я уклонюсь отъ прямого отвѣта. Скажи я, что не знаю когда, вы бы не повѣрили мнѣ, и это не соотвѣтствовало бы надлежащей цѣли. Быть можетъ, и завтра. Но лучше, если я на это ничего не скажу. Вы приготовлены, и я не подаю никакихъ надеждъ; все будетъ зависѣть отъ обстоятельствъ. Желаю вамъ добраго вечера.
Миледи отнимаетъ руку, поворачиваетъ свое блѣдное лицо къ адвокату, когда идетъ онъ къ дверямъ, и въ ту минуту, когда хочетъ отворить ихъ, она еще разъ останавливаетъ его.
-- Вы намѣрены еще остаться въ этомъ домѣ? Я слышала, что вы занимались въ библіотекѣ. Вы идете опять туда же?
-- Только за шляпой. Я иду домой.
Она кланяется скорѣе глазами, чѣмъ головой, такъ легко ея движеніе и такъ изысканно. Мистеръ Толкинхорнъ выходитъ. По выходѣ изъ комнаты онъ смотритъ на часы и сомнѣвается въ вѣрности ихъ на минуту, или около того. На лѣстницѣ стоятъ великолѣпные часы, замѣчательные, что не всегда случается съ великолѣпными часами, по своей точности. "Что вы скажете?-- спрашиваетъ мистеръ Толкинхорнъ, обращаясь къ нимъ.-- посмотримъ, что вы скажете?"
О, если бы они сказали: "не ходи домой!" Какими бы знаменитыми часами были они съ этой минуты, еслибъ сказали въ ту ночь изъ всѣхъ ночей, пересчитанныхъ ими, этому старому человѣку изъ всѣхъ молодыхъ и старыхъ людей, которые когда-либо останавливались передъ ними: "не ходи домой!" Своимъ рѣзкимъ чистымъ звономь они бьютъ три-четверти восьмого и снова, продолжаютъ тикать. "Эге! Да вы хуже, чѣмъ я думалъ о васъ -- говоритъ мистеръ Толкинхорнъ, упрекая свои часы.-- Двѣ минуты разницы! При такомъ ходѣ вы не годитесь для меня!" Какимъ бы добромъ отплатили эти часы за зло, еслибъ въ отвѣтъ ему протикали: "не ходи домой!"
Онъ выходитъ на улицы, идетъ по нимъ, закинувъ руки навалъ, подъ тѣнью высокихъ домовъ, у большой части которыхъ всѣ тайны, затруднительныя обстоятельства, заложенныя имѣніи, щекотливыя дѣла всякаго рода схоронены подъ его старымъ чернымъ атласнымъ жилетомъ. Онъ въ особенномъ довѣріи даже у самыхъ кирпичей и извести. Высокія дымовыя трубы сообщаютъ ему по секрету фамильныя тайны. Но, несмотря на то, никто изъ нихъ не подастъ ему голоса, не прошепчетъ ему: "не ходи домой!"
Среди суматохи и движенія многолюднѣйшихъ улицъ, среди треска, звяканья и шума множества экипажей, множества ногъ множества голосовъ, при яркомъ потокѣ лучей свѣта, льющихся на него изъ магазиновъ, при западномъ вѣтрѣ, дующемъ на него, при толпѣ народа, тѣснящей его, обстоятельства безъ всякаго сожалѣнія принуждаютъ его идти впередъ по своей дорогѣ, и ничто не встрѣчаетъ его предостерегающимъ шопотомъ: "не ходи домой!"
Онъ приходитъ, наконецъ, въ свою мрачную комнату, зажигаетъ свѣчи, осматривается кругомъ, бросаетъ взгляда наверхъ и видитъ римлянина, указывающаго съ потолка, но и въ рукѣ римлянина нѣтъ сегодня никакого новаго значенія, нѣтъ никакого значенія и въ группѣ купидоновъ, порхающихъ вокругъ него, никто изъ нихъ не подаетъ ему послѣдняго предостереженія: "не входи сюда!"
Ночь лунная; но луна, перейдя за полный фазисъ свой, только что теперь поднимается надъ горизонтомъ Лондона. Звѣзды сіяютъ точно такъ же, какъ онѣ сіяли надъ свинцовыми кровлями Чесни-Воулда. Эта женщина, какъ онъ въ послѣднее время привыкъ называть ее, смотритъ на нихъ изъ окна. Ея душа взволнована; она больна душой и нигдѣ не находить покоя. Огромныя комнаты слишкомъ тѣсны для нея и душны. Тягость ихъ невыносима; она хочетъ прогуляться одна въ ближайшемъ саду.
Слишкомъ своевольная и повелительная во всѣхъ своимъ поступкахъ, чтобъ быть причиной изумленія для тѣхъ, кто окружаетъ ее, эта женщина легко одѣвается и выходитъ на лунный свѣть. Меркурій провожаетъ ее съ ключомъ. Отворивъ калитку, онъ вручаетъ ключи миледи но ея желанію и идетъ назадъ по ея приказанію. Она погуляетъ тутъ недолго, она только хочетъ освѣжить свою больную голову. Быть можетъ, она пробудетъ здѣсь часъ, быть можетъ, больше. Она не нуждается въ провожатомъ. Калитка захлопывается, пружина щелкаетъ, и Меркурій оставляетъ миледи, скрывшуюся подъ густую тѣнь группы деревьевъ.
Чудная ночь,-- ночь, освѣщенная огромнымъ дискомъ луны и миріадами звѣздъ. Мистеръ Толкинхорнъ, отправляясь въ свой погребъ и отпирая и запирая гремящія двери, долженъ перейти маленькій дворикъ. Онъ случайно смотритъ наверхъ и думаетъ, какая чудная ночь, какая свѣтлая луна, какое множество звѣздъ! И, въ самомъ дѣлѣ, какая тихая, спокойная ночь!
Весьма тихая ночь. Когда луна свѣтитъ очень ярко, тишина и безмолвіе какъ будто истекаютъ изъ нея вмѣстѣ съ ея свѣтомъ, и это вліяетъ даже на мѣста, полныя народа, полныя жизни. Но только это тихая ночь на пыльныхъ высокихъ дорогахъ и на горныхъ возвышеніяхъ, откуда видно на далекое пространство, какъ все погружено въ покой, какъ всѣ предметы становятся спокойнѣе и тише вмѣстѣ съ отдаленіемъ ихъ къ горизонту, гдѣ сливаются они съ закраиной лѣса, подпирающаго небо, и сѣрый волнистый туманъ, какъ призрачный цвѣтъ, разстилается надъ нимъ; не только это тихая ночь въ садахъ и варкахъ и на прибрежьѣ Темзы, гдѣ поемныя луга свѣжѣе и зелень на нихъ ярче, гдѣ потокъ воды игриво искрится и блещетъ между плѣнительными островами, журчитъ между каменьями и производитъ шелестъ въ кустахъ камыша; тишина, эта не только провожаетъ стремленіе воды до того мѣста, гдѣ ряды домовъ становятся гуще, гдѣ въ водѣ отражается множество мостовъ, гдѣ набережныя и группы кораблей дѣлаютъ ее мрачною и страшною, гдѣ она убѣгаетъ отъ этихъ предметовъ, искажающихъ ее, извивается между болотами, на которыхъ угрюмыя вѣхи стоятъ, какъ скелеты, выброшенные на берегъ, потомъ вступаетъ въ болѣе крутые берега, гдѣ повсюду встрѣчаются поля, засѣянныя хлѣбомъ, вѣтрянныя мельницы и церковные шпицы, и, наконецъ, сливается съ вѣчно волнующимся моремъ; не, только это тихая ночь на морѣ и на прибрежьи, гдѣ стоитъ часовой и любуется какъ корабль съ распущенными крыльями перебѣгаетъ яркую полосу свѣта, которая какъ будто видна только ему одному; но даже и въ Лондонѣ замѣтна тишина въ этой пустынѣ для чужого человѣка. Шпицы церквей его и башень и сто одинъ громадный куполъ становятся болѣе прозрачными; закопченыя вершины зданій теряютъ свою массивность въ блѣдной лучезарности, шумъ поднимающійся съ улицъ слабѣетъ и смягчается, и звукъ шаговъ но тротуарамъ спокойно уносится вдаль. Въ поляхъ, гдѣ обитаетъ мистеръ Толкинхорнъ, гдѣ пастухи нескончаемо играютъ на своихъ свиреляхъ аріи Верховнаго Суда и держатъ стада свои въ загонахъ, пока не остригутъ донельзя каждую овечку, въ этихъ поляхъ въ такую лунную ночь каждый двухъ сливается въ отдаленный, глухой гулъ, какъ будто городъ представлялъ собою громадное стекло, дрожащее отъ всякаго прикосновенія.
Но что это значитъ! Кто выстрѣлилъ изъ ружья или пистолета? Откуда этотъ выстрѣлъ?
Нѣсколько пѣшеходовъ объятыхъ внезапнымъ страхомъ останавливаются и съ изумленіемъ озираются вокругъ. Въ нѣкоторыхъ домахъ открыты окна и двери, и жители выходятъ посмотрѣть, что случилось. Это былъ громкій выстрѣлъ, и отголосокъ его разнесся далеко и тяжело. Онъ потрясъ одинъ домъ; такъ по крайней мѣрѣ показалось одному изъ пѣшеходовъ. Онъ разбудилъ всѣхъ собакъ въ кварталѣ, и онѣ съ изступленіемъ воютъ и лаютъ. Испуганныя кошки перебѣгаютъ черезъ дорогу. Въ то время какъ собаки продолжаютъ лаять и выть, а одна собака завываетъ какъ демонъ, церковные часы, какъ будто тоже испуганные, начинаютъ бить. Глухой гулъ на улицахъ мало по малу превращается въ крикъ. Но вскорѣ и это проходитъ, едва пробили запоздалые часы десять, какъ уже снова все затихло, и чудная ночь, и свѣтлая большая луна, и множество звѣздъ снова разливаютъ свѣтъ и тишину.
Встревоженъ ли былъ мистеръ Толкинхорнъ этимъ выстрѣломъ? Въ его окнахъ мракъ и тишина, и двери его заперты. Чтобъ вытянуть его изъ его раковины, дѣйствительно должно случиться что-нибудь необыкновенное. Не слыхать его и не видать. Какая сила пушечнаго выстрѣла въ состоянія поколебать невозмутимое спокойствіе этого ржаваго стараго человѣка?
Въ теченіе многихъ лѣтъ непоколебимый римлянинъ указываетъ съ потолка безъ особеннаго значенія. Нельзя допустить, что въ эту ночь онъ имѣетъ новое значеніе. Какъ началъ указывать, такъ и всегда указываетъ, подобно всякому римлянину, или даже британцу съ одинокой и неизмѣнной идеей. Вѣроятно, и въ теченіе всей этой ночи онъ сохраняетъ невозможную для всякаго живого существа позу и неизмѣнно указываетъ внизъ. Лунный свѣтъ замѣняется темнотою ночи, начинается заря, восходитъ солнце, наступаетъ день. Римлянинъ попрежнему указываетъ внизъ, и никто не обращаетъ на него вниманія.
Но спустя немного послѣ наступленія дня приходятъ люди привести въ порядокъ комнаты. И потому ли, что въ римлянинѣ пробудилась новая мысль, невыраженная прежде, или потому, что одинъ изъ передовыхъ людей неожиданно сходить съ ума, но только, взглянувъ на его протянутую руку и взглянувъ на что онъ указываетъ внизъ, этотъ человѣкъ вскрикиваетъ и выбѣгаетъ. Другіе, взглянувъ точно такъ же вскрикиваютъ и убѣгаютъ.
Что же это значитъ? Въ мрачную комнату не впускаютъ свѣту, и люди незнакомые съ ней входятъ, тихо, но тяжело переступаютъ, приносятъ какую-то тяжесть въ спальню и кладутъ ее. Въ теченіе цѣлаго дня только и слышенъ одинъ шепотъ, только и замѣно на лицахъ одно удивленіе; строго обыскивается каждый уголъ, тщательно разсматриваются слѣды на полу, тщательно замѣчается расположеніе каждаго предмета мебели. Всѣ глаза обращаются къ римлянину и всѣ голоса произносятъ: "о если бы онъ могъ сказать, что онъ видѣлъ здѣсь!"
Онъ указываетъ на столъ съ бутылкой на немъ (почти полной вина) и рюмкой, и двумя свѣчками, которыя были внезапно потушены вскорѣ послѣ того, какъ были зажжены. Онъ указываетъ на пустой стулъ и на пятно на полу передъ стуломъ, которое можно бы, кажется, покрыть рукой. Вотъ предметы, которые лежатъ прямо по направленію его пальца. Пылкое воображеніе могло бы допустить, что въ этихъ предметахъ было столько ужаснаго, что достаточно было всю картину, не только однихъ купидоновъ съ пухленькими ножками, но облака и цвѣты, и столби -- короче, самое тѣло и душу аллегоріи, весь смыслъ, который она содержитъ въ себѣ, свести совершенно съ ума. И въ самомъ дѣлѣ всякій, кто входитъ въ комнату, лишенную свѣта, и смотритъ на эти предметы, непремѣнно взглядываетъ на римлянина, и усматриваетъ, что онъ скрываетъ какую-то тайну, какъ будто онъ, пораженный ужасомъ, быль нѣмымъ свидѣтелемъ страшнаго событія.
Такъ точно, въ теченіе многихъ послѣдующихъ лѣтъ, много будетъ пересказано страшныхъ исторіи о пятнѣ на полу, которое такъ легко можно закрыть рукой и такъ трудно вынести, и римлянинъ, указывающій съ потолка, будетъ указывать такъ долго, пока пыль, сырость и пауки станутъ щадить его, и будетъ указывать съ гораздо большею выразительностью, чѣмъ но времена мистера Толкинхорна, будетъ указывать съ значеніемъ, сообщающимъ идею о смерти. Времена мистера Толкинхорна прекратились навсегда; а между тѣмъ римлянинъ указывалъ на руку убійцы, поднятую противъ его жизни, и указывалъ тщетно на него, прострѣленнаго въ сердце.