X.
Гревская-Площадь.
Было семь часовъ утра; толпа народа въ ожиданіи шумѣла на площадяхъ, улицахъ и набережныхъ.
Въ шесть часовъ тележка, та самая, въ которой отвезли когда-то друзей въ Лувръ послѣ ихъ дуэли, выѣхала теперь изъ Венсенна, и медленно двигалась по Улицѣ-Сент-Антуанъ; зрители среди ужасной давки казались статуями съ неподвижнымъ взоромъ и окаменѣлыми губами.
Королева-мать угощала въ этотъ день парижскую чернь кровавымъ зрѣлищемъ...
Въ тележкѣ, выѣхавшей изъ Венсенна, лежали на соломѣ двое молодыхъ людей, съ обнаженною головою, одѣтые въ черное: Коконна держалъ у себя на колѣняхъ ла-Моля, голова котораго возвышалась надъ краемъ тележки, и взоры неопредѣленно блуждали въ пространствѣ.
Толпа, желая заглянуть въ самую глубь экипажа, тѣснилась, Приподымалась, всходила на столбики, лѣзла на стѣны, и, казалось, была очень-довольна, разглядѣвъ всѣ точки тѣла, готоваго перейдти отъ страданія къ смерти.
Говорили, что ла-Моль умиралъ не признавшись ни въ одномъ изъ взведенныхъ на него преступленій, но что Коконна не вынесъ пытки и открылъ все.
Со всѣхъ сторонъ кричали:
-- Смотрите! Вонъ рыжій-то! Онъ признался, онъ все разсказалъ. Низкій человѣкъ! Онъ виноватъ въ смерти своего товарища. Другой -- молодецъ! ни въ чемъ не сознался.
Молодые люди слышали очень-хорошо похвалы и брань народа. Ла-Моль пожималъ руку своего друга, и высокое презрѣніе изображалось за лицѣ Пьемонтца. Онъ смотрѣлъ на глупую толпу съ высоты позорной тележки, какъ смотрѣлъ бы на нее съ торжественной колесницы.
Несчастіе совершило свое небесное дѣло: оно облагородило лицо Коконна, какъ смерть готова была освятить его душу.
-- Скоро мы пріѣдемъ? спросилъ ла-Моль.-- Мнѣ тяжело; я, кажется, упаду въ обморокъ.
-- Постой, ла-Моль. Мы сейчасъ проѣдемъ мимо Улицы-Тизонъ и Клош-Персе; посмотри.
-- О! Приподыми меня! Дай еще разъ взглянуть за этотъ домъ блаженства!
Коконна протянулъ руку и коснулся плеча палача. Кабошъ сидѣлъ на передкѣ и правилъ лошадью.
-- Сдѣлай милость, сказалъ онъ:-- остановись на минуту передъ Улицею-Тизонъ.
Кабошъ кивнулъ головою въ знакъ согласія и, доѣхавъ до улицы, остановился.
Ла-Моль приподнялся съ помощью Коконна, посмотрѣлъ, со слезами, на маленькій безмолвный какъ могила домикъ. Вздохъ вырвался изъ его груди, и онъ сказалъ тихо:
-- Прощай! прощай, молодость, любовь, жизнь!
Голова его упала на грудь.
-- Ободрись, сказалъ Коконна:-- мы, можетъ-быть, найдемъ все это тамъ, выше.
-- Ты думаешь?
-- Думаю, потому-что такъ говорилъ священникъ, и такъ я надѣюсь. Не падай въ обморокъ; эти мерзавцы станутъ смѣяться.
Кабошъ услышалъ это замѣчаніе, пріударилъ лошадь и подалъ Коконна, такъ-что никто не видѣлъ, губку, омоченную въ такой сильный спиртъ, что ла-Моль, понюхавъ его и потерши себѣ виски, ободрился и ожилъ.
-- А! сказалъ онъ:-- я оживаю.
Съ этими словами, онъ поцаловалъ реликвію, висѣвшую у него на шеѣ на золотой цѣпочкѣ.
На углу набережной, поворачивая около прелестнаго небольшая зданія, выстроеннаго Генрихомъ ІІ-мъ, виднѣлся вдали эшафотъ возвышавшійся голою, кровавою платформою.
-- Другъ мой, сказалъ ла-Моль:-- я желалъ бы умереть первый. Коконна опять тронулъ палача за плечо.
-- Хочешь ли ты сдѣлать мнѣ удовольствіе? сказалъ онъ.-- Ты говорилъ, по-крайней-мѣрѣ, что хочешь.
-- Да, хочу.
-- Товарищъ мой страдалъ больше меня и онъ слабѣе.
-- Ну?
-- Онъ говоритъ, что ему тяжело будетъ смотрѣть на мою смерть. Къ-тому же, если я умру прежде, некому будетъ взнести его на эшафотъ.
-- Хорошо, сказалъ Каботъ, отирая кулакомъ слезу: -- будьте спокойны; я сдѣлаю все, что вамъ угодно.
-- И въ одинъ ударъ, не правда ли? шепнулъ ему Пьемонтецъ.
-- Въ одинъ.
-- Хорошо... Если надо въ два, такъ ужь лучше меня въ два.
Тележка остановилась; они пріѣхали на мѣсто. Коконна надѣлъ шляпу.
Говоръ, подобный шуму моря, коснулся слуха ла-Моля. Онъ хотѣлъ встать, но силы измѣнили ему. Коконна и Кабошъ должны были поддержать его подъ руки.
Площадь была какъ-будто вымощена головами; ступени ратуши служили амфитеатромъ для зрителей. Изъ каждаго окна выглядывали одушевленныя лица.
Когда красивый молодой человѣкъ, немогшій стоять на изломанныхъ ногахъ своихъ, сдѣлалъ жестокое усиліе, желая самъ взойдти на эшафотъ, страшный шумъ поднялся въ толпѣ. Женскій вопль сливался съ криками мужчинъ.
-- Это былъ одинъ изъ первыхъ придворныхъ щеголей, говорили мужчины:-- ему бы умереть не на Гревской-Площади, а въ Пре-о-Клеркъ.
-- Какъ онъ хорошъ собою! Какъ онъ блѣденъ! замѣчали женщины:-- это тотъ, что не сказалъ ни слова.
-- Другъ! сказалъ ла-Моль.-- Я не могу держаться на ногахъ. Взнеси меня.
-- Постой, отвѣчалъ Коконна.
Онъ сдѣлалъ знакъ палачу, который отошелъ; потомъ наклонился и поднялъ ла-Моля какъ ребенка; твердо, не шатаясь, взошелъ онъ съ своею пошею по лѣстницѣ на эшафотъ и спустилъ ла-Моля съ рукъ при неистовыхъ крикахъ толпы.
Коконна снялъ шляпу и поклонился. Потомъ бросилъ ее на эшафотъ.
-- Посмотри вокругъ, сказалъ ла-Моль:-- не видишь ли ты ихъ гдѣ-нибудь?
Коконна медленно оглянулъ всю площадь; вдругъ онъ остановился, и, не сводя глазъ съ одной точки, тронулъ своего друга за плечо.
-- Смотри, сказалъ онъ: -- въ окнѣ этой башенки.
И онъ указалъ другою рукою на памятникъ, существующій еще и теперь между Улицею-ла-Ваннери и Улицею-Мутонъ.
Двѣ женщины, одѣтыя въ черное платье, стояли, поддерживая другъ друга, не у самаго окна, а немного поодаль.
-- А! сказалъ ла-Моль: -- я боялся только одного: умереть, не увидѣвъ ея еще разъ. Теперь я увидѣлъ ее и умираю спокойно.
Жадно устремивъ взоры на окно, онъ поднесъ реликвію къ губамъ своимъ и началъ осыпать ее поцалуями.
Коконна поклонился женщинамъ такъ же ловко, какъ-будто встрѣтилъ ихъ въ салонѣ.
Въ отвѣтъ на эти знаки, онѣ замахали платками, омоченными ихъ слезами.
Кабошъ въ свою очередь тронулъ за плечо Коконна и сдѣлалъ ему глазами значительный знакъ.
-- Да, да, сказалъ Пьемонтецъ.
Потомъ, обратясь къ ла-Молю, онъ прибавилъ:
-- Обними меня и умри. Это не трудно: ты храбръ.
-- А! Мнѣ немудрено умереть смѣло: я такъ страдаю!
Священникъ приблизился и подалъ ла-Молю распятіе. Ла-Моль съ улыбкою указалъ ему на реликвію.
-- Все равно, сказалъ священникъ: -- молите о помощи Того, Кто страдалъ подобно вамъ.
Ла-Моль поцаловалъ распятіе.
-- Поспѣшай, ла-Моль, сказалъ Коконна: -- мнѣ такъ тяжко на тебя смотрѣть, что я самъ слабѣю.
-- Я готовь, сказалъ ла-Моль.
-- Можете вы держать голову прямо? спросилъ Кабошъ, приготовляя мечъ за спиною ла-Моля, ставшаго на колѣни.
-- Надѣюсь, отвѣчалъ онъ.
-- Такъ все будетъ ладно.
-- Но ты не забудешь, о чемъ я просилъ? Эта реликвія откроетъ тебѣ двери.
-- Будьте спокойны. Попробуйте держать голову прямо.
Ла-Моль вытянулъ шею и, обративъ взоръ на башенку, сказалъ:
-- Прощай, Маргерита; будь бла...
Онъ не докончилъ; мечъ блеснулъ какъ молнія, и голова ла-Моля покатилась къ ногамъ Коконна.
Тѣло медленно и тихо склонилось къ землѣ.
Тысяча голосовъ закричали въ толпѣ; посреди женскихъ голосовъ, Коконна думалъ, что различилъ одинъ, пронзительнѣе и болѣзненнѣе прочихъ.
-- Благодарю, другъ мой! сказалъ Коконна, въ третій разъ протягивая руку палачу.
-- Сынъ мой! сказалъ священникъ Коконна: -- не имѣете ли вы покаяться въ чемъ передъ Богомъ?
-- Нѣтъ, отвѣчалъ Коконна:-- я во всемъ покаялся передъ вами вчера.
Потомъ онъ обратился къ Кабошу:
-- Палачъ! Послѣдній другъ мой! Еще одну услугу!
Не становясь еще на колѣни, онъ посмотрѣлъ на толпу такъ спокойно и свѣтло, что клики удивленія поласкали еще разъ его самолюбіе. Прижавъ къ груди голову своего друга и поцаловавъ ее въ губы, онъ бросилъ послѣдній взглядъ на башенку, сталъ на колѣни, и, держа голову ла-Моля въ своихъ рукахъ, сказалъ:
-- За дѣло!
Едва успѣлъ онъ выговорить эти слова, какъ голова его уже отдѣлилась отъ туловища.
Кабошъ вздрогнулъ.
-- Пора было покончить, сказалъ онъ:-- бѣдняжка!
Онъ съ трудомъ выпулъ изъ окостенѣвшихъ рукъ ла-Моля реликвію и набросилъ плащъ на останки, которые та же тележка должна была отвезти къ нему.
Зрѣлище кончилось, толпа разошлась...