XI.
Десница Божія.
Генрихъ, уходя отъ г-жи де-Совъ, сказалъ ей:
-- Ложитесь въ постель, Шарлотта.-- Притворитесь, будто вы очень-нездоровы, и не принимайте къ себѣ завтра никого, подъ какимъ бы предлогомъ кто ни явился.
Шарлотта послушалась, не стараясь объяснить себѣ причину этого наставленія. Она уже начала привыкать къ странностямъ Генриха.
Кромѣ того, она знала, что сердце Генриха заключаетъ въ себѣ тайны, которыхъ онъ никому не открываетъ; что въ умѣ его таятся планы, о которыхъ онъ боится проговориться и во снѣ. Она повиновалась всѣмъ его прихотямъ, будучи увѣрена, что самыя странныя требованія его имѣютъ какую-нибудь цѣль.
И такъ, она уже съ вечера начала жаловаться Даріолѣ на тяжесть въ головѣ и потемнѣніе въ глазахъ. Эти припадки назначилъ Генрихъ.
На другой день, она притворилась, что хочетъ встать, но едва только спустила съ кровати ногу, какъ почувствовала необыкновенную слабость и легла опять.
Эта болѣзнь, о которой Генрихъ разсказалъ уже д'Алансону, была первою новостью, сообщенною Катеринѣ, когда она очень-спокойно спросила, почему г-жи де-Совъ нѣтъ при ея туалетѣ?
-- Она больна, отвѣчала принцесса де-Лоррень, бывшая подлѣ королевы.
-- Больна? повторила Катерина, и ни одинъ мускулъ на лицѣ ея не высказалъ, какъ интересуетъ ее это извѣстіе.-- Что за лѣнивица]
-- Нѣтъ, ваше величество, продолжала принцесса.-- Она жалуется на сильную головную боль и такъ слаба, что не можетъ стать на ноги.
Катерина ничего не отвѣчала, но, чтобъ лучше скрыть свою радость, отворотилась къ окну. Она увидѣла Генриха, шедшаго по двору, послѣ разговора съ де-Муи; она встала, чтобъ видѣть его лучше и, тревожимая совѣстью, которая всегда шевелится въ сердцѣ, какъ бы ни свыклось оно съ преступленіемъ, спросила у своего капитана:
-- Не правда ли, что онъ сегодня блѣднѣе обыкновеннаго?
Ничуть не бывало; Генрихъ былъ неспокоенъ душою, но здоровъ какъ-нельзя-лучніе.
Мало-по-малу, всѣ бывшіе при туалетѣ королевы разошлись, исключая трехъ или четырехъ самыхъ приближенныхъ. Катерина, въ нетерпѣніи, отпустила и ихъ, сказавъ, что хочетъ остаться одна.
Когда всѣ до одного удалились, она замкнула дверь, подошла къ потайному шкафу, вдѣланному въ стѣну, подавила пружину и достала книгу, которой истертые листы доказывали, что она часто была въ употребленіи.
Она положила книгу на столъ, раскрыла и склонила голову на руку.
-- Такъ и есть! проговорила она, читая: головная боль, всеобщая слабость, боль въ глазахъ, опухоль неба. До-сихъ-поръ говорили еще только о слабости и головной боли... другіе припадки не замедлятъ.
Она продолжала:
-- П отомъ воспаленіе переходитъ въ горло, въ желудокъ; сердце начинаетъ горѣть, и мозгъ наконецъ какъ-будто лопается.
Она повторила тихонько прочитанное, потомъ продолжала вполголоса:
-- На лихорадку шесть часовъ; на общее воспаленіе двѣнадцать; на гангрену двѣнадцать; на агонію шесть; всего тридцать-шесть часовъ.
-- Теперь положимъ, что всасываніе совершится нѣсколько медленно, -- вмѣсто тридцати-шести часовъ будетъ сорокъ, даже сорокъ-восемь; да! сорока-восьми часовъ довольно! Но какъ онъ еще на ногахъ, Генрихъ? Онъ крѣпкаго сложенія; можетъ-быть, онъ выпилъ воды, поцаловавъ ее, и отеръ губы?..
Катерина съ нетерпѣніемъ дожидалась обѣда. Генрихъ ежедневно обѣдалъ за столомъ короля. Онъ явился и сегодня, жаловался на тяжесть въ головѣ, ничего не ѣлъ, и ушелъ тотчасъ послѣ обѣда, говоря, что не спалъ половину ночи и очень усталъ.
Катерина замѣтила невѣрную поступь Генриха и велѣла слѣдить за нимъ. Ей доложили, что онъ пошелъ къ г-жѣ де-Совъ.
-- Онъ пошелъ навстрѣчу смерти, подумала она:-- отъ которой ускользнулъ-было случайно.
Король наваррскій дѣйствительно пошелъ къ г-жѣ де-Совъ, но только затѣмъ, чтобъ попросить ее продолжать свою роль.
На другой день, онъ цѣлое утро пробылъ у себя и не явился къ обѣду. Г-жѣ де-Совъ, какъ говорили, становилось все хуже и хуже, и вѣсть о болѣзни Генриха, разглашенная самою Катериною, пронеслась въ Луврѣ какъ предчувствіе, котораго никто не могъ себѣ объяснить.
Катерина торжествовала: она еще наканунѣ утромъ услала Паре подать помощь одному изъ ея служителей, который заболѣлъ въ Сен-Жерменѣ. Къ Генриху и г-жѣ де-Совъ должно было пригласить кого-нибудь изъ ея приверженцевъ; онъ скажетъ то, что она ему прикажетъ. Еслибъ даже, противъ всякаго ожиданія, въ дѣло замѣшался какой-нибудь другой докторъ, и еслибъ вѣсть объ отравѣ встревожила дворъ, при которомъ уже не разъ разглашались подобныя вѣсти, она много разсчитывала на то, что при дворѣ поговаривали о ревности Маргериты. Читатель припомнитъ, что Катерина на всякій случай громко разсуждала объ этой ревности, выказывавшейся при многихъ случаяхъ, и между-прочимъ во время прогулки на кладбище къ чудесному боярышнику, когда она, въ присутствіи многочисленнагособранія, сказала своей дочери:
-- Ты ужасно ревнива, Маргерита!
И такъ, она съ минуты на минуту ждала, что отворится дверь, и какой-нибудь слуга вбѣжитъ блѣдный и воскликнетъ:
-- Ваше величество! король наваррскій умираетъ, и г-жа де-Совъ скончалась!
Пробило четыре часа вечера. Катерина раздавала въ своемъ птичникѣ крошки бисквитовъ рѣдкимъ птицамъ, которыхъ кормила собственноручно. Лицо ея было спокойно, или, лучше сказать, мрачно, какъ всегда, но сердце сильно билось при малѣйшемъ шумѣ.
Вдругъ дверь отворилась.
-- Ваше величество, сказалъ дежурный капитанъ: -- король наваррскій...
-- Болѣнъ? быстро прервала его Катерина.
-- Нѣтъ, слава Богу! его величество, кажется, совершенно-здоровъ.
-- Такъ что жь?
-- Онъ пришелъ къ вамъ.
-- Что ему нужно?
-- Онъ принесъ вамъ какую-то рѣдкую обезьяну.
Въ это время, вошелъ Генрихъ; въ рукахъ у него была корзина, а въ корзинѣ сидѣла маленькая обезьяна.
Генрихъ улыбался и, кажется, исключительно былъ занятъ животнымъ; впрочемъ, онъ успѣлъ быстро окинуть взоромъ Катерину и все ее окружавшее. Одного взгляда было довольно для его зоркаго глаза. Катерина была очень-блѣдна и сдѣлалась еще блѣднѣе, когда замѣтила, что на щекахъ Генриха играетъ здоровый румянецъ.
Королева-мать была поражена. Она машинально приняла подарокъ Генриха, смутилась, сказала что-то на счетъ свѣжести его лица и прибавила:
-- Мнѣ тѣмъ пріятнѣе видѣть васъ здоровымъ, что я слышала, будто вы заболѣли; да, кажется, вы сами жаловались при мнѣ на нездоровье. Теперь я понимаю, продолжала она, стараясь улыбнуться:-- это былъ только предлогъ вырваться на свободу.
-- Я дѣйствительно былъ очень-болѣнъ, сказалъ Генрихъ:-- но мнѣ помогло лекарство, очень-употребительное у насъ въ горахъ; мнѣ сообщила его покойная матушка.
-- Вы дадите мнѣ рецептъ, не правда ли? сказала Катерина, на этотъ разъ улыбаясь непритворно, но съ худо-скрытою ироніею.
-- Какое-нибудь противоядіе, думала она:-- посмотримъ... или нѣтъ: видя, что де-Совъ заболѣла, онъ вѣрно началъ подозрѣвать. Право, подумаешь, что этого человѣка хранитъ десница Божія!
Катерина съ нетерпѣніемъ дожидалась ночи. Г-жа де-Совъ не являлась. За игрою, Катерина освѣдомилась о ней; ей сказали, что ей все хуже. Въ-продолженіи цѣлаго вечера, она была въ безпокойствѣ, и всѣ со страхомъ спрашивали другъ друга, что за мысли могли бы тревожить это обыкновенно-неподвижное лицо.
Всѣ удалились. Катерина раздѣлась и легла; когда всѣ въ Луврѣ улеглись, она встала, надѣла длинный черный шлафрокъ, взяла лампу, отъискала ключъ отъ комнаты г-жи де-Совъ, и пошла къ ней.
Предвидѣлъ ли Генрихъ это посѣщеніе? Былъ ли онъ занятъ у себя? Былъ ли гдѣ-нибудь спрятанъ? Неизвѣстно; только Шарлотта была одна.
Катерина осторожно отомкнула дверь, прошла черезъ переднюю, вошла въ салонъ, поставила на столъ лампу, потому-что въ комнатѣ больной горѣлъ ночникъ, и какъ тѣнь скользнула въ спальню.
Даріола спала возлѣ своей госпожи въ широкихъ креслахъ.
Кровать совершенно была закрыта пологомъ.
Дыханіе молодой женщины было такъ легко, что съ минуту Катерина думала, что она вовсе не дышитъ.
Наконецъ, она услышала легкій вздохъ; съ злобною радостью раздвинула она занавѣсъ, чтобъ лично удостовѣриться въ дѣйствіи страшнаго яда; она дрожала, ожидая увидѣть синеватую блѣдность или румянецъ смертельной лихорадки на лицъ умирающей; но, вмѣсто того, увидѣла, что г-жа де-Совъ спитъ очень-спокойно; глаза ея были тихо закрыты бѣлыми вѣками, розовыя губы полураскрыты, голова покоилась на изящно-округленной рукѣ; улыбка играла на устахъ ея: ей, конечно, снилось что-нибудь пріятное.
Катерина невольно вскрикнула отъ удивленія, и разбудила наминуту Даріолу.
Королева спряталась за пологъ кровати.
Даріола открыла глаза, отягченные сномъ. Не отъискивая даже причины своего пробужденія, она снова опустила вѣки и заснула.
Тогда Катерина вышла изъ-за занавѣса и, осмотрѣвъ другія части комнаты, замѣтила на столѣ бутылку испанскаго вина, плоды, пастетъ и два стакана. Ясно, что Генрихъ ужиналъ здѣсь и былъ совершенно-здоровъ.
Катерина подошла къ туалету и взяла серебряную коробочку, въ которой еще оставалось двѣ трети мази. Это была та самая коробочка, или по-крайней-мѣрѣ совершенно-схожая съ той, которую она ей послала. Она взяла на кончикъ золотой иглы кусочекъ мази величиною съ горошину, возвратилась къ себѣ и поподчивала этимъ обезьяну, которую принесъ ей Генрихъ. Животное жадно проглотило мазь и, свернувшись въ корзинкѣ, заснуло. Катерина подождала съ четверть часа.
-- Отъ половинной дозы собака моя Брюно издохла въ одну минуту, сказала она.-- Меня обманули... Ужь не Рене ли? Рене! Это невозможно. Такъ Генрихъ? О, судьба! Это ясно: онъ долженъ царствовать, и потому не можетъ умереть.
-- Но, можетъ-быть, надъ нимъ безсиленъ только ядъ: посмотримъ, что скажетъ желѣзо.
Катерина легла, питая въ умѣ своемъ новую мысль; къ утру планъ, конечно, былъ готовъ: она позвала капитана, вручила ему письмо, и приказала отдать его лично тому, къ кому оно было адресовано.
Письмо было къ Лувь е де-Морвелю, капитану королевскихъ петардщиковъ, въ Улицѣ Серизэ, близь Арсенала.