VIII.
Пытка.
Коконна отвели въ новую тюрьму; только здѣсь, когда замкнули за нимъ дверь, когда онъ очутился одинъ, неподдерживаемый уже борьбою съ судьями и гнѣвомъ противъ Рене,-- зашевелились въ немъ печальныя размышленія.
-- Кажется, сказалъ онъ: -- дѣло принимаетъ дурной оборотъ, и пора бы въ церковь. Не люблю я смертныхъ приговоровъ, а тутъ нѣтъ сомнѣнія -- насъ хотятъ приговорить къ смерти. Не люблю я смертныхъ приговоровъ, особенно среди четырехъ стѣнъ замка, въ присутствіи такихъ непріятныхъ физіономій, какія окружали меня сегодня. Намъ не шутя хотятъ спять головы. Гм! пора бы въ церковь.
За этими словами, произнесенными въ-полголоса, послѣдовало молчаніе; вдругъ это молчаніе было прервано глухимъ, мрачнымъ крикомъ, -- крикомъ, въ которомъ не было ничего человѣческаго. Этотъ стонъ какъ-будто проникъ сквозь толстую стѣну и зазвучалъ о желѣзо рѣшетки.
Коконна невольно вздрогнулъ,-- а онъ былъ человѣкъ храбрый; смѣлость походила въ немъ на инстинктъ хищнаго звѣря. Коконна остался неподвиженъ, услышавъ стонъ; онъ не вѣрилъ, чтобъ это были звуки человѣческаго голоса и почелъ ихъ за вой вѣтра между деревъ, или за одинъ изъ тысячи звуковъ, вылетающихъ изъ двухъ міровъ, между которыми вертится нашъ міръ. Раздался второй стонъ, еще болѣзненнѣе, пронзительнѣе перваго, и на этотъ разъ Коконна различилъ не только человѣческій вопль, но ему почудилось даже, что онъ узнаётъ голосъ ла-Моля.
При звукахъ этого голоса, Пьемонтецъ забылъ, что онъ замкнутъ за двумя дверьми, тремя рѣшетками, и стѣною въ двѣнадцать футовъ толщины; онъ всѣмъ тѣломъ бросился въ стѣну, какъ-будто намѣреваясь свалить ее и летѣть на помощь жертвы.
-- Кого-то душатъ! воскликнулъ онъ,-- но отвѣтомъ ему былъ ударъ стѣны, о существованіи которой онъ забылъ. Ушибенный, онъ опустился на каменную скамью.
-- Они убили его, шепталъ онъ: -- это низко; здѣсь защитить его невозможно... ни оружія, ничего!
Онъ щупалъ руками вокругъ себя.
-- А! вотъ желѣзное кольцо, воскликнулъ онъ:-- вырву его... и горе тому, кто подойдетъ ко мнѣ.
Коконна всталъ, схватился за кольцо, и рванулъ; кольцо зашаталось въ стѣнѣ такъ сильно, что при второмъ усиліи конечно было бы вырвано.
Но въ это время дверь съ шумомъ отворилась, и свѣтъ двухъ факеловъ разлился по комнатѣ.
-- Пожалуйте, сказалъ хриплый голосъ, разъ уже поразившій его такъ непріятно: -- пожалуйте; судъ васъ ждетъ.
-- Хорошо, сказалъ Коконна, выпуская изъ рукъ кольцо: -- меня ведутъ выслушать приговоръ, не такъ ли?
-- Такъ точно.
-- Слава Богу! Идемъ!
И онъ пошелъ за приказнымъ, который мѣрно шелъ впереди съ черною тростью въ рукѣ.
Не смотря на удовольствіе, высказанное Коконна въ первую минуту, онъ безпокойно оглядывался направо и налѣво, впередъ и назадъ.
-- Я не вижу моего почтеннаго сторожа, сказалъ онъ: -- признаюсь, мнѣ это очень-жаль.
Вошли въ залу; судей уже не было; Коконна увидѣлъ только генерал-прокурора, который не разъ вмѣшивался въ допросъ съ явнымъ пристрастіемъ и злостью.
Ему Катерина, на словахъ и на письмѣ, особенно поручила заняться этимъ процессомъ.
Завѣса въ залѣ была поднята; глубина залы терялась во мракѣ, но освѣщенныя части ея были такъ ужасны на видъ, что ноги подогнулись у Коконна, и онъ воскликнулъ:
-- О, Боже!
У Коконна не безъ причины вырвалось это восклицаніе.
Зрѣлище въ-самомъ-дѣлѣ было самое мрачное. Зала была закрыта въ-продолженіе допроса занавѣсомъ; теперь, когда этотъ занавѣсъ былъ поднятъ, она походила на преддверіе ада.
На первомъ планѣ стояли деревянные козлы съ веревками, блоками и прочими принадлежностями пытки. Дальше свѣтилась жаровня, разливая вокругъ себя красные лучи и рѣзко обозначая черный силуетъ людей, стоявшихъ между нею и Коконна. Человѣкъ, неподвижный какъ статуя, съ веревкою въ рукахъ, стоялъ прислонившись къ колоннѣ. Можно было подумать, что онъ столбъ, высѣченный изъ камня. На стѣнахъ, надъ скамьями изъ песчаника, висѣли между желѣзными кольцами цѣпи и клепки.
-- О! проговорилъ Коконна тихо:-- зала пытки готова и ждетъ только жертвы. Что это значитъ?
-- На колѣни, Маркъ-Аннибаль Коконна! произнесъ голосъ, заставившій его поднять голову.-- На колѣни! Выслушайте свой приговоръ.
Это было одно изъ тѣхъ приказаній, противъ которыхъ натура Анпибаля возставала инстинктивно.
Онъ и не думалъ повиноваться; но два человѣка такъ неожиданно и сильно давнули его въ плечи, что онъ упалъ на колѣни.
Голосъ продолжалъ:
"Приговоръ суда въ Венсенскомъ-Замкѣ, противъ Марка-Анпибаля де-Коконна, обвиненнаго и уличеннаго въ оскорбленіи королевскаго величества, въ покушеніи отравленія, въ заклинаніяхъ и чарахъ противъ особы короля, въ заговорѣ противъ блага государства, равно и въ томъ, что онъ увлекъ принца крови къ возстанію пагубными совѣтами."
При каждомъ изъ этихъ обвиненіи, Коконна качалъ головою.
Судья продолжалъ:
"Въ-слѣдствіе всего вышесказаннаго, Маркъ-Апнибаль де-Коконна будетъ отведенъ изъ тюрьмы на Гревскую-Площадь, гдѣ ему будетъ отсѣчена голова; имѣнія его будутъ конфискованы, парки срублены на шесть футовъ отъ земли, замки разрушены, и выставленъ столбъ съ мѣдною доскою, на которой будетъ обозначено преступленіе его и казнь."
-- Что касается до головы, сказалъ Коконна: -- вѣрю, что ее отрубятъ, потому-что она во Франціи. Но что до моихъ лѣсовъ и замковъ, я смѣюсь надъ всѣми пилами и ломами вашего государства.
-- Молчите! произнесъ судья, и продолжалъ:
"Кромѣ того, оный Коконна..."
-- Какъ? И послѣ казни еще что-нибудь? О, это ужь черезъ-чуръ строго.
-- Нѣтъ, сказалъ судья:-- не послѣ, а прежде...
И онъ продолжалъ:
"Кромѣ того, оный Коконна, предъ исполненіемъ приговора, будетъ подвергнутъ пыткѣ десяти клиньевъ."
Коконна бросилъ на судью убійственный взглядъ.
-- Зачѣмъ же? воскликнулъ онъ, не находя другихъ словъ для выраженія тысячи мыслей, возникшихъ у него въ головѣ.
Эта пытка уничтожала всѣ надежды Коконна. Его поведутъ въ церковь послѣ пытки, а отъ этой пытки нерѣдко умираютъ,-- умираютъ тѣмъ вѣрнѣе, чѣмъ мужественнѣе и сильнѣе мученикъ, потому-что пока онъ не признается, пытка продолжается и увеличивается.
Судья не отвѣчалъ Коконна; окончаніе приговора отвѣчало за него. Онъ дочиталъ его:
"Чтобъ вынудить у него имена сообщниковъ и подробности заговора."
-- Mordi! воскликнулъ Коконна.-- Вотъ что называется ппзостью! Нѣтъ, хуже, -- подлостью!
Судья, привыкшій къ гнѣву жертвъ,-- гнѣву, который страданія превращаютъ въ слезы, отвѣчалъ только жестомъ.
Коконна схватили за руки и за ноги, повалили и положили на скамью; все это сдѣлалось такъ проворно, что онъ не успѣлъ даже разсмотрѣть, кто схватилъ его.
-- Мерзавцы! кричалъ Коконна, тряхнувъ станомъ такъ сильно, что палачи невольно отступили.-- Негодяи! Пытайте меня, мучьте, разорвите на части,-- вы ничего не узнаете, клянусь вамъ! Вы думаете, что кусокъ желѣза или дерева можетъ заставить говорить дворянина? Лжете!
-- Приготовьтесь писать, г. секретарь, сказалъ судья.
-- Да, приготовься! заревѣлъ Коконна: -- и если ты запишешь все, что я скажу вамъ, подлые палачи,-- тебѣ будетъ что писать. Пиши! Пиши!
-- Хотите вы сдѣлать признанія? спросилъ судья тѣмъ же безстрастнымъ голосомъ,
-- Ни слова. Убирайтесь къ чорту!
-- Вы подумаете; покамѣстъ приготовятъ все нужное. Надѣть на него колодки!
При этихъ словахъ, человѣкъ, неподвижно стоявшій съ веревками въ рукахъ, отдѣлился отъ колонны и медленно подошелъ къ Коконна, который встрѣтилъ его гримасою.
Это былъ Кабошъ, палачъ парижскаго округа.
Болѣзненное изумленіе выразилось въ чертахъ Коконна.-- Вмѣсто того, чтобъ кричать и шумѣть, онъ сдѣлался неподвиженъ и не могъ свести глазъ съ лица забытаго пріятеля, явившагося передъ нимъ въ такую минуту.
Кабошъ, съ совершенно-спокойнымъ лицомъ, какъ-будто отъ-рода не видѣлъ Коконна, приладилъ къ его ногамъ доски, двѣ между ногъ и двѣ снаружи; потомъ онъ спуталъ ихъ бывшею у него въ рукахъ веревкою.
Этотъ приборъ назывался "сапожки".
При обыкновенной пыткѣ, между досокъ вбивали шесть клиньевъ; доски раздавались и давили ноги.
При необыкновенной, вбивали десять клиньевъ, и тогда доски не только раздавливали мускулы, но и ломали кости.
Окончивъ предварительныя распоряженія, Кабошъ поставилъ между досокъ клинъ; потомъ, взявъ молотокъ и стоя на одномъ колѣнѣ, посмотрѣлъ на судью.
-- Хотите вы говорить? спросилъ судья.
-- Нѣтъ! рѣшительно отвѣчалъ Коконна, хотя и чувствовалъ, что волосы у него встаютъ дыбомъ и потъ выступаетъ на лбу.
-- Въ такомъ случаѣ -- начинай, сказалъ судья. Первый клинъ! Кабошъ занесъ руку съ тяжелымъ молотомъ, и страшно ударилъ въ клинъ, глухо зазвучавшій.
Станокъ пошатнулся.
Коконна даже не поморщился при этомъ первомъ ударѣ, отъ котораго самые упорные стонали.
На лицѣ его выразилось даже необыкновенное удивленіе. Онъ странно посмотрѣлъ на Кабоша, который, поднявъ руку, опять оборотился лицомъ къ судьѣ и готовъ былъ повторить ударъ.
-- Съ какимъ намѣреніемъ скрывались вы въ лѣсу? спросилъ судья.
-- Отдохнуть въ тѣни, отвѣчалъ Коконна.
-- Продолжайте, сказалъ судья.
Кабошъ повторилъ ударъ.
Но Коконна и при этомъ ударѣ даже не мигнулъ и продолжалъ смотрѣть на палача съ тѣмъ же выраженіемъ.
Судья нахмурилъ брови.
-- Несговорчивъ, проворчалъ онъ.-- Клинъ вошелъ совсѣмъ?
Кабошъ наклонился, какъ-будто затѣмъ, чтобъ лучше разсмотрѣть, и шепнулъ Коконна:
-- Да кричите же, несчастный!
Потомъ, вставъ, отвѣчалъ судьѣ:
-- Вошелъ.
-- Второй клинъ! равнодушно произнесъ судья.
Четыре слова Кабоша объяснили Коконна все. Достойный палачъ оказывалъ своему другу величайшую услугу, какую только можетъ оказать палачъ дворянину.
Онъ избавлялъ его не только отъ страданія, но и отъ стыда признаній; клинья были изъ эластической кожи, сверху только выложенной деревомъ. Кромѣ того, это давало Коконна возможность съ свѣжими силами взойдти на эшафотъ.
-- Благородный Кабошъ, подумалъ Коконна: -- будь спокоенъ. Бей, я буду кричать, если ты этого требуешь; если я не угожу тебѣ крикомъ, такъ тебѣ трудно угодить.
Кабошъ, между-тѣмъ, вставилъ между досокъ другой еще большій клинъ.
-- Бей! сказалъ судья.
Кабошъ ударилъ, какъ-будто хотѣлъ однимъ ударомъ разрушить Венсенскій-Замокъ.
-- О! ай! ой! закричалъ Коконна на разные голоса. Тысяча громовъ, вы изломаете мнѣ кости! Осторожнѣе!
-- А-га! сказалъ судья улыбаясь.-- Второй донимаетъ. А мнѣ ужь было странно.
Коконна вздохнулъ, какъ кузнечный мѣхъ.
-- Итакъ, что вы дѣлали въ лѣсу? спросилъ судья.
-- Mordi! Я уже сказалъ вамъ: отдыхалъ въ тѣни.
-- Продолжай, сказалъ судья палачу.
-- Признавайтесь, шепнулъ Кабошъ.
-- Въ чемъ?
-- Въ чемъ хотите, только признавайтесь.
Онъ ударилъ второй разъ не хуже перваго.
Коконна чуть не охрипъ отъ крика.
-- Что вамъ угодно знать? спросилъ онъ.-- По чьему приказанію я былъ въ лѣсу?
-- Да.
-- По приказанію герцога д'Алансона.
-- Пишите, сказалъ судья.
-- Если я совершилъ преступленіе, разставляя сѣти королю наваррскому, продолжалъ Коконна:-- я былъ только исполнителемъ, я повиновался моему начальнику.
Писецъ принялся писать.
-- А! ты донесъ за меня, ворчалъ Коконна: -- постой же!
Онъ разсказалъ, какъ герцогъ посѣщалъ короля наваррскаго, разсказалъ свиданія его съ де-Муи, исторію вишневаго плаща, -- все это пополамъ съ криками и стонами, потому-что удары молота повторялись отъ времени до времени.
Наконецъ, онъ разсказалъ столько правдоподобнаго, неопровержимаго, ужаснаго противъ д'Алансона, -- такъ ловко притворился, что боль вынудила у него признанія, морщился и стоналъ такъ естественно, что самому судьѣ стало досадно, что онъ долженъ записывать такія вещи о французскомъ принцѣ.
-- Вотъ человѣкъ, которому не для чего повторять вопросъ два раза, подумалъ Кабошъ.-- Задастъ же онъ писцу работы! Что жь, еслибъ клинья были не кожаные, а деревянные?
Коконна избавили отъ десятаго клина; но и девяти было довольно, чтобъ превратить ноги его въ кашу.
Судья замѣтилъ Коконна, что щадитъ его во вниманіе къ его откровенности, и вышелъ.
Коконна остался наединѣ съ Кабошемъ.
-- Ну что? каково поживаете? спросилъ Кабошъ.
-- А! любезный Кабошъ! Я останусь тебѣ благодаренъ за эту услугу на всю жизнь.
-- Вы правы; еслибъ узнали, какую услугу я оказалъ вамъ, мнѣ пришлось бы занять ваше мѣсто на этомъ станкѣ, и меня бы не пощадили, какъ я пощадилъ васъ.
-- Какъ пришла тебѣ въ голову счастливая мысль...
-- Какъ? отвѣчалъ Кабошъ, обертывая ноги Коконна въ окровавленное полотно: -- я зналъ, что вы взяты подъ стражу и судитесь; зналъ, что королева Катерина хочетъ вашей смерти; я догадался, что васъ будутъ пытать и взялъ свои предосторожности.
-- Рискуя чѣмъ?
-- Вы единственный дворянинъ, который подалъ мнѣ руку, сказалъ Кабошъ:-- у меня есть и память и сердце, хоть я и палачъ, а можетъ-быть именно потому и есть, что я палачъ. Увидите, какъ ловко исполню я завтра свое дѣло.,
-- Завтра?!
-- Конечно, завтра.
-- Какое дѣло?
Кабошъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на Коконна.
-- Какъ какое дѣло? А развѣ вы забыли приговоръ?
-- Да,-- правда; я забылъ.
Коконна не забылъ его, но вовсе о немъ не думалъ.
Онъ думалъ о церкви, о кинжалѣ, спрятанномъ подъ покрываломъ, о Анріэттѣ и королевѣ, о боковой двери въ ризницѣ и двухъ лошадяхъ на опушкѣ лѣса; онъ думалъ о свободѣ, о скачкѣ на вольномъ воздухѣ, о безопасности за границей Франціи.
-- Теперь, сказалъ Кабошъ,-- васъ надо половче переложить съ станка на носилки. Не забывайте, что для всѣхъ въ мірѣ, даже для моихъ помощниковъ, ноги у васъ разбиты, и что при каждомъ движеніи вы должны вскрикивать.
-- Ой! закричалъ Коконна, видя, что несутъ носилки.
-- Ободритесь, сказалъ Каботъ:-- если вы уже теперь кричите, что жь будетъ потомъ?
-- Любезный Кабошъ, сказалъ Коконна: -- нельзя ли, чтобъ ваши помощники меня не трогали; -- у нихъ, можетъ-быть, рука не такъ легка.
-- Поставьте носилки возлѣ станка, сказалъ Кабошъ.
Служители исполнили его приказаніе. Кабошъ взялъ на руки Коконна, какъ ребенка,.и положилъ его на носилки; но, не смотря на все это, Коконна ужасно ревѣлъ.
Сторожъ явился съ фонаремъ.
-- Въ церковь, сказалъ онъ.
Коконна еще разъ пожалъ руку Кабоша, и носильщики тронулись.