X.
Маргерита.
Въ-продолженіи этого разговора, ла-Моль и Коконна стояли на часахъ; ла-Моль былъ немного-грустенъ, Коконна безпокоенъ.
Ла-Моль имѣлъ время одуматься, и Коконна не мало помогъ ему въ этомъ.
-- Что ты объ этомъ думаешь? спросилъ ла-Моль Коконна.
-- Я думаю, отвѣчалъ Пьемонтецъ, что тутъ не безъ придворной интриги.
-- И ты готовъ, при случаѣ, съиграть въ ней роль?
-- Выслушай меня со вниманіемъ, отвѣчалъ Коконна:-- и воспользуйся моими словами. Во всей этой королевской путаницѣ -- мы только тѣни: гдѣ король наваррскій потеряетъ клочокъ отъ своего пера, или д'Алансонъ кусокъ плаща, тамъ мы утратимъ жизнь. Дурачься изъ любви, но ради политики -- не совѣтую.
Это былъ мудрый совѣтъ. Ла-Моль выслушалъ его съ грустнымъ видомъ человѣка, который чувствуетъ, что колеблется между благоразуміемъ и дурачествомъ, и сдѣлаетъ глупость.
-- Но я люблю королеву, Аннибалъ; и, къ-счастью или неучастью, люблю ее всею душою. Ты скажешь: глупость! Положимъ, такъ; я сумасшедшій. Но ты, мудрецъ, не долженъ страдать ради моихъ глупостей и раздѣлять мое несчастіе. Ступай къ герцогу и не вдавайся въ опасности.
Коконна подумалъ съ минуту; потомъ поднялъ голову и отвѣчалъ:
-- Ты совершенно-правъ; ты влюбленъ, поступай же какъ влюбленный. Я честолюбивъ, и по-моему жизнь дороже женской улыбки. Я не стану рисковать жизнью безъ условій. Старайся и ты, бѣдный Медоръ, сдѣлать условія.
Коконна пожалъ руку ла-Молю и ушелъ.
Минуты черезъ двѣ, дверь отворилась, и Маргерита, осторожно выглянувъ, взяла ла-Моля за руку и, не говоря ни слова, увела его въ глубину своей комнаты. Она сама тщательно заперла всѣ двери, и ла-Моль могъ догадаться, что разговоръ будетъ важный.
Возвратившись въ комнату, она остановилась, сѣла на стулъ изъ чернаго дерева и взяла ла-Моля за руки.
-- Теперь мы одни; сказала она:-- поговоримъ же серьёзно.
-- Серьёзно? спросилъ ла-Моль.
-- Или отъ души... это лучше, можетъ-быть? Въ задушевномъ разговорѣ могутъ заключаться важныя вещи, особенно въ разговорѣ королевы.
-- Поговоримте же... объ этихъ важныхъ вещахъ. Только съ условіемъ, чтобъ ваше величество не сердились за глупости, которыя я скажу.
-- Я буду сердиться только за одно, ла-Моль: если вы вздумаете называть меня ваше величество. Для васъ, другъ мой, я просто Маргерита.
-- Да, Маргерита!.. сказалъ молодой человѣкъ, пожирая ее глазами.
-- Вотъ это такъ, отвѣчала она:-- итакъ, вы ревнивы?
-- До безумія.
-- Вотъ еще!
-- Говорю вамъ, до безумія.
-- Къ кому же вы ревнивы?
-- Ко всѣмъ.
-- Однакожь?
-- Во-первыхъ, къ королю.
-- Я думала, что на этотъ счетъ вы можете быть спокойны: вы сами видѣли и слышали.
-- И къ де-Муи, котораго видѣлъ сегодня по-утру въ первый разъ, и который ввечеру уже такъ близокъ къ вамъ.
-- Де-Муи?
-- Да.
-- Отъ-чего же вы подозрѣваете де-Муи?
-- Послушайте: я узналъ его по росту, по цвѣту волосъ, по естественному чувству ненависти. Онъ былъ сегодня поутру у д'Алансона.
-- Какое же отношеніе имѣетъ это ко мнѣ?
-- Не знаю; но во всякомъ случаѣ будьте откровенны. Такай любовь, какъ моя, имѣетъ по-крайней-мѣрѣ право на откровенность, за недостаткомъ другаго чувства. Я у вашихъ ногъ. Если то, что вы чувствовали ко мнѣ, только мимолетный капризъ сердца, я возвращаю вамъ ваше слово, ваши обѣщанія; поблагодарю герцога д'Алансона за его ласки и откажусь отъ его службы. Я полечу въ ла-Рош е лль на встрѣчу смерти, если любовь не уничтожитъ меня на полудоротѣ.
Маргерита съ улыбкою выслушала эти страстныя слова, и, задумчиво склонивъ голову на руку, сказала:
-- Вы любите меня?
-- Больше жизни, больше вѣчнаго спасенія! Но вы, вы -- не любите меня...
-- Безумецъ! проговорила она.
-- Да! воскликнулъ ла-Моль, все еще у ногъ ея:-- я говорю вамъ, что я безумный.
-- Итакъ, для васъ важнѣе всего -- любовь?
-- Единственная цѣль моей жизни.
-- Пусть такъ! Остальное будетъ дѣломъ постороннимъ. Итакъ, вы меня любите; вы хотите остаться со мною?
-- Я только объ одномъ молю Бога; чтобъ Онъ не разлучалъ меня съ вами.
-- Мы не разстанемся; вы мнѣ нужны, ла-Моль.
-- Я вамъ нуженъ? Солнцу нуженъ свѣтящійся червякъ?
-- Если я скажу вамъ, что люблю васъ, будете ли вы вполнѣ мнѣ преданы?
-- Да развѣ я вамъ не преданъ уже всею душою?
-- Да, но вы еще сомнѣваетесь...
-- Я виноватъ, я неблагодарный, я безумецъ,-- вы сами сознались въ этомъ. Но зачѣмъ былъ у васъ сегодня вечеромъ де-Муи? Зачѣмъ видѣлъ я его поутру у я Алансона? Къ-чему этотъ вишневый плащъ, бѣлое перо, это подражаніе моей походкѣ?
-- Несчастный! Вы говорите, что ревнуете, и не догадались, въ чемъ дѣло! Знаете ли, ла-Моль, что герцогъ собственноручно закололъ бы васъ завтра же, еслибъ зналъ, что вы теперь здѣсь, у ногъ моихъ, и что я, вмѣсто того, чтобъ прогнать васъ, говорю вамъ: останьтесь, ла-Моль; я люблю васъ. Слышите ли: я люблю васъ!.. Повторяю вамъ: онъ васъ закололъ бы!
-- Великій Боже! воскликнулъ ла-Моль, съ ужасомъ глядя на Маргериту.-- Возможно ли?
-- Въ наше время и при этомъ дворѣ все возможно, другъ мой. Одно слово: де-Муи, одѣтый въ вашъ плащъ, и въ вашей шляпѣ, приходилъ въ Лувръ не ко мнѣ. Онъ приходилъ къ д'Алансону. Я не знала объ этомъ, приняла его за васъ, привела сюда и заговорила съ нимъ, думая, что это вы. Онъ узналъ нашу тайну, ла-Моль; стало-быть, его надо приласкать.
-- По-моему, лучше убить его, сказалъ ла-Моль:-- это короче и вѣрнѣе.
-- А по-моему пусть лучше останется онъ живъ. Узнайте все, ла-Моль. Жизнь его для насъ не только полезна, но и необходима. Выслушайте меня, и когда будете отвѣчать, обдумайте каждое свое слово. Любите ли вы меня до такой степени, что порадуетесь, если я дѣйствительно сдѣлаюсь королевой, то-есть, государыней настоящаго королевства?
-- Я люблю васъ столько, что желаю всего, что вы желаете, еслибъ даже исполненіе этого желанія было несчастіемъ всей моей жизни.
-- Хотите ли вы помочь мнѣ осуществить это желаніе? Васъ оно сдѣлаетъ еще счастливѣе.
-- Я лишусь васъ, сказалъ ла-Моль, закрывая лицо руками.
-- Нѣтъ, напротивъ; изъ перваго слуги моего вы сдѣлаетесь первымъ подданнымъ. Вотъ все.
-- О! прочь разсчеты... прочь честолюбіе... не унижайте чувства, которое я къ вамъ питаю. Преданность, одна преданность!
-- Благородная душа! сказала Маргерита.-- Я принимаю твою преданность и съумѣю оцѣнить ее.
Она протянула ему руки, и ла-Моль сжалъ ихъ въ своихъ рукахъ.
-- Теперь я начинаю понимать этотъ таинственный планъ, сказалъ ла-Моль:-- о которомъ гугеноты поговаривали еще до варѳоломеевской ночи. Для исполненія его я былъ вызванъ въ Парижъ, такъ же, какъ и многіе другіе, болѣе-достойные меня. Вы желаете, чтобъ воображаемое наваррское королевство сдѣлалось дѣйствительнымъ: король наваррскій настаиваетъ на этомъ. Де-Муи съ вами въ заговорѣ, не такъ ли? Но какую же роль играетъ тутъ герцогъ д'Алансонъ? Гдѣ тутъ для него престолъ? Я не вижу. Или герцогъ такъ сильно... къ вамъ привязанъ, что помогаетъ вамъ даромъ, не требуя ничего въ вознагражденіе опасности, которой подвергается?
-- Герцогъ, другъ мой, вступилъ въ заговоръ собственно для самого-себя. Пусть заблуждается: его жизнь отвѣчаетъ за нашу.
-- Но я у него въ службѣ, какъ могу я измѣнить ему?
-- Измѣнить? Въ чемъ же? Что онъ вамъ довѣрилъ? Не онъ ли измѣнилъ вамъ, давъ де-Муи вашъ плащъ и шляпу, какъ средства добраться до него? Вы у него въ службѣ? говорите вы. Но развѣ вы не были еще прежде моимъ? Доказалъ ли онъ вамъ дружбу свою такъ сильно, какъ я доказала любовь мою?
Ла-Моль всталъ, блѣдный и какъ пораженный громомъ.
-- Коконна говорилъ правду, подумалъ онъ.-- Интрига опутываетъ меня. Она меня задушитъ.
-- Что жь вы скажете? спросила Маргерита.
-- Вотъ мой отвѣтъ: говорятъ, -- я слышалъ это еще на другомъ концѣ Франціи, когда ваше славное имя, молва о красотѣ вашей коснулись моего сердца, какъ желаніе чего-то неизвѣстнаго, -- говорятъ, что вы иногда любили, и что любовь ваша всегда была пагубна для предмета любви, такъ-что всѣхъ ихъ похитила смерть. Завидуя, конечно, ихъ счастію...
... Не прерывайте меня, Маргерита! Говорятъ также, что вы храните сердца этихъ вѣрныхъ друзей въ золотыхъ ящикахъ; что иногда вы дарите эти грустные останки воспоминаніемъ и любящимъ взглядомъ. Вы вздыхаете, глаза ваши помутились, -- это правда. Пусть же я буду самый любимый, самый счастливый изъ всѣхъ любимцевъ. Вы пронзили сердца другихъ и храните ихъ; меня вы удостоиваете большей чести,-- вы играете моею головою... Поклянитесь же мнѣ передъ образомъ Бога, спасшаго мнѣ жизнь, поклянитесь, Маргерита, что если я умру за васъ (предчувствіе говоритъ мнѣ это), вы сохраните мою голову, отдѣленную сѣкирой палача, и будете иногда дарить ее взглядомъ. Поклянитесь, Маргерита, и обѣщаніе такой награды сдѣлаетъ меня нѣмымъ, измѣнникомъ, негодяемъ, всѣмъ, что будетъ нужно, -- но совершенно-преданнымъ, каковъ долженъ быть вашъ любимецъ и соумышленникъ.
-- Что за мрачное безумство!
-- Поклянитесь...
-- Поклясться?
-- Да; на этомъ серебряномъ крестъ. Клянитесь!
-- Хорошо. Если твое мрачное предчувствіе, чего Боже сохрани! исполнится, клянусь тебѣ этимъ крестомъ, что ты не разстанешься со мною, пока я жива. И, если я буду въ состояніи спасти тебя отъ опасности, въ которую ты бросаешься для меня, для меня одной, -- я это знаю, -- по-краиней-мѣръ, я обѣщаю утѣшить бѣдную душу свою исполненіемъ твоего желанія.
-- Еще одно слово, Маргерита. Теперь я могу умереть, -- я обезпеченъ на-счетъ смерти; но могу и остаться въ живыхъ; планъ нашъ можетъ удаться. Король наваррскій можетъ сдѣлаться королемъ, вы королевой,-- и тогда король возьметъ васъ съ собою. Обѣтъ, данный вами быть чуждыми другъ другу, рушится -- и тогда я сдѣлаюсь для васъ чуждъ. Милая Маргерита, вы успокоили меня на-счетъ смерти,-- успокойте же и на-счетъ жизни!
-- Не бойся ничего, сказала Гуіаргерита, снова протягивая руку къ кресту:-- если я уѣду, ты послѣдуешь за мною; а если король не захочетъ взять тебя -- я останусь.
-- Но вы не посмѣете противиться ему?
-- Ты не знаешь Генриха, милый Ясентъ, сказала Маргерита: -- Генрихъ думаетъ теперь только объ одномъ: какъ бы сдѣлаться королемъ, и за это онъ готовъ пожертвовать всѣмъ, чѣмъ только владѣетъ, а тѣмъ болѣе тѣмъ, чѣмъ не владѣетъ... Прощай.
Съ этого вечера, ла-Моль былъ уже не простымъ любимцемъ, и могъ заносить голову, которой, живой или мертвой, была обѣщана такая прекрасная будущность.
Однакожь, чело его иногда склонялось, щеки блѣднѣли, и мрачное раздумье виднѣлось на бровяхъ человѣка, прежде столь веселаго, теперь столь счастливаго!