ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
I.
Собратъ Амбруаза Паре.
Повозка, въ которую положили ла-Моля и Коконна, ѣхала въ Парижъ въ-слѣдъ за свидѣтелями битвы. У Лувра она остановилась; возничему щедро заплатили. Раненныхъ велѣно было перенести къ д'Алансону, и послано за Амбруазомъ Паре.
Коконна и ла-Моль были еще безъ чувствъ, когда пришелъ врачъ.
Ла-Моль былъ раненъ легче: ударъ пришелся ему подъ правое плечо, но ни одинъ важный органъ не былъ поврежденъ. У Коконна было проколото легкое, и пламя свѣчи дрожало отъ дыханія, выходившаго изъ раны.
Паре не отвѣчалъ за Коконна.
Герцогиня де-Неверъ была въ отчаяніи; надѣясь на силу, ловкость и мужество Пьемонтца, она остановила Маргериту, когда та хотѣла прекратить поединокъ. Она охотно велѣла бы перевезти Коконна въ отель Гиза и ухаживать за нимъ теперь, какъ и прежде; но, при настоящихъ событіяхъ, мужъ ея каждую минуту могъ пріѣхать изъ Рима, и ему показалось бы страннымъ, что неизвѣстный, чужой принятъ у него въ домѣ.
Желая скрыть причину ранъ, Маргерита велѣла отнести обоихъ къ своему брату, гдѣ одинъ изъ нихъ, какъ извѣстно, уже жилъ нѣсколько времени; она сказала, что они упали съ коней во время прогулки; но капитанъ, бывшій свидѣтелемъ ихъ поединка, разгласилъ истину.
Пар е равно заботился объ обоихъ; раненные переходили различные фазы выздоровленія, зависѣвшіе отъ свойства ихъ ранъ. Ла-Моль, раненный легче, очнулся первый. Коконна вынесъ жестокую горячку, и возвращеніе его къ жизни ознаменовалось всѣми признаками самаго страшнаго бреда.
Хотя ла-Моль и лежалъ въ одной комнатѣ съ Коконна, но, пришедъ въ себя, онъ не замѣтилъ своего сотоварища, или по-крайней-мѣрѣ не изъявилъ этого никакимъ знакомъ. Коконна, напротивъ, раскрывъ глаза, устремилъ ихъ на ла-Моля и притомъ съ такимъ выраженіемъ, что, казалось, потеря крови нисколько не усмирила въ немъ страстей огненнаго темперамента.
Коконна думалъ, что онъ во снѣ видитъ врага, котораго убилъ, кажется, два раза; только сонъ продолжался слишкомъ-долго. Онъ видѣлъ, что ла-Моль лежитъ такъ же, какъ и онъ; что ему докторъ также перевязываетъ раны; потомъ замѣтилъ, что ла-Моль приподымается на своей постели, тогда-какъ онъ самъ еще прикованъ къ мѣсту слабостью и страданіемъ; наконецъ, ла-Моль всталъ съ кровати, началъ ходить, опираясь на руку доктора, потомъ съ тростью, потомъ одинъ. Коконна, постоянно въ бреду, смотрѣлъ на эти различные періоды выздоровленія ла-Моля то безжизненнымъ, то яростнымъ, но всегда угрожающимъ взглядомъ.
Въ пламенной душѣ Пьемонтца истина страшно мѣшалась съ мечтами. Ла-Моль былъ для него мертвъ, даже дважды мертвъ, и при всемъ томъ онъ узнавалъ тѣнь этого ла-Моля, лежащую на постели, подобно тому, какъ лежитъ онъ самъ; потомъ онъ видѣлъ, какъ эта тѣнь встала, ходила и -- о, ужасъ!-- подходила къ его кровати. Эта тѣнь, отъ которой Коконна готовь былъ бѣжать въ преисподнюю, подошла прямо къ нему и остановилась, устремивъ на него взоры, у его изголовья. Въ чертахъ ея выразилось даже чувство состраданія, которое Коконна принялъ за адскую насмѣшку.
Тогда въ душѣ его, страждущей, можетъ-быть, больше тѣла, зародилось слѣпое желаніе отмстить. Коконна началъ думать исключительно объ одномъ: какъ бы достать какое-нибудь оружіе и пронзить имъ жестоко-мучившую его тѣнь или тѣло ла-Моля. Платье его лежало на креслѣ; потомъ его унесли: оно было запачкано кровью, и его сочли за лучшее удалить отъ глазъ раненнаго. Но на креслѣ остался кинжалъ его; никто не предполагалъ, чтобъ ему скоро пришла охота употребить его въ дѣло. Коконна увидѣлъ этотъ кинжалъ; три ночи сряду, пользуясь сномъ ла-Моля, онъ старался протянуть къ нему руку; три раза у него не доставало силъ, и онъ падалъ въ обморокъ. Наконецъ, на четвертую ночь, онъ досталъ оружіе, уцѣпился въ него концами дрожащихъ пальцевъ и, застонавъ отъ боли, спряталъ его подъ подушку.
На другой день онъ увидѣлъ нѣчто неслыханное дотолѣ; тѣнь ла-Моля, съ каждымъ днемъ пріобрѣтавшая, по-видимому, новыя силы, тогда-какъ онъ, постоянно занятый ужаснымъ видѣніемъ, слабѣлъ, замышляя, какъ бы освободиться отъ этого призрака,-- тѣнь ла-Моля въ задумчивости прошла раза два или три по комнатѣ; потомъ, набросивъ плащъ, надѣвъ шпагу и шляпу, отворила дверь и вышла.
Коконна вздохнулъ вольнѣе; онъ думалъ, что избавился отъ видѣнія. Часа два или три кровь ровнѣе обращалась въ его жилахъ, и онъ почувствовалъ свѣжесть, какой не было въ немъ съ самой минуты поединка. Отсутствіе ла-Моля въ-продолженіи однихъ сутокъ возвратило бы память Коконна; въ восемь дней безъ него онъ, можетъ-быть, совсѣмъ бы оправился. Къ-несчастію, ла-Моль возвратился черезъ два часа.
Это поразило Пьемонтца, какъ ударъ кинжала, и хотя ла-Моль возвратился не одинъ, Коконна ни разу не взглянулъ на его спутника.
А спутникъ стоилъ того, чтобъ на него взглянуть.
Это былъ человѣкъ лѣтъ сорока, небольшаго роста, сильный; черные волосы его падали до бровей, и борода, противъ тогдашней моды, покрывала всю нижнюю часть лица его; впрочемъ онъ, кажется, мало заботился о модѣ. На немъ было что-то въ родѣ кожанаго камзола, въ бурыхъ пятнахъ, красные штаны, грубые кожаные башмаки выше косточекъ, шапка одного цвѣта съ штанами и поясъ съ висящимъ на немъ ножомъ.
Эта странная особа, присутствіе которой въ Луврѣ казалось аномаліей, бросила плащъ свой на кресло, и довольно-грубо подошла къ постели Коконна. Но глаза больнаго какъ-будто волшебной силой были прикованы къ ла-Молю, стоявшему вдали. Пришедшій посмотрѣлъ на больнаго и, покачавъ головой, сказалъ:
-- Долго же вы дожидались,
-- Я не могъ выйдти раньше, отвѣчалъ ла-Моль.
-- Могли бы прислать за мною.
-- Кого?
-- И то правда. Я забылъ, гдѣ мы. Я говорилъ вѣдь этимъ дамамъ, да онѣ не хотѣли меня слушать. Если бъ послушались меня, а не этого осла Паре, такъ вы уже давно могли бы повеселиться вмѣстѣ, или опять, пожалуй, подраться. Впрочемъ, посмотримъ. Понимаетъ онъ, что ему говорятъ?
-- Плохо.
-- Покажите языкъ.
Коконна показалъ ла-Молю языкъ съ такою страшною гримасой, что неизвѣстный опять покачалъ головою.
-- О-го! проговорилъ онъ:-- контракція мускуловъ!-- Тутъ нечего терять времени. Сегодня вечеромъ я пришлю вамъ питье; пусть онъ прійметъ его въ три пріема, каждый черезъ часъ. Разъ въ полночь, другой въ часъ, третій въ два часа.
-- Хорошо.
-- Но кто же будетъ подавать ему питье?
-- Я.
-- Вы?
-- Да.
-- Вы даете честное слово?
-- Даю.
-- А если какой-нибудь медикъ вздумаетъ взять хоть каплю, чтобъ разложить ее и узнать, изъ чего составлено питье?
-- Въ такомъ случаѣ я вылью все до послѣдней капли.
-- Тоже честное слово?
-- Клянусь вамъ.
-- Съ кѣмъ же пришлю я вамъ лекарство?
-- Съ кѣмъ хотите.
-- Но мой посланный...
-- Что?
-- Какъ проберется онъ до васъ?
-- Я это предвидѣлъ. Пусть скажетъ, что онъ отъ Рене, парфюмера.
-- Отъ Флорентинца, что живетъ на мосту Сен-Мишель?
-- Именно. Онъ во всякое время дня и ночи имѣетъ право свободно входить въ Лувръ.
Незнакомецъ улыбнулся.
-- Дѣйствительно, сказалъ онъ: -- королева-мать одолжена ему многимъ. И такъ, я пришлю отъ имени парфюмера Рене. Мнѣ позволительно разъ воспользоваться его именемъ: онъ часто исполнялъ мою обязанность, не имѣя на то никакого права.
-- Такъ я на васъ ужь надѣюсь.
-- Будьте увѣрены.
-- Что касается до платы...
-- О! объ этомъ мы поговоримъ съ Коконна, когда онъ выздоровѣетъ.
-- И будьте спокойны: онъ, кажется, въ-состояніи вознаградить васъ щедро.
-- Я тоже думаю. Но, прибавилъ онъ съ странною улыбкою: -- такъ-какъ люди, имѣющіе со мною дѣло, бываютъ обыкновенно мало ко мнѣ признательны, такъ я нисколько не удивлюсь, если Коконна, выздоровѣвъ, не позаботится вспомнить обо мнѣ.
-- Хорошо! хорошо! сказалъ ла-Моль, улыбаясь въ свою очередь:-- въ такомъ случаѣ я помогу его памяти.
-- Пусть такъ! Черезъ два часа вы получите питье.
-- До свиданья.
-- Что вы говорите?
-- До свиданья.
Онъ улыбнулся.
-- У меня привычка всегда говорить: прощайте. Итакъ, прощайте, господинъ де ла-Моль. Черезъ два часа питье будетъ здѣсь. Вы помните: принять его въ полночь, въ три пріема, каждый черезъ часъ.
Съ этими словами, онъ вышелъ, и ла-Моль опять остался наединѣ съ Коконна.
Коконна слышалъ весь этотъ разговоръ, по ничего не понялъ. До него долетали только несвязные слова и звуки. Изъ всего разговора у него осталось въ памяти только слово "полночь".
Онъ продолжалъ пристально смотрѣть на ла-Моля; ла-Моль то задумывался, то ходилъ по комнатѣ.
Неизвѣстный докторъ сдержалъ слово и въ назначенный часъ прислалъ питье. Ла-Моль поставилъ его на серебряную канфорку и легъ.
Это нѣсколько успокоило Коконна; онъ тоже попробовалъ закрыть глаза, по лихорадочное забвеніе его было только слѣдствіемъ его бреда на-яву. То же видѣніе преслѣдовало его и во снѣ; сквозь горячія рѣсницы онъ видѣлъ все ла-Моля, насмѣхающагося и грозящаго, и чей-то голосъ безпрестанно повторялъ у него надъ ухомъ: полночь! полночь! полночь!
Вдругъ среди тишины ночи раздался бой часовъ;-- пробило полночь. Коконна открылъ свои горячіе глаза, жаркое дыханіе изсушало его губы; неутолимая жажда палила его горло; маленькая ночная лампада разливала слабый полусвѣтъ, и тысячи видѣній зашевелились передъ Коконна.
Тогда онъ замѣтилъ, что ла-Моль встаетъ съ постели, и прошедъ раза два по комнатѣ, подходитъ къ нему съ поднятымъ кулакомъ. Коконна протянулъ руку къ кинжалу, схватилъ его рукоять и приготовился поразить своего врага.
Ла-Моль все приближался.
Коконна шепталъ:
-- А! это ты, все ты, вѣчно ты! Подойди. А! Ты грозишь, ты показываешь мнѣ кулакъ, ты смѣешься, -- подходи, подходи! Такъ, такъ, шагъ за шагомъ, сюда, сюда, -- я тебя зарѣжу.
И дѣйствительно, дополняя жестомъ эту угрозу, Коконна, въ ту минуту, какъ ла-Моль наклонился къ его кровати, выхватилъ изъ-подъ одѣяла кинжалъ. Но усиліе, съ которымъ Пьемонтецъ приподнялся, уничтожило его силы; рука, протянутая къ ла-Молю, остановилась на полдорогѣ; кинжалъ выпалъ, и умирающій опрокинулся на изголовье.
Ла-Моль тихонько приподнялъ ему голову и поднесъ къ губамъ его чашку.
Эту-то чашку принялъ Коконна въ бреду своемъ за поднятый кулакъ.
Но, коснувшись благодѣтельнаго напитка, освѣжившаго его губы и грудь, Коконна пришелъ немного въ себя; онъ почувствовалъ во всемъ тѣлѣ какое-то пріятное ощущеніе, взглянулъ на ла-Моля, державшаго его на рукахъ, и изъ глазъ его, нахмуренныхъ до-сихъ-поръ яростно, выкатилась слеза.
-- Mordi! произнесъ Коконна, опускаясь на изголовье.-- Если я выздоровѣю, ла-Моль, вы будете моимъ другомъ.
-- Вы выздоровѣете, отвѣчалъ ла-Моль:-- если выпьете три такія чашки, и перестанете воображать себѣ Богъ-знаетъ что.
Черезъ часъ, ла-Моль, въ точности повинуясь приказанію неизвѣстнаго доктора, всталъ, опять налилъ чашку лекарства и поднёсъ его Коконна. Но на этотъ разъ Пьемонтецъ не подстерегалъ его уже съ кинжаломъ въ рукѣ: онъ встрѣтилъ его съ открытыми объятіями и съ жадностью проглотилъ питье; за тѣмъ онъ заснулъ, въ первый разъ довольно-спокойно.
Третій пріемъ подѣйствовалъ также удачно. Грудь больнаго начала дышать правильнѣе; окостенѣлые члены его сдѣлались мягче, влага проступила на горячей кожѣ, и когда на другой день Паре пришелъ навѣстить больнаго, онъ улыбнулся съ довольнымъ видомъ и сказалъ:
-- Съ этой минуты я отвѣчаю за г. Коконна; это одно изъ удачнѣйшихъ моихъ леченій.
Слѣдствіемъ этой полудраматической, полушутовской сцены было то, что дружба Коконна и ла-Моля, начавшаяся въ гостинницѣ à la Belle Etoile и прерванная событіями варѳоломеевской ночи, возгорѣлась теперь съ новою силою.
Какъ бы то ни было, раны начали наконецъ заживать. Ла-Моль выздоровѣлъ прежде и продолжалъ ухаживать за больнымъ; онъ не хотѣлъ оставить комнаты, пока Коконна не выздоровѣетъ окончательно. Онъ помогалъ ему приподыматься на постели, когда тотъ былъ еще очень-слабъ; потомъ помогалъ ему ходить,-- словомъ, помогалъ ему во всемъ, къ чему влекла его нѣжная натура. Заботы его и сильное сложеніе Пьемонтца были причиною такого быстраго выздоровленія, какого никто не ожидалъ.
Впрочемъ, одна мысль тревожила молодыхъ людей: въ бреду горячки каждому изъ нихъ казалось, что къ кровати подходила женщина, предметъ его страсти. Но съ-тѣхъ-поръ, какъ оба они пришли въ память, ни Маргерита, ни герцогиня де-Неверъ не входили въ комнату. Впрочемъ, это было понятно: одна -- жена короля наваррскаго, другая -- свояченица Гиза, -- могли ли онѣ публично показывать, что интересуются простыми дворянами? Нѣтъ! Такъ должны были отвѣчать себѣ ла-Моль и Коконна. Но отсутствіе ихъ было для нихъ тѣмъ не менѣе больно; можетъ-статься, объ нихъ и забыли...
Капитанъ, бывшій при поединкѣ, приходилъ, правда, не разъ освѣдомиться о ихъ здоровьѣ, -- только отъ себя. И Гильйонна приходила, тоже отъ себя. Но ла-Моль не смѣлъ заговорить съ ней о Маргеритѣ, какъ Коконна не смѣлъ спросить капитана о герцогинѣ де-Неверъ.