III.
Послы.
На другой день, все народонаселеніе Парижа стеклось въ Сен-Жерменское-Предмѣстье. Здѣсь польскіе послы должны были въѣзжать въ городъ. Строй Швейцарцевъ удерживалъ толпу въ порядкѣ, и конные отряды очищали дорогу вельможамъ и придворныя дамамъ, ѣхавшимъ на встрѣчу поѣзда.
Вскорѣ на высотѣ Сент-Антуанскаго-Аббатства показалось нѣсколько всадниковъ въ красныхъ съ желтымъ одеждахъ, въ шапкахъ и плащахъ на мѣху, съ широкими кривыми саблями въ рукахъ.
На флангахъ линіи шли офицеры.
За этимъ первымъ отрядомъ слѣдовалъ другой, одѣтый съ воточною роскошью. За нимъ ѣхали четыре посла, великолѣпные представители самаго миѳологическаго изъ рыцарскихъ государствъ XVI столѣтія.
Одинъ изъ этихъ пословъ былъ епископъ краковскій. На немъ былъ полудуховный, полувоенный костюмъ, сверкающій золотомъ и драгоцѣнными каменьями. Бѣлый конь съ волнистою длинной гривой, дышалъ, казалось, огнемъ; никто бы не могъ подумать, что благородное животное тридцать дней сряду дѣлало по пятнацати льё по дорогамъ почти-непроходимымъ отъ дурнаго времени года.
Рядомъ съ епископомъ ѣхалъ палатинъ Ласко, сильный вельможа, приближенный къ престолу, богатый и гордый какъ король.
За двумя главными послами и сопровождавшими ихъ двумя другими знатными палатинами, ѣхало множество польскихъ дворянъ; шелковая сбруя коней ихъ, украшенная золотомъ и каменьями возбуждала удивленіе зрителей. Дѣйствительно, эти чужеземы, которыхъ Французы презрительно называли варварами, совершенно затмѣвали ихъ своимъ великолѣпіемъ.
Катерина до послѣдней минуты надѣялась, что пріемъ будетъ еще отложенъ, и что рѣшительность короля уступитъ мѣсто его обычной слабости. Но когда насталъ назначенный день, когда она увидѣла, что Карлъ, блѣдный какъ смерть, надѣлъ великолѣпную королевскую мантію, она поняла, что надо хоть наружно покориться его желѣзной волѣ и начала вѣрить, что Генриху д'Анжу всего лучше согласиться за свое почетное изгнаніе.
Карлъ, исключая нѣсколькихъ словъ, произнесенныхъ имъ, когда онъ увидѣлъ у себя въ кабинетѣ мать, ни слова не упоминалъ о Катеринѣ со времени роковой сцены, заставившей его слечь въ постель. Всѣ въ Луврѣ знали, что у нихъ былъ крупный разговоръ; но содержаніе никому не было извѣстно. Самые смѣлые трепетали передъ этимъ холоднымъ безмолвіемъ, какъ птицы трепещутъ передъ тишиною, предвѣстницею грозы.
Впрочемъ, всѣ готовились въ Луврѣ къ аудіенціи -- не какъ къ празднику, а какъ къ печальной церемоніи. Каждый повиновался молча и безъ увлеченія. Знали, что Катерина чуть не дрожала,-- всѣ дрожали.
Торжественная пріемная зала была приготовлена; и такъ-какъ подобныя аудіенціи совершались обыкновенно всенародно, то часовымъ отданъ былъ приказъ впускать съ посланниками столько, сколько могло помѣститься въ залъ и на дворѣ.
Парижъ представлялъ собою зрѣлище, какое всегда представляітъ въ подобныхъ случаяхъ большіе города. Массы народа съ любоытствомъ тѣснились по улицамъ. Но внимательный наблюдатель замѣтилъ бы между честными фигурами горожанъ, стоявшихъ съ простодушно-разинутыми ртами, не малое количество людей, окутаніяхъ въ широкіе плащи, дѣлающихъ другъ другу знаки руками и разами издали, и на-скоро перешептывающихся вблизи. Эти люди или, впрочемъ, по-видимому, очень-заняты поѣздомъ пословъ, слѣдовали за нимъ очень-близко и какъ-будто получали приказанія отъ почтеннаго старца, котораго черные и живые глаза, не смотря на сѣдую бороду, сверкали свѣжею молодостью. Дѣйствительно, этотъ старикъ, самъ ли, съ помощью ли своихъ товарищей, одинъ изъ первыхъ проскользнулъ въ Лувръ, и, благодаря снисходительности начальника Швейцарцевъ, почтеннаго гугенота и плохаго католика, не смотря на свое отреченіе, сталъ какъ-разъ за посланика, прямо противъ Маргериты и Генриха-Наваррскаго.
Генрихъ, знавшій, что де-Муи, переряженный, будетъ здѣсь, посматривалъ во всѣ стороны. Наконецъ, глаза его встрѣтили старика -- и остановились на немъ окончательно: знакъ, сдѣланный де-Муи, разсѣялъ всѣ его сомнѣнія. Де-Муи былъ переодѣтъ такъ искусно, что самъ Генрихъ не могъ вообразить, чтобъ этотъ старикъ былъ безстрашный предводитель гугенотовъ, такъ отчаяніи оборонявшійся дней пять тому назадъ.
Генрихъ шепнулъ словечко Маргеритъ, и она тоже устремила взоръ свой на де-Муи. Потомъ прекрасные глаза ея начали блуждать по залъ: она искала ла-Моля, но напрасно,-- его не было.
Аудіенція началась. Первую рѣчь произнесъ Ласко. Онъ просилъ отъ имени народнаго собранія согласія Карла на принятіе польской короны французскимъ принцемъ.
Карлъ изъявилъ согласіе коротко и ясно и представилъ брата своего, д'Анжу, благосклонно отозвавшись о его храбрости. Онъ говорилъ по-французски; толмачъ переводилъ рѣчь его фразу за фразой. Когда говорилъ переводчикъ, Карлъ подносилъ къ губамъ своимъ платокъ, и каждый разъ на немъ появлялось новое кровавое пятно.
Когда Карлъ кончилъ отвѣтъ, Ласко обратился къ д'Анжу поклонился и началъ латинскую рѣчь, въ которой предложилъ ему престолъ отъ имени польскаго народа.
Герцогъ отвѣчалъ на томъ же языкъ, но нетвердымъ голосомъ что онъ съ признательностью принимаетъ оказываемую ему честь. Въ-продолженіи его рѣчи, Карлъ стоялъ съ стиснутыми губами вонзивъ въ него взоръ свой, неподвижный и угрожающій, какъ взоръ орла.
Когда д'Анжу окончилъ рѣчь свою, Ласко взялъ корону Ягеллоновъ, лежавшую на красной бархатной подушкѣ, и между-тѣмъ какъ двое польскихъ вельможъ надѣвали на герцога королевскую мантію, онъ вручилъ корону Карлу.
Карлъ сдѣлалъ знакъ своему брату. Герцогъ сталъ передъ ними на колѣно и Карлъ собственноручно возложилъ на него корону. Вслѣдъ за тѣмъ братья поцаловались. Ненавистнѣе этого поцалуя исторія не знаетъ...
Герольдъ провозгласилъ:
"Александръ-Эдуардъ-Генрихъ, герцогъ д'Анжу, коронованъ на царство польское. Да здравствуетъ король польскій!"
Все собраніе повторило въ одинъ голосъ: "да здравствуетъ король польскій!"
Тогда Ласко обратился къ Маргеритѣ. Рѣчь прекрасной королевы была прибережена къ концу. Такъ-какъ ей назначили произнести рѣчь только изъ учтивости, желая доставить ей случай блеснуть своимъ знаніемъ, всѣ обратили величайшее вниманіе на отвѣтъ ея, произнесенный по-латинѣ. Мы видѣли, что Маргерита сама сочинила его.
Рѣчь Ласко была не что иное, какъ панегирикъ. Не смотря на свое сарматское происхожденіе, онъ увлекся красотою королевы языкомъ Овидія, но слогомъ Ронсара, онъ сказалъ, что, выѣхавъ азъ Варшавы среди глубокой ночи, онъ и товарищи его не знали бы, какъ найдти дорогу, еслибъ имъ, какъ волхвамъ востока, не свѣтили на пути двѣ звѣзды; что эти звѣзды свѣтили ярче и ярче по мѣрѣ приближенія пословъ къ Франціи, и теперь онъ видитъ, что это были прекрасные глаза королевы наваррской. Наконецъ, обратившись отъ Евангелія къ корану, отъ Сиріи къ Аравіи, отъ Назарета къ Меккѣ, онъ заключилъ рѣчь свою, говоря, что готовъ сдѣлать то же, что дѣлаютъ поклонники пророка, которые, сподобившись счастія взглянуть на его гробницу, выкалываютъ себѣ глаза, потому-что больше уже нечему удивляться въ міръ.
Знавшіе по-латинѣ одобрили рѣчь его рукоплесканіями, потому-что раздѣляли его мнѣніе; непонявшіе ни слова тоже апплодировали, чтобъ дать знать, что и они что-нибудь понимаютъ.
Маргерита граціозно поклонилась любезному Сармату, потомъ, въ отвѣтъ на рѣчь его, она сказала, устремивъ глаза на де-Муи:
-- Quod nunc hac in aula insperali adestis exultaremus ego et rex conjux, nisi ideo immineret calamitas, scilicet non solum fratris sed, etiam amici orbites.
То-есть: "Ваше неожиданное присутствіе въ этой залѣ исполнило бы радостью меня и короля, моего мужа, еслибъ не влекло за собою несчастія потерять не только брата, но и друга."
Въ этихъ словахъ заключался двойной смыслъ: они были сказаны для де-Муи, но могли относиться и къ д'Анжу. Герцогъ поклонился въ знакъ благодарности.
Карлъ не помнилъ, чтобъ эта фраза была въ рѣчи, представленной ему нѣсколько дней тому назадъ. Но онъ не приписывалъ большой важности словамъ Маргериты, потому-что рѣчь ея была не политическая. Да и кромѣ того, онъ плохо понималъ по-латинѣ.
Маргерита продолжала:
"Adeo dolemur а te dividi, ut tecum proficisci maluissemus, sed idem fatum quo nunc sine ulla mora Lutetia, cedere juberis hac in urbe detinet. Proficiscere ergo, fratcr; proficiscere, amice; proficiscere sine nobis; proficiscentem sequuntur spes et desideria nostra."
То-есть: "Намъ больно разстаться съ тобою, когда мы желали бы сопутствовать тебѣ. Но судьба, зовущая тебя немедленно изъ Парижа, удерживаетъ насъ здѣсь. И такъ, отправляйся, братъ нашъ; отправляйся, другъ, отправляйся безъ насъ. Тебѣ сопутствуютъ наши надежды и желанія счастія."
Легко догадаться, что де-Муи слушалъ съ глубокимъ вниманіемъ; слова, сказанныя посланникамъ, относились единственно къ нему. Генрихъ уже раза два отрицательно покачивалъ головою, давая тѣмъ знать молодому гугеноту, что д'Алансонъ отказался. Но это могло быть и случайное движеніе; де-Муи не удовольствовался бы имъ, еслибъ слова Маргериты не подтвердили его. Между-тѣмъ, какъ онъ смотрѣлъ на Маргериту и слушалъ ее всею душою, черные глаза его, сверкающіе изъ-подъ сѣдыхъ бровей, поразили Катерину; она вздрогнула какъ отъ электрическаго удара и не сводила уже глазъ съ этой точки залы.
-- Странная фигура! проговорила она, не измѣняя выраженія лица, приличнаго торжеству. Кто бы это такъ пристально смотрѣлъ на Маргериту? Да и она и Генрихъ не сводятъ съ него глазъ.
Королева наваррская продолжала свою рѣчь, остальное содержаніе которой относилось исключительно къ послу. Катерина, между-тѣмъ, ломала себѣ голову, догадываясь, кто бы былъ этотъ видный старикъ? Вдругъ церемоніймейстеръ, подошедъ къ ней, вручилъ ей тихонько записочку, завернутую въ шелковую матерію. Она развернула ее и прочла слѣдующее:
"Морвель, которому я далъ подкрѣпляющее средство, пришелъ наконецъ въ силу и написалъ имя человѣка, бывшаго въ кабинетѣ короля наваррскаго. Это де-Муи."
-- Де-Муи! подумала королева.-- Я это предчувствовала, но этотъ старикъ... А! cospetto!... этотъ старикъ...
Катерина остановилась,
Потомъ, наклонясь къ уху капитана гвардіи, стоившаго возлѣ нея, шепнула ему;
-- Смотрите, только незамѣтнѣе, смотрите на Ласло, на того, кто говоритъ теперь. За нимъ стоитъ сѣдой старикъ въ черномъ бархатномъ платьѣ.
-- Вижу, ваше величество, отвѣчалъ капитанъ.
-- Не упускайте его изъ вида.
-- Тотъ, которому король наваррскій дѣлаетъ знакъ?
-- Именно. Станьте у воротъ Лувра съ десятью человѣками, а когда онъ будетъ выходить, пригласите его отъ имени короля обѣдать. Если онъ пойдетъ за вами, отведите его куда-нибудь въ комнату и задержите подъ стражею. Если онъ станетъ сопротивляться, схватите его живаго или мертваго. Ступайте.
Къ-счастію, Генрихъ, очень-мало интересуясь рѣчью Маргериты, смотрѣлъ на Катерину и не пропустилъ ни малѣйшаго выраженія на ея лицѣ. Видя, что она такъ пристально смотритъ на де-Муи, онъ началъ безпокоиться; но когда она дала приказаніе капитану, онъ все понялъ.
Въ эту-то минуту онъ сдѣлалъ де-Муи знакъ, замѣченный де-Нансеемъ. Генрихъ хотѣлъ сказать ему; вы открыты; спасайтесь не теряя ни минуты.
Де-Муи понялъ знакъ, такъ-хорошо завершавшій слова Маргериты. Въ ту же минуту онъ скрылся въ толпѣ.
Но Генрихъ успокоился не прежде, какъ когда Нансей возвратился къ Катеринѣ: судорожное движеніе на лицъ ея дало ему знать, что капитанъ опоздалъ.
Аудіенція кончилась. Маргерита разговаривала еще съ Ласко. Король всталъ, раскланялся, и вышелъ, опираясь на руку Амбруаза Паре, доставлявшаго его ни на минуту со времени его болѣзни.
Катерина, блѣдная отъ гнѣва, и Генрихъ, нѣмой отъ скорби, вышли за нимъ.
Что касается до д'Алансона, его какъ-будто не было при торжествѣ. Карлъ, постоянно наблюдавшій за д'Анжу, не взглянулъ на него ни разу.
Новый король польскій считалъ себя человѣкомъ погибшимъ. Вдали отъ матери, похищенный сѣверными варварами, онъ походилъ на Антея, сына Земли, потерявшаго всѣ свои силы, когда Геркулесъ приподнялъ его на воздухъ. Переступивъ за границу, герцогъ д'Анжу думалъ, что навсегда будетъ отрѣшенъ отъ престола Франціи.
Вмѣсто того, чтобъ послѣдовать за королемъ, онъ пошелъ къ матери.
Катерина была мрачна не меньше его. Она думала о насмѣшливой фигурѣ Беарнца, котораго не теряла изъ вида въ-продолженіе всей церемоніи. Судьба, казалось, очищала ему дорогу, сметая прочь королей, принцевъ, убійцъ, враговъ и всякаго рода препятствія.
При видѣ блѣднаго лица коронованнаго сына, страждущаго подъ королевскою мантіею, Катерина пошла къ нему на встрѣчу.
-- И такъ, я осужденъ умереть въ изгнаніи! сказалъ онъ.
-- Не-уже-ли ты такъ скоро забылъ предсказанія Рене? отвѣчала она.-- Успокойся; тебѣ не долго оставаться въ Польшѣ.
-- Заклинаю васъ, сказалъ герцогъ: -- при первой вѣроятности, что престолъ Франціи упразднится, извѣстите меня...
-- Будь покоенъ. До дня, котораго ждемъ мы оба, въ моей конюшнѣ постоянно будетъ готова осѣдланная лошадь и въ передней курьеръ, готовый скакать въ Польшу.