XI.
Башня позорнаго столба.
Ночь спустилась на городъ, тревожимый еще толками о казни, подробности которой переходили изъ устъ въ уста, омрачая въ каждомъ домѣ веселый часъ семейнаго ужина.
Лувръ, напротивъ того, былъ иллюминованъ, шумѣлъ и веселился. Во дворцѣ былъ праздникъ, праздникъ по приказанію Карла. Онъ въ одно время назначилъ поутру казнь, а ввечеру балъ.
Королева наваррская еще наканунѣ съ вечера получила приказаніе явиться на этотъ балъ, и, въ надеждѣ, что ла-Моль и Коконна спасутся ночью, въ увѣренности, что приняты всѣ мѣры для ихъ бѣгства, отвѣчала брату, что исполнить его желаніе.
Но, потерявъ всякую надежду послѣ сцены въ часовнѣ, видѣвъ казнь, она дала себѣ слово не слушаться ни просьбъ, ни угрозъ, и не явиться на веселый балъ въ Луврѣ въ тотъ самый день, когда на Гревской-Площади отпраздновано такое страшное торжество.
Въ этотъ день, Карлъ представилъ новое доказательство силы воли, которая ни въ комъ, можетъ-быть, не доходила до такой степени: пролежавъ двѣ недѣли, слабый, почти-полумертвый, блѣдный, какъ мертвецъ, онъ всталъ въ 5 часовъ и надѣлъ самое нарядное платье. Впрочемъ, во время туалета онъ три раза упалъ въ обморокъ.
Въ 8 часовъ онъ освѣдомился о сестрѣ и спросилъ, не видали ли, что она дѣлаетъ? Никто не отвѣчалъ: королева возвратилась домой въ 11 часовъ, замкнулась и не велѣла никого принимать.
Но для Карла не существовало запертыхъ дверей. Опершись на руку Нансея, онъ побрелъ къ комнатѣ Маргериты и неожиданно вошелъ въ потайную дверь изъ корридора.
Онъ приготовился увидѣть печальную сцену, но дѣйствительность превзошла его ожиданія.
Маргерита, полумертвая, лежала въ длинномъ креслѣ, зарывъ голову въ подушки; она не плакала и не молилась, но хрипѣла какъ умирающая.
Въ другомъ углу комнаты, герцогиня де-Неверъ, эта безстрашная женщина, безъ чувствъ лежала на коврѣ. Возвратясь съ Гревской-Площади, она, подобно Маргеритѣ, лишилась силъ, и бѣдная Гильйонна перебѣгала отъ одной къ другой, не смѣя ни слова сказать имъ въ утѣшеніе.
Во время кризиса, который слѣдуетъ за великими катастрофами, человѣкъ бережетъ свою скорбь какъ сокровище, и считаетъ врагомъ всякаго, кто хоть немного старается уменьшить ее.
Карлъ отворилъ дверь, и, оставивъ Нансея за порогомъ, вошелъ блѣдный и трепещущій.
Никто не замѣтилъ его. Только Гильйонна, помогавшая въ эту минуту Генріэттѣ, приподнялась на колѣно и съ ужасомъ посмотрѣла на короля.
Король сдѣлалъ знакъ рукою; она встала, поклонилась и вышла.
Тогда Карлъ подошелъ къ Маргеритѣ, молча поглядѣлъ на нее съ минуту, и сказалъ тономъ, какого нельзя было ожидать отъ его грубаго голоса:
-- Марго! Сестра!
Маргерита вздрогнула и приподнялась.
-- Ваше величество! сказала она.
-- Ободрись!
Маргерита подняла глаза къ небу.
-- Знаю, сказалъ Карлъ: -- но выслушай меня.
Маргерита сдѣлала знакъ, что слушаетъ.
-- Ты обѣщала явиться на балъ.
-- Я! воскликнула Маргерита.
-- Да; и въ-слѣдствіе этого обѣщанія тебя ждутъ; если ты не пріидешь, это удивитъ всѣхъ.
-- Извините меня, братецъ; вы видите, я очень-нездорова.
-- Сдѣлай усиліе.
Маргерита какъ-будто хотѣла призвать на помощь все свое мужество; потомъ, опять припавъ головою къ подушкамъ, сказала:
-- Нѣтъ, нѣтъ... не пойду.
Карлъ взялъ ее за руку, присѣлъ къ ней на кресло, и сказалъ:
-- Ты потеряла друга, Марго, я это знаю; но взгляни на меня, -- не потерялъ ли я всѣхъ друзей своихъ? и еще больше -- не потерялъ ли я матери! Ты всегда могла плакать, какъ плачешь теперь; я, среди жесточайшихъ страданій, я всегда долженъ былъ улыбаться; ты страдаешь, -- взгляни за меня, я умираю... Ободрись же, Марго! Прошу тебя именемъ моей славы! Честь нашего дома -- крестъ нашъ; будемъ нести его, какъ несъ его Спаситель; если, подобно ему, споткнемся на дорогѣ, встанемъ и бодро пойдемъ дальше.
-- О, Боже мой! Боже мой! воскликнула Маргерита.
-- Да, сказалъ Карлъ, отвѣчая на ея мысль: -- да, эта жертва сурова, сестра; но каждый долженъ жертвовать своимъ: одинъ честью, другой жизнью. Не-уже-ли ты думаешь, что двадцати-пяти лѣтъ отъ роду, на лучшемъ престолѣ въ мірѣ, я умираю охотно? Посмотри на меня: глаза мои, цвѣтъ лица, губы, все говоритъ, что я умираю; но улыбка... не заставляетъ ли она думать, что я надѣюсь еще жить? А между-тѣмъ, черезъ недѣлю, черезъ двѣ, много черезъ мѣсяцъ ты будешь оплакивать меня, какъ оплакиваешь того, кто умеръ сегодня.
-- Братецъ! воскликнула Марго, обвивая руками шею Карла.
-- Одѣвайся, милая Маргерита, сказалъ король: -- прогони эту блѣдность и приходи за балъ. Я приказалъ принести тебѣ новые брильянты и платье, достойное твоей красоты.
-- Брильянты! платья! Что мнѣ до нихъ теперь?
-- Жизнь долга, Маргерита, сказалъ Карлъ улыбаясь.-- Покрайней-мѣрѣ, для тебя...
-- Нѣтъ!
-- Вспомни только одно, сестра: часто мы не можемъ лучше почтить память усопшаго, какъ подавляя или скрывая скорбь свою.
-- Хорошо, сказала Маргерита дрожа: -- я пріиду.
Слеза, мгновенно испарившаяся на горячей рѣсницѣ, блеснула въ глазахъ Карла.
Онъ наклонился къ сестрѣ, поцаловалъ ее въ лобъ, остановился на минуту передъ Анріэттой, которая не видѣла и не слышала его, и проговорилъ:
-- Бѣдняжка!
Потомъ молча вышелъ.
Въ-слѣдъ за королемъ вошли нѣсколько пажей съ ящичками и коробками.
Маргерита дала знакъ, чтобъ все это поставили на полъ.
Пажи вышли. Осталась одна Гильйонна.
-- Приготовь мнѣ одѣться, сказала Маргерита.
Дѣвушка съ изумленіемъ поглядѣла на королеву.
-- Да, повторила Маргерита голосомъ, всей горечи котораго невозможно передать.-- Да, я одѣнусь, пойду на балъ... меня ждутъ.
-- А герцогиня? спросила Гильйонна.
-- О, она счастливица! она можетъ остаться здѣсь, можетъ плакать, можетъ страдать на свободѣ. Она не дочь короля, не жена короля, не сестра короля. Она не королева... Помоги мнѣ одѣться, Гильйонна.
Гильйонна повиновалась; уборы были великолѣпны, платье блестящее. Никогда Маргерита не была такъ прекрасна.
Она посмотрѣлась въ зеркало.
-- Братъ правъ, сказала она: -- человѣкъ жалкое созданіе.
Въ это время вошла Гильйонна.
-- Васъ кто-то спрашиваетъ, сказала она.
-- Меня?
-- Да, васъ.
-- Кто такой?
-- Не знаю, но съ виду онъ ужасенъ; я вздрогнула, встрѣтивъ его.
-- Спроси, какъ его зовутъ, сказала Маргерита блѣднѣя.
Гильйонна вышла и черезъ нѣсколько секундъ возвратилась.
-- Онъ не хочетъ объявить своего имени, ваше величество; но просилъ отдать вамъ вотъ это.
Гильйонна подала реликвію, данную наканунѣ Маргеритою ла-Молю.
-- О! введи, введи его! живо сказала королева.
Она сдѣлалась еще блѣднѣе.
Тяжелые шаги раздались по паркету. Эхо, какъ-будто въ негодованіи, повторяло эти звуки; кто-то появился на порогѣ.
-- Вы...? проговорила Маргерита.
-- Я тотъ, котораго вы встрѣтили однажды близь Монфокона, ваше величество, и который отвезъ въ Лувръ на своей тележкѣ двухъ раненныхъ.
-- Я узнаю тебя; ты Кабошъ.
-- Палачъ парижскаго округа, ваше величество.
Изъ всѣхъ словъ, произнесенныхъ въ-продолженіи часа вокругъ Анріэтты,-- эти она услышала первыя. Она приподняла руки отъ блѣднаго лица своего и посмотрѣла на палача своими изумрудными глазами, сверкавшими, казалось, двойнымъ свѣтомъ.
-- И ты пришелъ?.. продолжала Маргерита дрожа.
-- Напомнить вамъ обѣщаніе, данное младшему изъ двухъ, тому, который поручилъ мнѣ вручить вамъ эту реликвію. Помните вы, ваше величество?
-- Да! воскликнула королева: -- никто не почтитъ памяти великодушнаго человѣка благороднѣе! Но гдѣ она?
-- Она у меня, вмѣстѣ съ тѣломъ.
-- У васъ? Почему же вы не принесли ея?
-- Меня могли остановить у воротъ Лувра; меня могли заставить раскрыть плащъ; что сказали бы, еслибъ увидѣли голову?
-- Хорошо; пусть она у васъ; я прійду за нею завтра.
-- Завтра, ваше величество? Завтра, можетъ-быть, будетъ поздно.
-- Отъ-чего?
-- Отъ-того, что королева-мать приказала отложить ей для кабалистическихъ опытовъ головы первыхъ двухъ осужденныхъ, которые будутъ въ моихъ рукахъ.
-- О, святотатство! Ихъ головы! Анріэтта! воскликнула она, подбѣгая къ герцогинѣ, которая безсознательно вскочила на ноги: -- Анріэтта! Слышишь, что онъ говоритъ?
-- Слышу. Что же дѣлать?
-- Надо идти за нимъ.
И въ-слѣдъ за тѣмъ, у ней вырвалось восклицаніе скорби, какое возвращаетъ несчастныхъ къ жизни:
-- А мнѣ было такъ хорошо! Я была почти мертва!
Маргерита набросила на голыя плечи бархатную мантилью.
-- Пойдемъ, пойдемъ, сказала она.-- Мы увидимъ ихъ еще разъ.
Маргерита велѣла замкнуть всѣ двери, принести носилки къ потайному выходу, и, взявъ Анріэтту подъ руку, сошла внизъ, сдѣлавъ Кабошу знакъ слѣдовать за ними.
У дверей внизу ждали носилки, у воротъ слуга Кабоша съ фонаремъ.
Носильщики Маргериты были люди вѣрные, нѣмые и глухіе; на ихъ скромность можно было положиться больше, нежели на скромность животныхъ.
Кабошъ, слуга его съ фонаремъ и за ними носилки шли минутъ десять. Потомъ остановились.
Палачъ отворилъ дверцы, слуга пошелъ впередъ.
Маргерита вышла и помогла выйдти Анріэттѣ. Среди подавлявшей ихъ скорби, нервная организація ея оказалась сильнѣйшею.
Башня-Позорнаго-Столба возвышалась передъ ними мрачнымъ, безобразнымъ великаномъ, проливая багровый свѣтъ изъ двухъ отверстіи на своей вершинѣ.
Слуга опять появился у дверей.
-- Вы можете войдти, ваше величество, сказалъ Кабошъ.-- Всѣ въ башнѣ спятъ.
Въ ту же минуту, огонь погасъ наверху.
Женщины прижались одна къ другой, вошли въ низенькую дверь и ступили въ темнотъ на сырую каменную плиту. Въ глубинъ криваго корридора онъ замѣтили свѣтъ, и пошли въ ту сторону, вслѣдъ за страшнымъ хозяиномъ. Дверь за ними затворилась.
Кабошъ, съ факеломъ въ рукахъ, ввелъ ихъ въ низкую, закопченую залу. Посреди стоялъ столъ съ остатками ужина и тремя приборами. Конечно, они были накрыты для палача, жены его и его главнаго помощника.
На самомъ видномъ мѣстѣ, висѣлъ на стѣнѣ пергаментъ съ королевскою печатью. Это былъ патентъ на званіе палача.
Въ углу стояла большая шпага съ длинною рукояткою: это былъ мечъ правосудія.
Кое-гдѣ виднѣлись еще грубыя картины: изображенія святыхъ, мучимыхъ разными казнями.
Здѣсь Кабошъ низко поклонился.
-- Извините, ваше величество, что я осмѣлился явиться въ Лувръ и привелъ васъ сюда. Но такова была его послѣдняя воля, и я долженъ былъ...
-- Вы хорошо сдѣлали, хорошо! сказала Маргерита: -- и вотъ награда за ваше усердіе.
Кабошъ печально посмотрѣлъ на кошелекъ, набитый золотомъ, который Маргерита положила на столъ.
-- Золото, и вѣчно золото! проговорилъ онъ.-- Увы! зачѣмъ я самъ, ваше величество, не могу выкупить цѣною золота кровь, которую долженъ былъ пролить сегодня...
-- Послушай, сказала Маргерита, оглядываясь вокругъ: -- надо намъ идти дальше? Я не вижу...
-- Нѣтъ, ваше величество: они здѣсь! Но это грустное зрѣлище... я могу избавить васъ отъ него и принести вамъ закрытымъ то, за чѣмъ вы пришли.
Маргерита и Анріэтта посмотрѣли другъ на друга.
-- Нѣтъ! сказала Маргерита, прочитавъ въ глазахъ Анріэтты ту же мысль, которая была и у нея въ головѣ: -- нѣтъ, покажи намъ дорогу, мы пойдемъ за вами.
Кабошъ взялъ факелъ, открылъ дубовую дверь на лѣстницу въ нѣсколько ступеней, опускавшуюся подъ землю. Подулъ сквозной вѣтеръ, разнося отъ факела искры и распространяя запахъ крови и гнили.
Анріэтта, блѣдная какъ алебастровая статуя, оперлась на руку подруги, шедшей тверже. Но на первой ступени она зашаталась.
-- Нѣтъ, не могу! сказала она.
-- Кто любитъ истинно, отвѣчала королева:-- тотъ долженъ любить и послѣ смерти.
Страшно и трогательно было это зрѣлище: двѣ женщины въ цвѣтущей юности, въ богатомъ убранствѣ, согнулись подъ этимъ позорнымъ сводомъ, слабѣйшая опираясь на руку сильнѣйшей, а сильнѣйшая на руку палача.
Онѣ дошли до послѣдней ступени.
Въ глубинѣ подвала лежали двѣ человѣческія фигуры подъ чернымъ покрываломъ.
Кабошъ приподнялъ край покрывала, поднесъ факелъ и сказалъ:
-- Посмотрите, ваше величество.
Ла-Моль и Коконна, въ черномъ платьѣ, лежали рядомъ, въ страшной симметріи смерти. Головы, приложенныя къ туловищамъ, казалось, были только отдѣлены посрединѣ шеи ярко-красною чертою. Смерть не разъединила рукъ ихъ; случайно ли, или благодаря благочестивому вниманію палача, правая рука ла-Моля лежала въ лѣвой рукѣ Коконна.
Подъ рѣсницами ла-Моля скрывался, казалось, взглядъ любви. Презрѣніе какъ-будто выражалось на лицѣ Коконна.
Маргерита стала на колѣни и руками, сверкающими отъ драгоцѣнныхъ камней, нѣжно приподняла голову, которую любила такъ пламенно.
Герцогиня, прислонившись къ стѣнѣ, не могла свести глазъ съ блѣднаго лица, на которомъ такъ часто искала радости и любви.
-- Ла-Моль! Милый ла-Моль! говорила Маргерита.
-- Аннибаль! Аннибаль! сказала герцогиня: -- прекрасный, гордый, храбрый,-- ты не отвѣчаешь уже!
И слезы ручьемъ полились изъ глазъ ея.
Эта женщина, столь гордая и смѣлая въ счастіи, доходившая въ скептицизмѣ до послѣднихъ крайностей, въ страсти до жестокости, -- никогда не думала о смерти...
Маргерита подала ей первый примѣръ.
Она положила голову ла-Моля въ мѣшокъ, вышитый жемчугомъ раздушенный самыми тонкими духами; голова должна была сохранить всю красоту свою отъ особаго рода бальзамировки, употреблявшагося въ то время при бальзамированіи царскихъ тѣлъ.
Анріэтта подошла тоже и завернула голову Коконна въ полу мантильи.
Сгибаясь отъ тяжести скорьби больше, нежели отъ ноши, они бросили послѣдній взглядъ на останки, преданные во власть палача; и вышли.
-- Не бойтесь ничего, ваше величество, сказалъ Кабошъ, понявъ этотъ взглядъ.-- Ихъ похоронятъ, какъ слѣдуетъ, клянусь вамъ.
-- А вотъ за это ты велишь отслужить по нихъ паннихиды, сказала Анріэтта, срывая съ шеи рубиновое ожерелье и отдавая его палачу.
Онѣ возвратились въ Лувръ. Королева сказалась при входѣ, вышла изъ носилокъ у своей лѣстницы, возвратилась домой, положила скорбную ношу свою въ кабинетъ, назначенный съ этой минуть быть образною, оставила Анріэтту стеречь комнату, и, блѣдная, но прекрасная, часовъ въ десять вошла въ бальную залу, гдѣ года два съ половиною назадъ, началась наша повѣсть.
Глаза всѣхъ обратились къ ней, и она встрѣтила ихъ гордо, почти съ веселымъ выраженіемъ лица. Она свято выполнила послѣднюю волю своего друга.
Увидѣвъ ее, Карлъ, шатаясь, прошелъ къ ней сквозь золотую толпу, и сказалъ громко:
-- Благодарю васъ, сестрица.
Потомъ прибавилъ тихо:
-- Берегись! У тебя на рукѣ кровавое пятно...
-- Что нужды! сказала Маргерита: -- лишь бы на губахъ была улыбка.