III.
Жилище Рене, парфюмера королевы-матери.
Въ эпоху нашего повѣствованія только пять мостовъ связывали обѣ части города; мосты эти были отчасти каменные, отчасти деревянные, и всѣ примыкали къ Сит е. Они назывались: Мостъ о-М е нье; о-Шанжъ, Нотр-Дамъ, Пети-Нонъ и Сен-Мишель.
Въ другихъ мѣстахъ, гдѣ сообщеніе было необходимо, были устроены паромы, кое-какъ замѣнявшіе собою мосты.
Эти пять мостовъ были застроены домами, какъ, на-примѣръ, и теперь еще застроенъ Понте-Веккіо, во Флоренціи.
Мостъ Сен-Мишель былъ выстроенъ изъ камня, въ 1373 году; не смотря на его кажущуюся прочность, разлитіе Сены разрушило его отчасти 31 января 1408 года; въ 1416 году его вновь выстроили изъ дерева, но вода снесла его опять въ ночи 16 декабря 1547; около 1550 года, то-есть за 22 года до эпохи разсказываемыхъ нами событій, его опять выстроили изъ дерева, и хотя его пора было бы починить, однакожь онъ все еще держался довольно-прочно.
Посреди домовъ, тянувшихся вдоль моста, замѣтно было досчатое строеніе съ широкою крышею, нависшею на него, какъ рѣсница на огромный глазъ. Красноватый свѣтъ исходилъ изъ открытаго окна, бывшаго надъ окномъ и дверью въ подвальномъ этажѣ, герметически затворенными. Глаза проходящихъ останавливались на этомъ свѣтѣ и низкомъ, широкомъ фасадѣ дома, выкрашенномъ голубою краскою съ богатою золотою каймою. Родъ фриза, отдѣлявшаго наземное строеніе отъ перваго этажа, былъ составленъ изъ множества чертиковъ въ самыхъ странныхъ положеніяхъ; между фризомъ и окномъ перваго этажа видивлась полоса, окрашенная такою же голубою краскою, съ слѣдующею надписью:
"Рене, флорентинецъ, парфюмеръ королевы-матери".
Двери этого жилища были, какъ мы уже сказали, крѣпко заперты; но страшная знаменитость жильца защищала ихъ отъ ночнаго нападенія еще лучше крючковъ и засововъ. Проходившіе по мосту въ этомъ мѣстѣ, почти всегда отходили отъ дома въ другую сторону, какъ-будто опасаясь, чтобъ ароматы Рене не проникли до нихъ сквозь стѣну.
Когда Рене поселился на мосту Сен-Мишель, даже сосѣди его справа и слѣва убрались, одинъ за другимъ изъ квартиръ своихъ, такъ-что оба сосѣдніе съ Рене дома опустѣли. Впрочемъ, не смотря на это запустѣніе, запоздалые прохожіе видѣли сквозь запертыя ставни этихъ домовъ свѣтъ и слышали какіе-то звуки, похожіе на жалобы. Это доказывало, что какія-то существа посѣщаютъ странное жилище. Неизвѣстно только было, къ этому или къ тому міру принадлежатъ они.
Это было причиною, что сосѣди двухъ опустѣвшихъ домовъ подумывали иногда, не лучше ли и имъ, подобно сосѣдямъ, убраться подальше?
Такая страшная слава давала Рене возможность имѣть въ своей квартирѣ огонь дольше назначеннаго часа.
Такъ-какъ мы предполагаемъ, что философія XVIII столѣтія уничтожила въ нашемъ читателѣ вѣру въ магію и маговъ, то и приглашаемъ его войдти съ нами въ это жилище, распространявшее около себя такой ужасъ въ эпоху суевѣрія.
Лавка въ нижнемъ этажѣ темна и пуста до восьми часовъ вечера; въ это время закрываютъ ее и не отворяютъ до слѣдующаго дня. Здѣсь продаются духи, мази и косметическія средства всѣхъ сортовъ, составленныя искуснымъ химикомъ. Два ученика помогаютъ ему при этой розничной продажѣ, но они не спятъ въ этомъ домѣ: ночь проводятъ они въ Улицѣ-де-Каландръ. Вечеромъ, они выходятъ незадолго до того, какъ запирается лавка; поутру прогуливаются передъ лавкой, пока она не отворится.
Итакъ, эта лавка теперь темна и безмолвна.
Въ лавкѣ, довольно-широкой и глубокой, двѣ двери: каждая ведетъ на лѣстницу. Одна лѣстница идетъ въ самой стѣнѣ, -- это боковая; другая, наружная, видна съ набережной, что теперь набережная des Augustins, и съ берега, гдѣ теперь набережная Орфевръ.
Обѣ лѣстницы ведутъ въ комнату перваго этажа.
Эта комната одинаковой величины съ комнатою въ нижнемъ этажѣ. Только занавѣсъ, висящій по направленію моста, раздѣляетъ ее на двѣ половины. Въ глубинѣ перваго отдѣленія дверь, ведущая къ наружной лѣстницѣ. Съ боку втораго отдѣленія другая дверь ведетъ къ потайной лѣстницѣ; но двери этой невидно, потому-что она закрыта высокимъ рѣзнымъ шкифомъ. Только Катерина и Рене знаютъ о ея существованіи; сюда входитъ Катерина и отсюда выходитъ; здѣсь, приложивъ глазъ или ухо къ шкафу, въ которомъ продѣланы отверстія, она слышитъ и видитъ все, что происходитъ въ комнатѣ.
Въ этомъ второмъ отдѣленіи есть еще двѣ другія боковыя двери, нисколько-нескрытыя. Одна ведетъ въ маленькую комнату, освѣщенную сквозь крышу; все убранство ея состоитъ изъ печи, колбъ, ретортъ и тому подобнаго: это лабораторія алхимика. Другая ведетъ въ коморку еще болѣе странную: здѣсь вовсе нѣтъ свѣта, нѣтъ ни ковровъ, ни мёбели,-- есть только родъ каменнаго алтаря. Полъ состоитъ изъ каменной плиты, наклоненной отъ центра комнаты къ стѣнамъ; вдоль стѣнъ пробѣгаетъ жолобокъ и оканчивается воронкой, черезъ отверстіе которой виднѣется мрачная вода Сены. На вбитыхъ въ стѣну гвоздяхъ висятъ инструменты странной формы, но всѣ острые, какъ иголка или какъ бритва; одни блестятъ какъ зеркало, другіе мутно-сѣроватаго или темно-синяго цвѣта. Въ углу бьются двѣ черныя курицы, связанныя другъ съ другомъ за ноги: здѣсь святилище гаданій.
Возвратимся въ среднюю комнату, раздѣленную на два отдѣленія.
Сюда-то вводятъ обыкновенныхъ посѣтителей; здѣсь египетскіе ибисы, муміи съ золотыми повязками, крокодилъ съ разверстою пастью, мертвыя головы съ пустыми глазами и оскалившимися зубами, наконецъ старинныя, обглоданныя мышами книги, развлекаютъ вниманіе зрителя и не позволяютъ мыслямъ стремиться по прямой дорогѣ. За занавѣсомъ стоятъ стклянки, ящички, кружки страннаго вида; все это освѣщено двумя маленькими серебряными лампами, совершенно-похожими одна на другую и какъ-будто похищенными изъ какой-нибудь церкви Санта-Маріа Новелла или Деи-Серви во Флоренціи. Благовонное масло, горя въ лампахъ, изливаетъ желтоватый свѣтъ съ высоты свода.
Рене, одинъ, сложивъ накрестъ руки и покачивая головою, ходитъ большими шагами по второму отдѣленію средней комнаты. Послѣ долгаго и мрачнаго раздумья онъ останавливается противъ песочныхъ часовъ.
-- А! сказалъ онъ.-- Я забылъ перевернуть ихъ; песокъ, можетъ-быть, уже давно пересыпался.
Потомъ, взглянувъ на мѣсяцъ, выходившій изъ-за чернаго облака надъ верхушкою колокольни Нотр-Дамъ, онъ продолжалъ:-- Девять часовъ. Если она пріидетъ, то пріидетъ, какъ обыкновенно, черезъ часъ или черезъ полтора. На все довольно будетъ времени.
Въ эту минуту, на мосту послышался какой-то шумъ. Рене приложилъ ухо къ отверстію длинной трубы, которой противоположной конецъ выходилъ на улицу въ видѣ мѣдной головы.
-- Нѣтъ, сказалъ онъ, это не она, и не он ѣ. Это мужскіе шаги; они остановились у моихъ дверей... идутъ сюда.
Послышались три удара.
Рене быстро сошелъ внизъ. Впрочемъ, не отворяя еще дверей, онъ сталъ прислушиваться.
Три удара повторились.
-- Кто тамъ? спросилъ Рене.
-- Развѣ непремѣнно надо объявить имена? спросилъ чей-то голосъ.
-- Непремѣнно, отвѣчалъ Рене.
-- Въ такомъ случаѣ, я графъ Аннибалъ де-Коконна, сказалъ тотъ же голосъ.
-- А я Леракъ де-ла-Моль, прибавилъ другой голосъ.
-- Погодите немножко, господа. Сейчасъ.
Рене отодвинулъ задвижки, отворилъ пришедшимъ дверь, и заперъ ее за ними только за замокъ. Потомъ повелъ ихъ по наружной лѣстницѣ во второе отдѣленіе.
Ла-Моль, входя, тихонько перекрестился; онъ былъ блѣденъ, и руки его дрожали.
Коконна осмотрѣлъ всѣ вещи одну за другою и, встрѣтивъ, между-прочимъ, дверь, ведущую въ коморку, хотѣлъ отворить ее.
-- Извините! произнесъ Рене важнымъ голосомъ, останавливая Коконна: -- дѣлающіе мнѣ честь своимъ посѣщеніемъ, остаются только въ этой комнатѣ.
-- А! Это дѣло другое; отвѣчалъ Коконна: -- къ-тому же, мнѣ хочется присѣсть.
И онъ сѣлъ на стулъ.
Настала минута глубокаго молчанія. Рене ждалъ, что кто-нибудь изъ молодыхъ людей начнетъ объясненіе. Среди общей тишины слышенъ былъ свистъ отъ дыханія Коконна, невполнѣ еще выздоровѣвшаго.
-- Рене! сказалъ онъ наконецъ.-- Вы человѣкъ искусный: скажите, пожалуйста, останусь ли я навсегда калекой, то-есть, съ одышкой, такъ-что не могу ни ѣздить верхомъ, ни владѣть оружіемъ?
Рене приложилъ ухо къ груди Коконна и началъ внимательно прислушиваться къ движенію легкихъ.
-- Вы выздоровѣете, графъ.
-- Право?
-- Увѣряю васъ.
-- Это меня радуетъ.
Опять воцарилось молчаніе.
-- Не желаете ли вы еще что-нибудь узнать?
-- Желаю, отвѣчалъ Коконна: -- я желаю узнать, точно ли я влюбленъ?
-- Вы влюблены, отвѣчалъ Рене.
-- Почему вы это знаете?
-- Потому-что вы объ этомъ спрашиваете.
-- Mordi! Чуть ли это не правда! Но въ кого?
-- Въ ту, которая теперь кстати и некстати восклицаетъ: mordi! какъ вы.
-- Право, Рене, вы ловкій человѣкъ! сказалъ изумленный Коконна.-- Теперь твоя очередь, ла-Моль.
Ла-Моль покраснѣлъ и смѣшался.
-- Что за чортъ! говори же! сказалъ Коконна.
-- Говорите, сказалъ флорентинецъ.
-- Я, проговорилъ ла-Моль дрожащимъ голосомъ:-- я не спрошу у васъ, влюбленъ ли я, потому-что знаю это очень-хорошо и не стараюсь обмануть себя; ео скажите, буду ли я любимъ? Все, что подавало мнѣ сначала надежду, приводитъ меня теперь въ отчаяніе.
-- Но, можетъ-быть, вы не сдѣлали всего, что надо.
-- А что же тутъ дѣлать? Я думаю, слѣдуетъ только доказать уваженіемъ и преданностью, что я люблю ее глубоко и истинно?
-- Вы знаете, сказалъ Рене: -- что эти доказательства имѣютъ иногда очень-мало силы.
-- Такъ должно, значитъ, отчаяваться?
-- Нѣтъ, надо обратиться къ наукъ. Въ человѣческой натурѣ есть антипатіи, которыя можно побѣдить, есть и симпатіи, которыя можно пробудить насильно. Желѣзо не магнитъ; но если оно намагничено, оно также притягиваетъ къ себѣ желѣзо.
-- Конечно, конечно, сказалъ ла-Моль:-- но я не люблю заговоровъ.
-- А! въ такомъ случаѣ, не зачѣмъ было и приходить.
-- Полно ребячиться, сказалъ Коконна.-- Рене, не можете ли вы мнѣ показать чорта?
-- Нѣтъ, не могу.
-- Жаль; мнѣ хотѣлось бы сказать ему слова два: это, можетъ-быть, придало бы смѣлости ла-Молю.
-- Такъ и быть! сказалъ ла-Моль.-- Безъ обиняковъ: мнѣ говорили о восковыхъ подобіяхъ любимой особы? Средство ли это?
-- И вѣрнѣйшее.
-- И это нисколько не повредитъ здоровью любимой особы, не укоротитъ ея жизни?
-- Нисколько.
-- Такъ испытаемъ его.
-- Хочешь, чтобъ я началъ? спросилъ Коконна.
-- Нѣтъ, отвѣчалъ ла-Моль: -- я началъ и кончу самъ.
-- Вы сильно, страстно желаете знать истину, ла-Моль? спросилъ флорентинецъ.
-- До смерти, отвѣчалъ ла-Моль.
Въ эту минуту, кто-то постучался въ дверь съ улицы; но стукъ былъ такъ тихъ, что его услышалъ одинъ Рене, и то вѣроятно потому только, что ждалъ его.
Предлагая пустые вопросы ла-Молю, онъ безъ всякаго принужденія приблизилъ ухо къ слуховой трубѣ и услышалъ чей-то голосъ, приковавшій къ себѣ все его вниманіе.
-- Теперь обдумайте свое желаніе, сказалъ онъ: -- и назовите любимую особу.
Ла-Моль сталъ на колѣни, какъ-будто обращаясь къ божеству, а Рене, вышелъ въ первое отдѣленіе, безъ шума скользнулъ по лѣстницъ; черезъ минуту, легкіе шаги раздались въ лавкѣ.
Ла-Моль, вставая, опять увидѣлъ передъ собою Рене; въ рукахъ у флорентинца была маленькая восковая фигура, посредственной отдѣлки, въ коронѣ и мантіи.
-- Вы все-таки хотите, чтобъ царственная особа любила васъ? спросилъ парфюмеръ.
-- Да; пусть утрачу я жизнь, пусть погублю душу,-- все равно! отвѣчалъ ла-Моль.
-- Хорошо, сказалъ Флорентинецъ, обмочивъ концы своихъ пальцевъ въ воду въ какомъ-то кувшинѣ; онъ обрызгалъ ею голову фигурки, произнося латинскія слова.
Ла-Моль вздрогнулъ; онъ чувствовалъ, что совершается преступленіе.
-- Что это вы дѣлаете? спросилъ онъ.
-- Я крещу эту фигурку именемъ вашей любезной.
-- Но какая цѣль?..
-- Цѣль -- возбудить симпатію.
Ла-Моль открылъ ротъ, желая прекратить дальнѣйшее дѣйствіе; но насмѣшливый взглядъ Коконна остановилъ его.
Рене, замѣтившій это движеніе, остановился.
-- На это необходима полная воля, сказалъ онъ.
-- Продолжайте, отвѣчалъ ла-Моль.
Рене написалъ на красной полоскѣ бумаги какіе-то кабалистическіе знаки, продѣлъ бумажку въ ушко стальной иглы, и кольнулъ фигурку въ сердце.
Странное дѣло! изъ раны показалась капелька крови. Въ-слѣдъ за тѣмъ Рене сжегъ бумажку.
Жарь иглы растопилъ около нея воскъ и высушилъ каплю крови.
-- Итакъ, сказалъ Рене: -- силою симпатіи ваша любовь протекаетъ въ сердце любимой вами женщины и зажжетъ въ немъ взаимное чувство.
Коконна, какъ вольнодумецъ, потихоньку подсмѣивался; но ла-Моль, влюбленный и суевѣрный, почувствовалъ, что холодный потъ выступаетъ у него на лбу.
-- Приложите теперь свои губы къ губамъ статуйки и произнесите:
-- Маргерита, я люблю тебя! Ко мнѣ, Маргерита!
Ла-Моль повиновался.
Въ это время послышалось, что отворились двери во второй комнатѣ, и раздался шелестъ легкихъ шаговъ. Коконна, любопытный и недовѣрчивый, выхватилъ кинжалъ; онъ опасался, что если вздумаетъ приподнять занавѣску, то Рене опять его остановитъ, и потому сдѣлалъ въ ней прорѣзъ кинжаломъ и приложилъ къ нему глазъ. Въ ту же минуту онъ вскрикнулъ отъ изумленія, и на его крикъ отвѣчали крикомъ два женскіе голоса.
-- Что тамъ? спросилъ ла-Моль, чуть не выронивъ изъ рукъ восковую фигуру, которую Рене успѣлъ взять у него.
-- Герцогиня де-Неверъ и королева Маргерита здѣсь, отвѣчалъ Коконна.
-- Ну, что, невѣрующіе? спросилъ Рене съ мрачною улыбкою.-- Вы и теперь сомнѣваетесь еще въ силѣ симпатіи?
Ла-Моль окаменѣлъ при видѣ королевы; Коконна потерялся на минуту, увидѣвъ герцогиню. Онъ вообразилъ себѣ, что колдовство Рене вызвало духъ Маргериты; другой, видя полурастворенную дверь, въ которую проскользнули милыя тѣни, скоро объяснилъ себѣ это чудо самымъ естественнымъ образомъ.
Между-тѣмъ, какъ ла-Моль крестился, Коконна, имѣвшій время надѣлать себѣ философскихъ вопросовъ и отогнать злаго духа кропиломъ, называемымъ невѣріемъ, Коконна замѣтилъ въ прорѣзъ занавѣски изумленіе герцогини и довольно-саркастическую улыбку Маргериты. Онъ понялъ, что минута была рѣшительна, и что за друга можно сказать то, чего не скажешь за самого-себя. Онъ прямо подошелъ не къ герцогинѣ, а къ Маргеритѣ, и ставъ на колѣно, воскликнулъ голосомъ, которому свистъ отъ его раны придавалъ какую-то особенную силу выраженія:
-- Ваше величество! Рене, по просьбѣ друга моего, ла-Моля, вызывалъ въ эту самую минуту вашу тѣнь. Къ величайшему удивленію моему, тѣнь ваша явилась въ сопровожденіи дорогаго для меня тѣла. Тѣнь ея величества королевы наваррской! Не угодно ли сказать тѣлу вашей спутницы, чтобъ оно перешло на другую сторону занавѣски?
Маргерита засмѣялась и сдѣлала герцогинѣ знакъ перейдти, куда говорилъ Коконна.
-- Ла-Моль, другъ мой! сказалъ Коконна.-- Будь краснорѣчивъ, какъ Демосѳенъ, какъ Цицеронъ, какъ л'Опиталь! Увѣрь герцогиню де-Неверъ, что я преданнѣйшій, вѣрнѣйшій слуга ея! Не забудь -- дѣло идетъ о моей жизни!
-- Но... проговорилъ ла-Моль.
-- Дѣлай, что я говорю. Вы, Рене, смотрите, чтобъ никто не помѣшалъ намъ.
Рене повиновался.
-- Mordi! сказала Маргерита: -- вы сметливы. Извольте, я васъ слушаю; что хотите вы сказать мнѣ?
-- Я долженъ сказать вамъ, что тѣнь моего друга (это тѣнь; доказательство: онъ не можетъ выговорить ни слова) -- такъ я долженъ объявить вамъ, что эта тѣнь умоляетъ меня воспользоваться моею тѣлесною способностью внятно произносить слова, и сказать вамъ:-- Прекрасная тѣнь! Бѣдный ла-Моль лишился и тѣла и дыханія изъ-за вашихъ суровыхъ взглядовъ. Еслибъ вы были вы-сами, я скорѣе попросилъ бы Рене запрятать меня въ какую-нибудь стклянку, а ужь ни за что не рѣшился бы сказать этого дочери Генриха II-го, сестрѣ Карла ІХ-го, супругѣ короля наваррскаго. Но тѣни не причастны земной гордости и не сердятся за то, что ихъ любятъ. Попросите же ваше тѣло хоть немного полюбить душу ла-Моля, бѣдную, страждущую душу,-- душу, обиженную сперва дружбою, которая нѣсколько разъ пронзала его шпагой; душу, опаленную огнемъ вашихъ глазъ, огнемъ, который въ тысячу разъ истребительнѣе огня преисподней. Сжальтесь надъ бѣдною душою. Полюбите немножко того, кто нѣкогда былъ прекраснымъ ла-Молемъ, и если вы лишены слова, улыбнитесь, привѣтствуйте его рукою. Душа моего друга очень-понятлива, она сейчасъ пойметъ васъ. Улыбнитесь же,-- или mordi! я проколю шпагою Рене, чтобъ онъ заставилъ такъ кстати-вызванную тѣнь вашу сдѣлать что-нибудь не очень для нея приличное.
Коконна произнесъ эту рѣчь съ позою Энея, низходящаго въ адъ; Маргерита не могла удержаться отъ громкаго смѣха и, сохраняя приличное царской тѣни молчаніе, протянула къ Коконна руку. нъ учтиво взялъ ея руку и воскликнулъ:
-- Тѣнь моего друга! Пріиди сюда немедленно! Ла-Моль, дрожа, въ замѣшательствѣ, подошелъ.
-- Хорошо, сказалъ Коконна, взявъ его за затылокъ: -- теперь наклони свое смуглое безтѣлесное лицо къ духовной бѣлизнѣ этой ручки.
И Коконна, подкрѣпивъ слова свои жестомъ, соединилъ красивую ручку съ губами ла-Моля; онъ продержалъ ихъ такъ съ минуту, и ручка вовсе не старалась освободиться изъ плѣна.
Маргерита не переставала улыбаться; по герцогиня, пораженная неожиданною встрѣчею съ молодыми людьми, не улыбалась. Къ-тому же, она почувствовала первое движеніе ревности: Коконна не долженъ былъ, по ея мнѣнію, до такой степени забывать свои дѣла изъ-за чужихъ.
Ла-Моль замѣтилъ, какъ нахмурила она брови, какъ грозно сверкнули ея глаза, и, не смотря на собственное упоеніе, понялъ, какой опасности подвергается другъ его,-- догадался, что можно сдѣлать для его спасенія.
Онъ всталъ и оставилъ руку Маргериты въ рукѣ Коконна; потомъ подошелъ къ герцогинѣ, взялъ ее за руку, и ставъ за колѣно, произнесъ:
-- Прекраснѣйшая, достойнѣйшая любви женщина. Я говорю о живыхъ женщинахъ, а не о тѣняхъ, прибавилъ онъ, съ улыбкою оглянувшись на Маргериту.-- Позвольте душѣ, освобожденной отъ своей земной оболочки, исправить отсутствіе тѣла, увлекшагося матеріальною дружбою. Коконна человѣкъ твердый и смѣлый; тѣло, можетъ-быть, очень-красивое собою, но бренное, какъ всѣ тѣла. Omnis саго foenum. Не смотря на то, что онъ съ утра до вечера читаетъ мнѣ панегирики за вашъ счетъ, не смотря на то, что онъ въ вашихъ глазахъ наносилъ изумительные удары врагамъ, -- онъ, этотъ боецъ, столь краснорѣчиво говорящій къ тѣни, не смѣетъ обратиться къ женщинѣ. Вотъ почему онъ прибѣгъ къ тѣни королевы, и поручилъ мнѣ заговорить съ вашимъ прекраснымъ тѣломъ,-- сказать вамъ, что онъ повергаетъ къ стопамъ вашимъ свое сердце и душу, проситъ подарить его божественнымъ взглядомъ, сдѣлать ему изящною рукою знакъ приблизиться, сказать ему гармоническимъ голосомъ одно изъ тѣхъ словъ, которыя навсегда остаются въ памяти; въ противномъ случаѣ, онъ просилъ меня вторично пронзить его моею шпагою,-- а шпага моя не тѣнь: это настоящій клинокъ. Онъ не можетъ жить, если вы не позволите ему жить исключительно для васъ.
Коконна произнесъ свою рѣчь съ силою и жаромъ; ла-Моль высказалъ въ своихъ словахъ много чувства и умиленія.
Глаза Анріэтты, внимательно выслушавшей ла-Моля, обратились на Коконна; она хотѣла увидѣть, согласуется ли лицо его съ любовною рѣчью его друга. Вѣроятно, она осталась довольна выраженіемъ его лица: покраснѣвъ, съ стѣсненнымъ дыханіемъ, она сказала ему улыбаясь:
-- Это правда?
-- Mordi! воскликнулъ Коконна, очарованный ея взглядомъ.-- Правда ли! Да, правда, клянусь жизнью и смертью!
-- Такъ подойдите же, сказала Анріэтта, протягивая ему руку.
Коконна бросилъ въ воздухъ свой бархатный беретъ, и въ одинъ скачокъ очутился возлѣ герцогини. Ла-Моль, подозванный Маргеритою, сдѣлалъ съ своимъ товарищемъ любовное chassez-croisez.
Въ эту минуту, Рене появился у дверей въ глубинѣ комнаты.
-- Тише! сказалъ онъ такимъ голосомъ, что весь пылъ любви вдругъ угасъ:-- тише!
И въ толщѣ стѣны послышался скрипъ желѣза, поворачиваемаго въ замкѣ, и визгъ двери на петляхъ.
-- Но, кажется, никто не имѣетъ права войдти сюда, когда мы здѣсь? гордо сказала Маргерита.
-- Даже и королева-мать? шопотомъ спросилъ Рене.
Маргерита въ то же мгновеніе бросилась по наружной лѣстницѣ, увлекая за собою ла-Моля; Анріэтта и Коконна послѣдовали за ними.
Всѣ четверо улетѣли, какъ улетаютъ съ вѣтки дерева испуганныя птички.