II.
Мертвецы.
Въ-продолженіи нѣкотораго времени, оба молодые человѣка хранили тайну, заключенную въ сердцѣ каждаго изъ нихъ. Наконецъ, въ минуту откровенности, мысль, исключительно занимавшая ихъ сердца, была высказана; это признаніе еще болѣе скрѣпило ихъ дружбу, потому-что дружба можетъ существовать только тамъ, гдѣ есть полная довѣренность.
Они были влюблены до безумія, -- одинъ въ принцессу, другой въ королеву.
Для бѣдныхъ вздыхателей было что-то ужасное въ почти-неизмѣримомъ пространствѣ, отдѣлявшемъ ихъ отъ предмета ихъ желаній. Но надежда такъ глубоко врожденна человѣческому сердцу, что, не смотря на всю глупость подобныхъ мечтаній, они все-таки надѣялись.
Впрочемъ, по мѣрѣ выздоровленія, оба они очень занимались своею наружностью.
Всякій, даже самый равнодушный къ физическимъ преимуществамъ, обращается въ извѣстныхъ обстоятельствахъ съ нѣмыми вопросами къ зеркалу, мѣняется съ нимъ различными знаками и удаляется наконецъ отъ этого повѣреннаго очень-довольный своимъ разговоромъ. Наши же герои были не изъ числа тѣхъ, которымъ зеркало говоритъ горькія истины. Ла-Моль -- худой, блѣдный, имѣлъ много благородства въ своей наружности. Въ румяной красотѣ Коконна выражалась сила. Болѣзнь послужила ему даже въ пользу. Онъ похудѣлъ и поблѣднѣлъ; знаменитый рубецъ, мучившій его когда-то сходствомъ своимъ съ радугой, исчезъ, вѣроятно предвѣщая, подобно небесному явленію, длинный рядъ ясныхъ дней и ночей.
Раненнымъ оказывали самую заботливую внимательность; каждый изъ нихъ, въ тотъ день, когда могъ встать съ постели, нашелъ на близь стоящемъ креслѣ шлафрокъ, а потомъ, когда могъ совершенно одѣться, и полный костюмъ. Мало того: въ карманѣ лежало по туго-набитому кошельку; но Коконна и ла-Моль, разумѣется, удержали ихъ при себѣ только для того, чтобъ при первомъ случаѣ возвратить неизвѣстному покровителю.
Этотъ покровитель не могъ быть герцогъ, у котораго они жили, потому-что онъ не только ни раза не пришелъ ихъ навѣстить, но даже и не освѣдомлялся о ихъ здоровьѣ.
Въ сердцѣ каждаго изъ нихъ жила тёмная надежда, что этотъ неизвѣстный покровитель -- женщина, которую онъ любитъ.
Раненные съ безпримѣрнымъ нетерпѣніемъ ждали минуты, когда имъ можно будетъ выйдти. Ла-Моль, выздоровѣвшій скорѣе Коконна, уже давно могъ бы выйдти; но безмолвное условіе какъ-будто связывало его съ судьбою друга. Они согласились воспользоваться первымъ выходомъ для посѣщенія трехъ особъ.
Во-первыхъ -- неизвѣстнаго доктора, котораго спасительное питье произвело такое замѣтное улучшеніе въ горящей груди Коконна.
Во-вторыхъ, они хотѣли зайдти въ гостинницу покойнаго ла-Гюрьера, гдѣ остались ихъ чемоданы и лошади.
Въ-третьихъ, къ флорентинцу Рене, который былъ не только парфюмеромъ, но и чернокнижникомъ, продавалъ не только косметическія средства и яды, но составлялъ зелья и дѣлалъ предсказанія.
Наконецъ, послѣ двухъ мѣсяцевъ страданія и затворнической жизни, этотъ давно-желанпый день наступилъ.
Нѣсколько разъ, въ порывѣ нетерпѣнія, они хотѣли ускорить этотъ срокъ; но караулъ у дверей постоянно заграждалъ имъ выходъ; имъ было сказано, что ихъ выпустятъ не иначе, какъ съ разрѣшенія Амбруаза Паре.
И вотъ, однажды этотъ искусный докторъ, убѣдившись, что если они еще и не совершенно выздоровѣли, то по-крайней-мѣрѣ на дорогѣ къ совершенному исцѣленію, далъ имъ позволеніе выйдти. Часа въ два по-полудни, въ одинъ изъ прекрасныхъ осеннихъ дней, какими изумляетъ иногда Парижъ своихъ жителей, друзья, опираясь другъ другу на руку, вышли изъ Лувра.
Ла-Моль взялъ на себя быть путеводителемъ; Коконна безпрекословно согласился. Онъ зналъ, что другъ поведетъ его къ неизвѣстному доктору, котораго непатентованный напитокъ вылечилъ его въ одну ночь, тогда-какъ лекарства Паре медленно его убивали. Онъ раздѣлилъ бывшія при немъ деньги на двѣ равныя части. Изъ двухъ-сотъ ноблей, сто назначилъ онъ въ награду эскулапу. Коконна не боялся смерти, но вмѣстѣ съ тѣмъ былъ очень не прочь пожить. По-этому онъ собирался щедро наградить своего спасителя.
Ла-Моль пошелъ по Улицѣ-Ластрюсъ, потомъ Сент-Оноре, потомъ Трувелль и вскорѣ вышелъ на площадь де-Галль. Близь стариннаго Фонтана, на томъ мѣстѣ, которое теперь называется Carreau des Halles, было восьміугольное каменное возвышеніе; на немъ стояла деревянная башенка съ остроконечною крышей и скрипящимъ на ней флюгеромъ. Въ этой башнѣ было восемь отверстій, въ которыхъ двигалось нѣчто въ родѣ деревяннаго колеса, захватывавшаго голову и руки осужденныхъ, поставленныхъ въ отверстія.
Это странное зданіе, которому не было подобнаго въ окрестности, называлось позорнымъ столбомъ.
У подошвы башни выросъ, какъ грибъ, безобразный, кривой домишка.
Это было жилище палача.
У столба стоялъ преступникъ и показывалъ проходящимъ языкъ. Это былъ воръ, промышлявшій около монфоконской висѣлицы и нечаянно пойманный на дѣлѣ.
Коконна думалъ, что товарищъ привелъ его посмотрѣть на это любопытное зрѣлище, и вмѣшался въ толпу любителей, отвѣчавшихъ на гримасы осужденнаго кликами и бранью. Коконна былъ отъ природы жестокъ, и зрѣлище это очень его забавляло. Только онъ желалъ, чтобъ вмѣсто брани пустили камни въ преступника, смѣвшаго показывать языкъ благороднымъ господамъ, почтившимъ его своимъ приходомъ.
Когда башенка повернулась на своей оси, чтобъ доставить пріятное зрѣлише и другой части площади, толпа двинулась по тому же направленію. Коконна хотѣлъ пойдти за толпой, но ла-Моль остановилъ его и сказалъ въ-полголоса:
-- Мы не затѣмъ сюда пришли.
-- А зачѣмъ же? спросилъ Коконна.
-- Увидишь.
Они говорили другъ-другу ты съ той самой ночи, когда Коконна силился зарѣзать ла-Моля.
Ла-Моль подвелъ Коконна прямо къ окошку въ домикѣ у башни, гдѣ стоялъ облокотясь какой-то человѣкъ.
-- А! Это вы, господа! сказалъ онъ, снимая красную шапку и обнажая черные волосы, низходившіе до бровей.-- Милости просимъ -- Кто это? спросилъ Коконна, стараясь припомнить прошедшее; ему казалось, что онъ видѣлъ эту голову во время своей горячки.
-- Это твой спаситель, отвѣчалъ ла-Моль:-- тотъ, который принесъ тебѣ въ Лувръ спасительное питье.
-- О! Въ такомъ случаѣ, другъ мой...
И онъ протянулъ ему руку.
Но докторъ, вмѣсто того, чтобъ отвѣчать ему подобнымъ же жестомъ, выпрямился и очутился отъ пришедшихъ дальше, чѣмъ былъ тогда, когда находился въ наклоненномъ положеніи.
-- Благодарю за честь! сказалъ онъ Коконна.-- Вы меня вѣрно не знаете, а то не сдѣлали бы этого.
-- Будьте хоть самимъ чортомъ, отвѣчалъ Коконна:-- я вамъ обязанъ, потому-что безъ васъ меня не было бы въ живыхъ.
-- Я не совсѣмъ чортъ, отвѣчалъ человѣкъ въ красной шапкѣ; -- впрочемъ, многіе охотнѣе встрѣтились бы съ чортомъ, нежели со мною.
-- Кто же вы? спросилъ Коконна.
-- Я Кабошъ, палачъ парижскаго округа.
-- А! произнесъ Коконна и принялъ руку.
-- Вотъ видите! сказалъ Кабошъ.
-- Такъ нѣтъ же. Я подамъ вамъ руку, или пусть чортъ меня возьметъ. Протяните вашу...
-- Право?
-- Давайте всю.
-- Вотъ она.
-- Раздвиньте ее... еще... вотъ такъ! И Коконна досталъ изъ кармана горсть золота, назначенную для неизвѣстнаго доктора и положилъ ее въ руку палача.
-- Рука безъ денегъ была бы для меня пріятнѣе, сказалъ Кабошъ, покачивая головою.-- Золота у меня довольно, но никто не хочетъ пожать мнѣ руки. Ну, да все равно! Да благословитъ васъ Богъ!
-- Такъ это вы, сказалъ Коконна, съ любопытствомъ глядя на палача:-- снимаете головы и ломаете члены. Очень-радъ съ вами познакомиться.
-- Я не все это дѣлаю лично; какъ у васъ, у господъ, лакеи исполняютъ то, чего вы не хотите дѣлать сами, такъ и у меня помощники занимаются черного работой и расправляются съ мужичьёмъ. Если же случится имѣть дѣло съ дворянами, какъ вы, на-примѣръ, и вашъ товарищъ, тогда, разумѣется, другое дѣло. Я считаю за честь лично исполнить всѣ мелочи казни, отъ первой до послѣдней.
Коконна почувствовалъ, что невольный холодъ пробѣжалъ по его членамъ, какъ-будто сталь коснулась его шеи.
Ла-Моль почувствовалъ то же, не постигая тому причины.
Но Коконна подавилъ ощущеніе, котораго стыдился, и, желая шуткою проститься съ Кабошемь, сказалъ:
-- Смотрите же! чуръ сдержать слово! Когда пріидетъ моя очередь взобраться на висѣлицу Ангеррана де-Мариньи, или на эшафотъ Немура, вы лично обо мнѣ позаботитесь?
-- Извольте.
-- Принимаю обѣщаніе; вотъ рука моя, сказалъ Коконна.
И онъ протянулъ ему руку; палачъ коснулся ея робко, хотя ему очевидно хотѣлось пожать ее безъ церемоніи.
Коконна слегка поблѣднѣлъ отъ этого прикосновенія, но улыбка не исчезла съ лица его. Ла-Моль былъ не въ духѣ, и видя, что толпа снова приближается къ нимъ въ-слѣдъ за оборотомъ башенки, дернулъ его за плащъ.
Коконна, желавшій не меньше ла-Моля окончить эту сцену, въ которую завлекла его живость характера, кивнулъ головою и удалился.
Подошедъ къ кресту дю-Трагуаръ, ла-Моль сказалъ:
-- А согласись, что здѣсь дышишь свободнѣе, нежели на Галльской-Площади.
-- Правда; я, впрочемъ, все-таки радъ, что познакомился съ Кабошемъ. Друзей нигдѣ не мѣшаетъ имѣть.
-- Даже и подъ вывѣскою à la Belle Etoile, замѣтилъ смѣясь ла-Моль.
-- О! Что касается до бѣдняжки ла-Гюрьера, онъ умеръ. Я видѣлъ, какъ вспыхнулъ огонь у пищали, слышалъ, какъ ударилась пуля будто въ колоколъ за Нотр-Дамъ, и когда я ушелъ, онъ лежалъ въ лужѣ крови, вытекшей изъ его носа и рта. Положимъ, онъ и другъ, только другъ на томъ свѣтѣ.
Разговаривая такимъ-образомъ, они вышли въ улицу Арбр-Секъ и приблизились къ гостинницѣ à la Belle Etoile. Вывѣска была на томъ же мѣстѣ и по-прежнему манила къ себѣ путника своею аппетитною легендою.
Коконна и ла-Моль ожидали, что найдутъ въ этомъ домѣ печаль и отчаянье, вдову и дѣтей въ траурѣ; но, къ величайшему удивленію ихъ, въ немъ царствовала прежняя дѣятельность. Г-жа ла-Гюрьеръ была очень-весела, а дѣти рѣзвились больше, нежели когда-нибудь.
-- А, измѣнница! сказалъ ла-Моль.-- Она вѣрно опять вышла замужъ.
Потомъ, обратившись къ новой Артемизѣ, онъ продолжалъ:
-- Мы, сударыня, знакомые несчастнаго ла-Гюрьера. Мы оставили здѣсь пару лошадей и два чемодана, и теперь пришли за ними.
Хозяйка старалась припомнить ихъ лица, но потомъ отвѣчала: -- Я не имѣю чести васъ знать; позвольте, я позову мужа... Грегуаръ, позови его.
Грегуаръ вышелъ изъ первой кухни, общаго пандемоніума, во вторую; здѣсь, при жизни ла-Гюрьера, готовились кушанья, которыя онъ считалъ достойными, чтобъ заняться ими лично.
-- Чортъ возьми! проговорилъ Коконна:-- мнѣ ужасно-досадно, что тутъ веселятся, когда должны бы горевать. Бѣдняжка ла-Гюрьеръ!
-- Онъ хотѣлъ убить меня, сказалъ ла-Моль:-- но я прощаю ему отъ всего сердца.
Едва только ла-Моль произнесъ эти слова, какъ къ нимъ вышелъ человѣкъ съ кострюлькою въ рукѣ, мѣшая въ ней деревянною ложкою лукъ.
Ла-Моль и Коконна вскрикнули отъ изумленія.
Вышедшій поднялъ голову, вскрикнулъ тоже, и выронилъ изъ рукъ кострюлю. Только ложка осталась у него въ рукахъ, и, махая ею какъ кропиломъ, онъ произнесъ: In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancli!
-- Ла-Гюрьеръ! воскликнули вмѣстѣ молодые люди.
-- Коконна! Ла-Моль! отвѣчалъ ла-Гюрьеръ.
-- Такъ вы живы? спросилъ Коконна.
-- И вы въ живыхъ? спросилъ трактирщикъ.
-- Какъ же я видѣлъ, что вы пали? продолжалъ Коконна:-- я слышалъ стукъ пули, которая раздробила вамъ что-то, -- не знаю, что именно. Я оставилъ васъ въ лужѣ крови; а кровь текла у васъ изъ носа, изо рта, даже изъ глазъ.
-- Все это правда, господинъ Коконна; но пуля стукнула въ шишакъ, и, къ-счастью, на немъ же и расплющилась. Впрочемъ, ударъ все-таки былъ силенъ. Вотъ доказательство.
Съ этими словами, онъ снялъ шапку и открылъ лысую какъ ладонь голову.
-- Вы видите, прибавилъ онъ:-- на мнѣ не осталось ни волоса. Молодые люди захохотали, увидѣвъ эту смѣшную фигуру.
-- А! вы смѣетесь? сказалъ ла-Гюрьеръ.-- Значитъ, у васъ нѣтъ ничего худаго на умѣ?
-- А вы, ла-Гюрьеръ, тоже исцѣлились отъ воинственной горячки?
-- Да, господа, да; и теперь...
-- Что жь теперь?
-- Теперь я далъ обѣтъ не видѣть другаго огня, кромѣ огня въ моей печи.
-- Браво! сказалъ Коконна.-- Вотъ что благоразумно, такъ благоразумно. Теперь,-- мы оставили у васъ въ конюшнѣ пару лошадей и два чемодана въ комнатѣ.
-- Ахъ, чортъ возьми! проговорилъ трактирщикъ, почесывая за ухомъ.
-- Что?
-- Пару лошадей, вы говорите?
-- Да, на конюшнѣ.
-- И два чемодана?
-- Да, въ комнатѣ.
-- Вотъ видите ли... вѣдь вы думали, что я умеръ?
-- Думали.
-- Признайтесь же, что если вы ошиблись, такъ и я съ своей стороны могъ ошибиться.
-- Считая насъ мертвыми?
-- Вотъ видите ли,-- и такъ какъ вы умерли безъ завѣщанія...
-- Ну, такъ что же?
-- Такъ я думалъ,-- я ошибся, теперь я это вижу...
-- Что же вы думали?
-- Я думалъ, что могу вамъ наслѣдовать.
-- А! а! воскликнули молодые люди.
-- Тѣмъ не менѣе, однакожь, я очень-радъ, что вижу васъ въ живыхъ, господа.
-- Такъ лошадей-то вы продали? спросилъ Коконна.
-- Увы! отвѣчалъ ла-Гюрьеръ.
-- А чемоданы? сказалъ ла-Моль.
-- О, чемодановъ я не продавалъ! отвѣчалъ ла-Гюрьеръ: -- а только поклажу.
-- Каковъ мошенникъ? спросилъ Коконна, обращаясь къ ла-Молю.-- Какъ ты думаешь, не выпотрошить ли его?
Эта угроза, казалось, сильно подѣйствовала на ла-Гюрьера; онъ рѣшился сказать:
-- Дѣло, надѣюсь, господа, можно уладить.
-- Послушай, отвѣчалъ ла-Моль:-- я больше всѣхъ имѣю право на тебя жаловаться.
-- Конечно, ваше сіятельство; я помню, что въ глупую минуту я имѣлъ дерзость грозить вамъ.
-- Да, пулей, которая просвистѣла на вершокъ отъ моей головы.
-- Вы думаете?
-- Совершенно увѣренъ.
-- Если вы въ этомъ такъ увѣрены, отвѣчалъ ла-Гюрьеръ, съ невинною физіономіею подымая свою кострюлю:-- я не смѣю вамъ противорѣчить.
-- Да; что касается до меня, сказалъ ла-Моль:-- такъ я ничего не требую.
-- Какъ!..
-- Только...
-- Только что? спросилъ ла-Гюрьеръ.
-- Только, чтобъ ты угощалъ обѣдомъ меня и моихъ пріятелей, когда намъ случится быть въ этомъ кварталѣ.
-- Извольте! воскликнулъ восхищенный ла-Гюрьеръ.-- Готовъ служить!
-- Итакъ, это рѣшено?
-- Съ моимъ удовольствіемъ... А вы, господинъ Коконна? вы тоже согласны?
-- Да, только съ условіемъ, такъ же, какъ ла-Моль.
-- Съ какимъ?
-- Чтобъ ты заплатилъ господину ла-Молю пятьдесятъ экю, которые я ему проигралъ и далъ тебѣ на сохраненіе.
-- Мнѣ, когда же?
-- За четверть часа до продажи моей лошади и чемодана.
Ла-Гюрьеръ кивнулъ головою.
-- Понимаю, сказалъ онъ, подошелъ къ шкафу, досталъ 50 экю и отдалъ ихъ ла-Молю.
-- Хорошо, хорошо! сказалъ онъ.-- Приготовь-ка намъ теперь позавтракать. А 50 экю отдай Грегуару.
-- Вы, господа, ведете себя по-царски, сказалъ ла-Гюрьеръ.-- Готовъ служить вамъ вѣрой и правдой.
-- Въ такомъ случаѣ, подавай завтракъ, да не скупись.
Потомъ, взглянувъ по часы, онъ прибавилъ:
-- Твоя правда, ла-Моль, намъ приходится ждать еще три часа; здѣсь можно провесть ихъ не хуже, чѣмъ гдѣ-нибудь. Да, кстати же, мы тутъ, если не ошибаюсь, на полдорогѣ къ мосту Сен-Мишель.
И молодые люди сѣли за тотъ же столъ и въ той же комнатѣ, гдѣ сидѣли вечеромъ 24 августа 1572 года, и гдѣ Коконна предложилъ ла-Молю играть на первую любовницу.
Къ чести нашихъ героевъ, должно прибавить, что теперь они не думали сдѣлать другъ другу подобное предложеніе.