ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
Глава первая.
До самаго разсвѣта просидѣла Ганна у изголовья Селены, безъ устали перемѣняя компрессъ за компрессомъ на ногѣ и головѣ больной.
Старый врачъ нашелъ состояніе своей паціентки удовлетворительнымъ и разрѣшилъ вдовѣ прилечь немного отдохнуть, довѣривъ на нѣсколько часовъ уходъ за Селеной своей юной помощницѣ.
Оставшись наединѣ съ больной, Марія заботливо принялась за указанное ей дѣло.
-- Ты была, значитъ, вчера на Лохіи?-- сказала Селена, поворачиваясь къ ней лицомъ.-- Разскажи мнѣ, что тамъ такое дѣлается. Кто провелъ тебя къ намъ и видѣла ли ты моихъ маленькихъ братьевъ?
-- У тебя все еще порядочный жаръ и я, право, не знаю, слѣдуетъ ли тебя занимать разговоромъ; мнѣ-то, конечно, это доставило бы не малое наслажденіе.
Слова эти были произнесены ласковымъ, дружественнымъ голосомъ и глаза горбатой дѣвушки блестѣли такимъ добрымъ, задушевнымъ свѣтомъ.
Селена внушала ей не только участіе и состраданіе, но даже удивленіе,-- такъ прекрасна была она, такъ мало походила на нее,-- и при малѣйшей услугѣ, которую Марія оказывала больной, ей казалось, будто она -- всѣми презираемая нищая, получившая дозволеніе ухаживать за какой-то царевной.
Никогда еще спина ея не казалась ей такой кривой, смуглое лицо ея -- такимъ уродливымъ, какъ въ эту минуту, рядомъ съ этой такъ правильно, такъ нѣжно и очаровательно очерченной женскою фигурой.
Но Марія не испытывала и тѣни зависти. Она только чувствовала себя счастливой, что можетъ помогать Селенѣ, служить ей, любоваться на нее, хотя та и была язычницей.
И горячо же молилась она въ эту ночь, прося, чтобы Господь сжалился надъ этимъ прекраснымъ, добрымъ созданіемъ, послалъ страждущей исцѣленіе и наполнилъ ее тою любовью ко Христу, которая составляла счастіе ея собственной жизни.
Не разъ являлось у нея непреодолимое желаніе поцѣловать Селену, но она не смѣла,-- ей чудилось, будто лежавшая передъ ней дѣвушка сотворена изъ какого-то болѣе тонкаго, болѣе совершеннаго вещества, чѣмъ она.
Селена чувствовала себя слабой, очень слабой. Когда боль утихала, она испытывала, однако, среди этой тихой, уютной обстановки благотворное чувство мира и отдыха, которое было для нея ново и чрезвычайно пріятно, несмотря на ея неотвязчивую думу и заботы о домашнихъ. Близость Ганны дѣйствовала на нее особенно отрадно; въ ея голосѣ ей слышались звуки, напоминавшіе голосъ матери, когда покойная, бывало, играла съ нею и нѣжно прижимала ее въ своему сердцу.
За рабочимъ столомъ на папирусной фабрикѣ видъ горбуньи производилъ на Селену отталкивающее впечатлѣніе, теперь же она замѣтила, какіе у нея добрые глаза и какой ласковый голосъ, а заботливость, съ которою Марія такъ осторожно,-- словно руки ея испытывали мученіе, переносимое больной,-- снимала и снова накладывала бинтъ на раненую ногу, вызывала благодарность въ дочери Керавна.
Сестра ея Арсиноя въ насмѣшку дала бѣдняжкѣ прозвище -- "дѣвушка Терситъ", напоминавшее безобразнѣйшаго изъ осаждавшихъ Иліонъ эллиновъ, и Селена не разъ повторяла его за ней.
Теперь эта отвратительная кличка не приходила ей и въ голову.
-- Лихорадка не можетъ быть сильна,-- сказала она, отвѣчая на выраженное ея сидѣлкой опасеніе.-- Если ты мнѣ разскажешь что-нибудь, я забуду объ этой несносной боли. Мнѣ такъ хочется домой. Ты видѣла дѣтей?
-- Нѣтъ, Селена. Я дошла только до порога вашего жилища, потому что ласковая привратница предупредила меня, что отца твоего и сестры нѣтъ дома, а ваша рабыня ушла купить дѣтямъ лакомствъ.
-- Купить?-- удивленно переспросила Селена.
-- Старушка сказала вмѣстѣ съ тѣмъ, что дорога къ вамъ ведетъ черезъ множество помѣщеній, гдѣ работаютъ рабы, и попросила своего сына, случайно находившагося тутъ, проводить меня. Но мы нашли дверь запертой и онъ предложилъ мнѣ передать то, что мнѣ нужно, его матери. Я это и сдѣлала, такъ какъ она показалась мнѣ такой умной и ласковой.
-- Ты въ этомъ не ошиблась.
-- И какъ же она тебя любитъ! Когда я разсказывала ей о твоихъ страданіяхъ, свѣтлыя слезы текли у нея по щекамъ и она хвалила тебя такъ искренно и съ такимъ сожалѣніемъ, словно свою собственную дочь.
-- Но ты ничего не говорила о нашей работѣ на фабрикѣ?-- испуганно спросила Селена.
-- Конечно, нѣтъ. Вѣдь ты же просила меня молчать. Старушка поручила мнѣ передать тебѣ ея желаніе, чтобы ты поскорѣе поправилась.
Нѣсколько минутъ обѣ дѣвушки хранили молчаніе.
-- А сынъ привратника, который провожалъ тебя,-- заговорила потомъ Селена,-- также слышалъ, какое несчастіе случилось со мной?
-- Да. На пути къ вамъ онъ не переставалъ шутить, но когда я разсказала, что ты вышла съ пораненною ногой изъ дома и не можешь теперь вернуться, потому что очень больна, онъ вдругъ пришелъ въ гнѣвъ и началъ говорить богохульственныя рѣчи.
-- Ты не помнишь ли, что онъ сказалъ?
-- Всего не припомню, но вотъ это осталось у меня въ памяти. Онъ жаловался на своихъ боговъ, что они создаютъ прекрасное для того, чтобы самимъ же разрушить его; онъ даже бранилъ ихъ.
Говоря это, Марія опустила глаза, точно передавала что-то неприличное; Селена же напротивъ слегка покраснѣла отъ удовольствія и съ жаромъ выразила свое согласіе съ словами ваятеля.
-- Онъ совершенно правъ,-- сказала она:-- тѣ, что тамъ на верху, только это и дѣлаютъ.
-- Это нехорошо!-- съ упрекомъ воскликнула горбунья.
-- Что нехорошо?-- спросила больная.-- Вы здѣсь живете себѣ въ мирѣ и любви. Я запомнила многое изъ рѣчей Ганны во время нашей работы и теперь вижу, что она и поступаетъ согласно своимъ словамъ. Къ вамъ боги, конечно, могутъ быть милостивы.
-- Богъ милостивъ ко всѣмъ.
-- Даже и къ тѣмъ,-- воскликнула Селена съ пылающими глазами,-- у которыхъ они отнимаютъ послѣднее счастіе? Даже въ семьѣ съ восемью дѣтьми, у которыхъ они похитили матъ? Даже къ бѣднякамъ, у которыхъ они ежедневно угрожаютъ отнять кормильца?
-- Даже и для тѣхъ есть милостивый Богъ,-- перебила больную вошедшая въ комнату Ганна.-- Я когда-нибудь покажу тебѣ добраго Отца на небесахъ, который заботится о всѣхъ насъ, какъ о собственныхъ дѣтяхъ: но не теперь... Теперь ты должна отдохнуть, не говорить и не слушать ничего такого, что бы могло волновать твою и безъ того уже разгоряченную лихорадкой кровь. Я снова поправлю тебѣ подушки подъ головой, Марія положитъ тебѣ новый компрессъ и ты постараешься заснуть.
-- Я не могу,-- возразила Селена, между тѣмъ какъ Ганна взбивала и осторожно перекладывала ея подушки.-- Разскажи мнѣ о своемъ милостивомъ Богѣ.
-- Потомъ, милое дитя, потомъ. Ищи Его и Онъ не оставитъ тебя, потому что изъ всѣхъ своихъ дѣтей Ему особенно дороги тѣ, которыя переносятъ страданія.
-- Которыя переносятъ страданія?-- удивленно спросила Селена.-- Какое дѣло богамъ среди ихъ олимпійскихъ радостей до тѣхъ, кто мучается здѣсь?
-- Тише, тише, милая!-- съ успокоительнымъ жестомъ прервала ее вдова.-- Ты скоро узнаешь, какъ заботится о тебѣ Отецъ Небесный и какъ любитъ тебя Онъ.
Ганна остановилась, не рѣшаясь произнести, незнакомаго язычницѣ, имени Христа.
-- Онъ?-- прошептала Селена, и щеки ея покрылись румянцемъ.
Она думала о Поллуксѣ и спрашивала себя, почему, если онъ не любитъ ее, его такъ взволновало извѣстіе объ ея болѣзни.
Она принялась подыскивать извиняющія основанія для того, что слышала, проходя мимо перегородки ваятеля.
Еще ни разу не сказалъ онъ ей ясно, что любитъ ее,-- почему же бы ему, художнику, веселому, полному жизни юношѣ, не пошутить съ хорошенькой дѣвушкой, даже если сердце его и принадлежитъ другой?
Нѣтъ, онъ не былъ къ ней вполнѣ равнодушенъ,--это она почувствовала въ ту ночь, когда служила ему моделью, и видѣла изъ разсказа Маріи, ей такъ хотѣлось этому вѣрить.
Чѣмъ долѣе думала она о немъ, тѣмъ болѣе стремилась душа ея къ нему, къ нему, котораго она любила съ самаго дѣтства.
Еще никогда не билось сердце ея для другаго мужчины, но съ тѣхъ поръ, какъ она снова встрѣтилась съ Поллуксомъ въ залѣ музъ, образъ его наполнялъ всю ея душу и то, что она испытывала теперь, было любовью, не могло быть ничѣмъ инымъ.
Не то на яву, не то во снѣ ей представлялось, будто онъ входитъ въ эту тихую комнату, садится у ея изголовья и смотритъ на нее своими добрыми глазами.
Ахъ, она не могла удержаться! Она должна была приподняться на постели, чтобы протянуть свои исхудалыя руки.
-- Тише, дитя, тише!-- просила Ганна.-- Тебѣ вредно такъ много двигаться.
Селена открыла глаза, снова закрыла ихъ и долго грезила потомъ, пока громкіе голоса въ саду не вызвали ее внезапно изъ сладкаго забытья.
Ганна вышла изъ комнаты, голосъ ея слышался между голосами другихъ людей передъ домомъ и когда она вернулась въ больной, щеки ея были покрыты яркимъ румянцемъ и она не сразу нашла подходящія выраженія, чтобъ объяснить, въ чемъ дѣло.
-- Какой-то очень высокій человѣкъ въ самомъ удивительномъ нарядѣ,-- сказала она наконецъ,-- требовалъ, чтобъ его пропустили къ намъ и добрался до дверей, несмотря на сопротивленіе сторожа. Онъ спрашивалъ тебя.
-- Меня?-- переспросила Селена, краснѣя.
-- Да, дитя мое. Онъ принесъ очень большой, замѣчательно красивый букетъ цвѣтовъ и сказалъ, что другъ изъ дворца на Лохіи велитъ тебѣ кланяться.
-- Другъ изъ дворца на Лохіи?-- задумчиво прошептала Селена.-- Глаза ея радостно заблистали и она быстро спросила:
-- Ты говоришь, что человѣкъ, принесшій букетъ, былъ очень высокаго роста?
-- Да, очень высокаго.
-- О, пожалуйста, Ганна,-- воскликнула Селена, стараясь приподняться,-- дай мнѣ взглянуть на цвѣты!
-- У тебя есть женихъ, дитя мое?-- спросила вдова.
-- Женихъ? Нѣтъ, но тамъ есть молодой человѣкъ, съ которымъ намъ всегда позволяли играть, когда мы были дѣтьми, художникъ, добрый такой, и этотъ букетъ, конечно, отъ него.
Ганна съ участіемъ посмотрѣла на больную и сдѣлала знакъ Маріи.
-- Букетъ очень великъ,-- сказала она.-- Ты можешь на него посмотрѣть, но оставлять его здѣсь нельзя,-- запахъ отъ такого количества цвѣтовъ можетъ тебѣ, пожалуй, повредить.
Марія встала съ своего сидѣнья у изголовья больной и съ вопросительнымъ взглядомъ шепнула ей на ухо:
-- Высокій сынъ привратника?
Селена съ улыбкою кивнула головой и, когда женщины удалились, она перемѣнила положеніе, легла на спину, прижала лѣвую руку къ сердцу и съ глубокимъ вздохомъ подняла глаза кверху. Въ ушахъ ея звенѣло, въ потемнѣвшихъ глазахъ мелькали пестрые, блестящіе, причудливые образы. Ей стало тяжело дышать; ей казалось, что вдыхаемый ею воздухъ пропитанъ благоуханіемъ цвѣтовъ.
Марія и Ганна принесли громадныхъ размѣровъ букетъ.
Глаза Селены заблистали ярче, и она, исполненная удивленія, всплеснула руками. Потомъ, попросивъ показать ей прелестный, разноцвѣтный подарокъ то съ той, то съ другой стороны, она прижалась лицомъ къ цвѣтамъ и украдкой поцѣловала при этомъ нѣжный лепестокъ роскошнаго, полураскрывшагося розана. На нее нашло какое-то опьяненіе и свѣтлыя слезы медленно текли по ея щекамъ.
Марія первая обратила вниманіе на булавку, воткнутую въ ленту у основанія букета. Она вынула ее и показала Селенѣ, которая быстро выхватила ее у нея изъ рукъ. Все болѣе и болѣе краснѣя, больная такъ и впилась глазами въ вырѣзанную на камнѣ фигурку точащаго свои стрѣлы Эрота. Она не ощущала болѣе никакой боли, она вдругъ какъ бы совершенно выздоровѣла и вся сіяла весельемъ, гордостью и блаженствомъ.
Марія съ безпокойствомъ замѣтила ея возрастающее волненіе.
-- Ну, теперь довольно, дочь моя,-- сказала она ей, сдѣлавъ въ то же время знакъ Маріи.-- Мы поставимъ букетъ на окно, чтобы ты могла его видѣть.
-- Такъ скоро?-- съ сожалѣніемъ спросила Селена и вынула изъ пестрой массы нѣсколько фіялокъ и розъ.
Оставшись одна, она положила цвѣты возлѣ себя и стала съ любовью разсматривать рѣзьбу на дорогой пряжкѣ.
Это, безъ сомнѣнія, была работа рѣзчика Тевкра, брата ея Поллукса.
Какъ тонка, какъ художественна была рѣзьба, какъ умно избранъ художникомъ сюжетъ! Только тяжелая золотая оправа безпокоила ее,-- вѣдь уже много лѣтъ она только и дѣлала, что считала и пересчитывала небольшія деньги, нужныя для хозяйства.
Со стороны бѣднаго молодаго человѣка, на которомъ лежала обязанность содержать сестру, было несправедливо входить для нея въ такіе расходы,
Это однако не умаляло радости, доставленной ей его подаркомъ; вѣдь и ей, при ея крошечныхъ средствахъ, ничто не показалось бы слишкомъ дорогимъ для него. Впослѣдствіи она успѣетъ научить его бережливости.
Съ большимъ трудомъ уставивъ передъ окномъ букетъ, женщины возвратились къ ея постели и, не разговаривая съ ней, перемѣнили компрессы. Да и самой ей не хотѣлось говорить; она съ такимъ наслажденіемъ погружалась въ свои радужныя мечты и глаза ея, куда ни глядѣли, всюду находили что-либо пріятное: цвѣты у нея на постели, букетъ у окна, булавка въ ея рукѣ, доброе лицо Ганны и, наконецъ, даже некрасивыя черты Маріи, которая стала теперь ея подругой и повѣренной. Марія вѣдь знала Поллукса и съ нею можно было говорить о немъ.
Селена не узнавала самое себя. Прежде въ ней царила зима, теперь наступила весна; прежде въ ней была ночь, теперь день; сердце ея, окаменѣвшее было для жизни, походило на садъ, начинающій зеленѣть и цвѣсти отъ живительнаго дыханія весны. Прежде ей бывало трудно понять безпечную веселость Арсинои и дѣтей,-- она даже сердилась и останавливала ихъ, когда этой веселости не предвидѣлось конца, сегодня она съ неменьшимъ увлеченіемъ предалась бы такой же радости.
Бѣдное прекрасное созданіе! Съ какимъ блаженствомъ глядѣла она на букетъ у окна и не подозрѣвала, что его прислалъ не тотъ, кого она любила, а другой, до котораго ей было еще меньше дѣла, чѣмъ до христіанъ, бродившихъ туда и сюда подъ ея окномъ, въ саду вдовы Пудента! Она лежала, полная нѣги и любви, остававшейся безъ отвѣта, увѣренная въ обладаніи сердцемъ человѣка, который и не думалъ о ней и только нѣсколько часовъ тону назадъ, опьяненный радостью и счастьемъ, увлекалъ въ вихрѣ пляски ея сестру.
Бѣдная Селена!
Теперь сонъ ея былъ полонъ такихъ счастливыхъ, безмятежныхъ грезъ, но минуты бѣжали за минутами и съ каждой изъ нихъ приближалось ея пробужденіе, и какое пробужденіе!...
Отецъ ея не зашелъ къ ней, какъ намѣревался, передъ тѣмъ, какъ отправиться съ Арсиноей въ префектуру.
Желаніе представить дитя свое матронѣ Юліи въ достойной ея происхожденія одеждѣ отняло у него не мало времени и всетаки ему не удалось достигнуть своей цѣли.
Всѣ ткацкія мастерскія и магазины были закрыты, такъ какъ рабочіе, рабы и торговцы принимали участіе въ торжествѣ. Часъ, назначенный префектомъ, уже приближался, а дочь Керавна все еще сидѣла въ носилкахъ въ своемъ дешевомъ бѣломъ платьѣ и простенькомъ, отороченномъ голубою лентой, пеплумѣ, который при дневномъ свѣтѣ выглядывалъ еще печальнѣе, чѣмъ вечеромъ.
Букетъ, полученный Арсиноей отъ Вера, доставлялъ ей не малое удовольствіе; дѣвушкамъ всегда нравятся красивые цвѣты, вѣроятно потому, что между тѣми и другими есть родственныя черты.
Когда Керавнъ съ дочерью приблизились въ префектурѣ, Арсиноей овладѣлъ страхъ, а отецъ ея едва могъ скрыть свою досаду, что долженъ ввести ее къ Юліи въ такой простой одеждѣ. Мрачное настроеніе его духа нисколько не прояснилось, когда его заставили дожидаться въ передней, пока Юлія съ женою Вера и Бальбиллой выбирали для Арсинои чудесно раскрашенныя дорогія матеріи изъ тончайшей шерсти, шелка и нѣжной бомбиксовой пряжи. Этого рода занятія имѣютъ ту особенность, что требуютъ тѣмъ болѣе времени, чѣмъ болѣе имѣется на-лицо помощницъ. Такимъ образомъ управитель долженъ былъ подчиниться своей участи и прождать болѣе двухъ часовъ въ передней, все болѣе и болѣе наполнявшейся посѣтителями.
Наконецъ, Арсиноя вернулась, вся раскраснѣвшаяся, съ головой, занятой блестящими вещами, которыя приготовлялись для нея.
Отецъ ея медленно поднялся съ своей скамьи. Въ ту минуту, какъ Арсиноя готова была броситься ему на шею, дверь отворилась и на порогѣ показался Плутархъ, какъ всегда, опираясь на свои живые костыли, съ вѣнкомъ на головѣ, украшенной дорогими цвѣтами, которые въ изобиліи выглядывали изъ складокъ его тоги.
Всѣ поднялись при его приближеніи и Керавнъ, увидѣвъ, что первый богачъ города, человѣкъ стариннаго рода, кланяется ему, счелъ за нужное сдѣлать то же.
Глаза Плутарха были, казалось, гораздо моложе его ногъ и тамъ, гдѣ можно было видѣть хорошенькихъ женщинъ, зрѣніе его оказывалось особенно проницательнымъ.
Уже на порогѣ замѣтилъ онъ Арсиною и замахалъ ей обѣими руками, словно старый добрый знакомый.
Прелестный ребенокъ произвелъ на него сильное впечатлѣніе. Въ болѣе молодые годы онъ не пожалѣлъ бы ничего, чтобы добиться ея благосклонности; теперь съ него было достаточно и того, еслибы молодая дѣвушка находила пріятнымъ для себя его расположеніе.
По своему обыкновенію онъ велѣлъ подвести себя прямо въ ней, нѣсколько разъ прикоснулся рукою въ ея локтю и весело сказалъ:
-- Ну, милѣйшая Роксана, хорошо ли распорядилась Юлія насчетъ наряда?
-- О, онѣ выбрали такія прекрасныя, такія великолѣпныя вещи!-- возразила дѣвушка.
-- Правда?-- проговорилъ Плутархъ. Онъ въ это время что-то обдумывалъ и не желалъ, чтобъ она это замѣтила.-- Такъ выбрали? Какже имъ было не выбрать...
Мытое и перемытое платье Арсинои бросилось старику въ глаза.
Торговецъ рѣдкостями Габиній приходилъ къ нему поутру, чтобы вывѣдать, не принадлежитъ ли Арсиноя въ дѣйствительности въ числу работницъ на его фабрикѣ, и чтобы повторить ему, что отецъ ея -- бѣдный, тщеславный чудакъ, котораго пресловутыя рѣдкости не болѣе какъ ничего не стоющій хламъ. Плутархъ вспомнилъ объ этомъ и быстро задалъ себѣ вопросъ, какъ ему уберечь свою хорошенькую любимицу отъ завистливыхъ языковъ ея соперницъ, такъ какъ нѣкоторые, полные ненависти, толки этихъ послѣднихъ уже успѣли достигнуть его ушей.
-- За что ни примется достойная Юлія, все выходить на славу,-- громко сказалъ онъ и потомъ полушепотомъ продолжалъ.-- Послѣ завтра, когда золотыхъ дѣлъ мастера снова откроютъ свои лавки, мы посмотримъ, не найдется ли у нихъ что-нибудь подходящаго для тебя.-- Однако, я сейчасъ упаду. Поднимите меня выше, Антэй и Атласъ! Вотъ такъ. Не правда ли, дитя, такъ я кажусь моложе? Этотъ толстый господинъ, позади тебя, твой отецъ?
-- Да.
-- У тебя нѣтъ матери?
-- Она умерла.
-- О!...-- проговорилъ Плутархъ тономъ соболѣзнованія.
Потомъ онъ обратился въ управителю:
-- Позволь мнѣ поздравить тебя съ такою дочерью, Керавнъ. Я слышу, что ты долженъ замѣнять ей мать.
-- Къ несчастію, да, благородный Плутархъ! Бѣдная жена моя была похожа на нее. Со времени ея смерти я веду печальную жизнь.
-- Но мнѣ говорили, что ты утѣшаешься собираніемъ прекрасныхъ рѣдкостей. Мы раздѣляемъ съ тобой любовь къ этому занятію. Не рѣшишься ли ты разстаться съ кубкомъ моего тезки, Плутарха? По словамъ антикварія Габинія, это замѣчательная вещь.
-- Правда, что замѣчательная,-- съ гордостью возразилъ управитель.-- Подарокъ, сдѣланный философу императоромъ Траяномъ. Прекрасная рѣзьба на слоновой кости. Мнѣ, конечно, тяжело разстаться съ этой драгоцѣнностью, но...-- здѣсь онъ понизилъ голосъ.-- Я тебѣ обязанъ за то, что ты принимаешь такое участіе въ моей дочери, и, чтобъ отдарить тебѣ, я съ удовольствіемъ...
-- Объ этомъ не можетъ быть и рѣчи,-- перебилъ его Плутархъ, который, зная людей, тотчасъ же увидалъ по напыщенному тону управителя, что антикварій не безъ основанія уличалъ его въ глупомъ тщеславіи.
-- Ты оказываешь мнѣ честь,-- продолжалъ богачъ,-- дозволяя мнѣ принять посильное участіе въ украшеніи нашей Роксаны. Я попрошу тебя прислать мнѣ кубокъ. Само собою разумѣется, я заранѣе согласенъ на всякую цѣну, которую тебѣ вздумается назначить.
Керавнъ въ продолженіе минуты боролся съ самимъ собой.
Не будь ему до такой степени нужны деньги, не будь желанія его видѣть за собой на улицѣ новаго, болѣе представительнаго раба, такъ горячо и непреоборимо, онъ настоялъ бы на томъ, чтобы Плутархъ принялъ отъ него кубокъ въ подарокъ; теперь же онъ только переминался, смотрѣлъ въ землю и, наконецъ, сказалъ нерѣшительно, безъ всякаго слѣда прежней самоувѣренности:
-- Я остаюсь твоимъ должникомъ, но ты, какъ кажется, желаешь не смѣшивать этого дѣла съ другими. Что же, пусть будетъ по-твоему! За мечъ Антонія, которымъ я обладалъ, мнѣ дали двѣ тысячи драхмъ...
-- Въ такомъ случаѣ,-- перебилъ его Плутархъ,-- кубокъ моего тезки, подарокъ Траяна, стоитъ вдвое дороже, въ особенности для меня, такъ какъ я прихожусь родственникомъ великому мужу. Позволишь ли ты мнѣ предложить тебѣ четыре тысячи драхмъ за твое сокровище?
-- Желая сдѣлать тебѣ угодное, я соглашаюсь,-- возразилъ управитель съ достоинствомъ и сжалъ при этомъ мизинецъ стоявшей подлѣ него Арсинои. Рука этой послѣдней уже давно прикасалась къ его рукѣ, чтобы побудить его остаться при первомъ своемъ намѣреніи подарить, а не продать кубокъ Плутарху.
Когда толстякъ и его хорошенькая дочь покинули переднюю, Плутархъ съ лукавой улыбкой посмотрѣлъ ему въ слѣдъ.
"Отлично,-- думалъ онъ.-- Какъ мало удовольствія доставляетъ мнѣ въ сущности мое богатство! Какъ часто, встрѣчая здороваго носильщика тяжестей, хотѣлось бы мнѣ помѣняться съ нимъ участью; но сегодня все-таки было хорошо, что я могу тратить, сколько хочу. Какое очаровательное дитя! Для людей ей, понятно, необходимо новое платье; но, правду сказать, красотѣ ея нисколько не вредило даже это полинялое тряпье. И вѣдь она отчасти принадлежитъ мнѣ, потому что я видѣлъ ее на фабрикѣ между клеильщицами; это я хорошо помню".
Керавнъ съ своей дочерью вышли между тѣмъ на улицу.
За воротами префектуры онъ не могъ удержаться, чтобы не разсмѣяться и не потрепать дочери по плечу.
-- Я же говорилъ тебѣ, дѣвочка,-- началъ онъ, обращаясь къ ней,-- мы еще разбогатѣемъ, мы снова поднимемся и ни въ чемъ не будемъ отставать отъ остальныхъ гражданъ.
-- Да, отецъ, но именно потому, что ты такъ увѣренъ въ этомъ, ты бы могъ собственно подарить кубокъ старому господину.
-- Нѣтъ,-- возразилъ Керавнъ.-- Дѣло дѣломъ; но впослѣдствіи я вдесятеро отплачу ему за все, что онъ для тебя дѣлаетъ, моею картиною Апеллеса. Благородной Юліи мы подаримъ украшенный двумя рѣзными камнями ремень, который сохранился отъ сандаліи, принадлежавшей Клеопатрѣ.
Арсиноя опустила глаза, такъ какъ она знала, какую цѣну имѣли эти сокровища.
-- Объ этомъ мы еще подумаемъ послѣ,-- сказала она.
Они усѣлись затѣмъ въ ожидавшія ихъ носилки, обходиться безъ которыхъ Керавнъ уже считалъ теперь ниже своего достоинства, и велѣли нести себя къ саду вдовы Пудента.
Радужные сны Селены были прерваны ихъ появленіемъ.
Керавнъ отнесся къ вдовѣ Ганнѣ съ ледяною холодностью, ибо ему доставляло удовольствіе давать чувствовать свое презрѣніе ко всему, что было связано съ именемъ Христа.
Онъ выразилъ ей свое сожалѣніе о томъ, что обстоятельства принудили Селену остаться у нея.
-- Ей здѣсь все-таки лучше, чѣмъ на улицѣ,-- отвѣчала на это вдова.
На замѣчаніе Керавна, что онъ не любитъ одолжаться и заплатитъ ей за ея попеченіе о его дочери, Ганна сказала:
-- Мы охотно дѣлаемъ для твоего ребенка, что можемъ, и другой Отецъ воздастъ намъ за наши труды.
-- Вотъ этого я ужь никакъ не допущу,-- воскликнулъ управитель въ негодованіи.
-- Мы не понимаемъ другъ друга,-- ласково объяснила христіанка.-- Я говорю не о какомъ-либо смертномъ человѣкѣ и награда, къ которой мы стремимся, не деньги и не земное имущество, а радостное сознаніе, что намъ удалось уменьшить мученія страдалицы.
Керавнъ пожалъ плечами и собрался уходить, приказавъ Селенѣ спросить врача, когда ее можно будетъ перенести домой.
-- Я ни минуты не оставлю тебя здѣсь долѣе, чѣмъ будетъ положительно необходимо,-- сказалъ онъ съ такой настойчивостью, будто дѣло шло о томъ, чтобы вырвать ее изъ зачумленнаго дома, затѣмъ поцѣловалъ ее въ голову, съ пренебреженіемъ, словно подавая милостыню, поклонился Ганнѣ и вышелъ, не дослушавъ увѣреній Селены, что ей очень хорошо у доброй вдовы.
Ему положительно не сидѣлось на мѣстѣ и деньги обременяли его карманъ; теперь ихъ было вполнѣ довольно для покупки новаго приличнаго раба. Можетъ-быть ихъ хватило бы и настолько, чтобы, прибавивъ въ суммѣ стараго Зебека, пріобрѣсти представительнаго грека, способнаго обучить дѣтей его грамотѣ и письму,-- на внѣшность новаго слуги онъ намѣревался обратить преимущественное вниманіе; если рабъ окажется ученымъ, то этимъ, думалось ему, можно будетъ извинить высокую цѣну, которую онъ предполагалъ заплатить за него.
Приближаясь въ рынку, гдѣ продавались невольники, Керавнъ, не безъ умиленія надъ добротою своего отеческаго сердца, тихо проговорилъ:
-- Все для чести дома, все для однихъ дѣтей!
Арсиноя, между тѣмъ, воспользовавшись его позволеніемъ, осталась у Селены. Отецъ долженъ былъ захватить ее на обратномъ пути.
Послѣ ухода управителя, Ганна и Марія оставили сестеръ съ глазу на глазъ, предполагая, что имъ будетъ пріятнѣе переговорить о многомъ безъ свидѣтелей.
-- Какъ скоро онѣ вышли,-- сказала Арсиноя.
-- У тебя румяныя щеки, Селена, ты смотришь веселой. Ахъ, и я также, я такъ счастлива, такъ счастлива!
-- Потому что ты изображаешь Роксану?
-- Да, и это очень хорошо, и кто же подумалъ бы вчера, что мы будемъ сегодня такъ богаты!
-- Мы?
-- Да. Отецъ продалъ двѣ вещи изъ своего хлама за шесть тысячъ драхмъ.
-- О!-- вскрикнула Селена и слабо захлопала въ ладоши.-- Значитъ можно уплатить самые настоятельные долги.
-- Конечно, но это еще далеко не все.
-- Какъ не все?
-- Съ чего бы мнѣ начать? Ахъ, Селена, сердце мое такъ полно! Я устала, но все-таки могла бы плясать, пѣть и бѣсноваться всю ночь напролетъ и даже завтрашній день. Когда я думаю о своемъ счастіи, у меня кружится голова и мнѣ кажется, что я должна держаться за что-нибудь, чтобы не упасть. Ты еще не знаешь, что дѣлается съ тѣмъ, кого поразила стрѣла Эрота. Пойми ты, я люблю Поллукса, такъ люблю его и онъ любитъ меня!
Вся кровь отхлынула мгновенно, при этихъ словахъ, отъ щекъ Селены. Наступило минутное молчаніе. Потомъ изъ поблѣднѣвшихъ устъ ея вырвались чуть внятныя слова:
-- Поллуксъ?... Сынъ Эвфоріона? Ваятель Поллуксъ?
-- Да, да. Нашъ милый, добрый, долговязый Поллуксъ,-- восклицала Арсиноя.-- Навостри только свои уши и я разскажу тебѣ, какъ все это случилось. Сегодня ночью, на пути къ тебѣ, онъ признался мнѣ, какъ сильно меня любитъ, и теперь... теперь ты должна посовѣтовать мнѣ, какъ намъ добиться согласія отца, и какъ можно, скорѣе. Впослѣдствіи-то онъ, конечно, согласится, потому что Поллуксъ можетъ все, что только захочетъ, и когда-нибудь станетъ великъ, такъ великъ, какъ Паллій, Аристей и Неалкъ, взятые вмѣстѣ. Что касается до юношеской шалости съ этой безобразной каррикатурой... Но какъ ты вдругъ ужасно поблѣднѣла Селена.
-- Это ничего, право, ничего. Мнѣ неможется. Разсказывай дальше,-- проговорила Селена.
-- Ганна просила меня не давать тебѣ много говорить.
-- Только разсказывай все, я буду лежать спокойно!
-- Вѣдь ты также уже видѣла прекрасную головку матушки, которую онъ вылѣпилъ,-- начала опять Арсиноя.-- Около нея-то мы и свидѣлись и наговорились другъ съ другомъ въ первый разъ послѣ долгаго времени, и тамъ я тотчасъ же почувствовала, что на всемъ бѣломъ свѣтѣ, сколько ни ищи, не найдешь человѣка милѣе его. Тамъ и онъ влюбился въ меня -- глупую дѣвушку. Вчера вечеромъ онъ провожалъ меня сюда къ тебѣ. Когда я ночью возвращалась съ нимъ подъ руку по улицамъ, вдругъ... вдругъ... О, Селена, какъ это было хорошо, какъ славно, ты не можешь этому повѣрить!... Тебѣ вѣрно очень больно ногу, бѣдняжка,-- у тебя слезы на глазахъ...
-- Дальше, разсказывай дальше.
И Арсиноя исполнила ея желаніе. Она не пощадила несчастную и не скрыла ничего, что могло расширить и углубить ея сердечную рану.
Вся полная сладкихъ воспоминаній, она описала мѣсто на улицѣ, гдѣ въ первый разъ поцѣловалъ ее Поллуксъ, кустарники въ саду, въ тѣни которыхъ она упада въ его объятія, восхитительную прогулку при лунномъ свѣтѣ, пестрыя, стремившіяся на праздникъ толпы людей и, наконецъ, какъ, объятые божественнымъ жаромъ, они вслѣдъ за процессіей неслись по улицамъ. Со слезами на глазахъ призналась она затѣмъ, какъ тяжела была минута разставанія; потомъ, внезапно разсмѣявшись, разсказала о томъ, какъ застрявшій у нея въ волосахъ плющевый листокъ чуть не выдалъ всего Керавну. Безъ конца говорила она и для нея было что-то опьяняющее въ ея собственной рѣчи.
Какъ эта рѣчь дѣйствовала на Селену, этого Арсиноя не замѣчала.
Могла ли она догадаться, что ея слова, а не боль, причиняемая вывихомъ и раною, вызывали судорожныя подергиванья въ чертахъ ея сестры?
Когда беззаботная дѣвушка стала распространяться о великолѣпныхъ нарядахъ, которые были заказаны для нея Юліей, больная почти не слушала ее; но она снова встрепенулась, когда услыхала о томъ, сколько предложилъ богатый Плутархъ за кубокъ изъ слоновой кости, и о намѣреніи отца промѣнять стараго раба на молодаго и растороннаго.
-- Нашъ добрый, черный, ободранный аистъ, конечно, имѣетъ довольно печальный видъ,-- сказала Арсиноя.-- Но мнѣ все-таки жаль разстаться съ нимъ. Еслибъ ты была дома, отецъ еще, можетъ-быть, и раздумалъ.
Селена сухо засмѣялась и презрительная улыбка искривила ей ротъ.
-- Что же, продолжайте, продолжайте!-- сказала она.-- Вы еще, вѣроятно, заведете колесницу и лошадей за два дня передъ тѣмъ, какъ васъ вытолкаютъ на улицу.
-- Ты всегда разсчитываешь на самое худшее,-- съ недовольнымъ видомъ возразила Арсиноя.-- Увѣряю тебя, что все устроится гораздо прекраснѣе, лучше и пріятнѣе, чѣмъ мы ожидаемъ. Когда у насъ будетъ побольше денегъ, мы снова выкупимъ себѣ нашего старика и будемъ кормить его, пока не умретъ.
Больная пожала плечами. Сестра ея со слезами на глазахъ вскочила съ своего мѣста.
Она такъ было радовалась, что сообщитъ Селенѣ о томъ, какъ она счастлива, твердо убѣжденная, что разсказъ ея, подобно солнечному лучу послѣ ночнаго мрака, освѣтитъ и согрѣетъ душу больной.
И что же?-- сестра отвѣчала ей только насмѣшками и пожиманіемъ плечъ.
Если другъ отказывается наслаждаться съ нами нашимъ счастіемъ, это оскорбляетъ и огорчаетъ не менѣе, какъ его измѣна намъ въ несчастій.
-- Ты только и умѣешь, что отравлять мнѣ всякую радость!-- воскликнула Арсиноя.-- Я знаю, что бы я ни сдѣлала, все будетъ не по тебѣ; но вѣдь мы все-таки сестры и тебѣ, кажется, не слѣдовало бы скрежетать зубами, упорно молчать и пожимать плечами, когда я разсказывала такія вещи, которымъ порадовались бы со иною даже чужія дѣвушки, еслибъ я захотѣла имъ довѣриться. Ты такая холодная и безсердечная! Чего добраго, ты, пожалуй, еще нажалуешься на меня отцу, ты передашь...
Арсиноя не окончила фразы,-- до такой степени страдальческимъ и вмѣстѣ испуганнымъ взглядомъ посмотрѣла на нее Селена.
-- Я не могу радоваться, мнѣ такъ больно,-- прошептала больная.
При этихъ словахъ слезы потекли по ея впалымъ щекамъ.
Какъ только Арсиноя это увидѣла, ею овладѣло чувство состраданія, она нагнулась надъ сестрой и поцѣловала ее въ лобъ, потомъ еще и еще разъ.
Селена отстранила ее отъ себя и жалобнымъ, слабымъ голосомъ сказала:
-- Оставь меня, прошу тебя! Уйди отсюда,-- я не могу этого болѣе выносить,-- и она съ рыданіемъ повернулась лицомъ къ стѣнѣ.
Арсиноя попробовала еще разъ подойти къ ней съ нѣжною лаской, но больная еще раздраженнѣе оттолкнула ее и громко, съ отчаяніемъ въ голосѣ, закричала:
-- Я умру, если ты не оставишь меня одну!
Тогда счастливая дѣвушка, ласки которой были отвергнуты ея единственною подругой, съ плачемъ направилась къ дверямъ, чтобы на дворѣ дожидаться возвращенія своего отца.
Перемѣняя высохшіе компрессы, Ганна замѣтила, что Селена только-что плакала, но она сочла за лучшее не спрашивать о причинѣ ея слезъ.
Къ вечеру вдова объявила взятой ею на попеченіе дѣвушкѣ, что онѣ оставятъ ее на полчаса одну, потому что она и Марія должны пойти вмѣстѣ съ своими братьями и сестрами помолиться и за нее своему Богу.
-- Перестань, пожалуйста,-- сказала Селена,-- молитвою ничему не поможешь; боговъ-то вовсе не существуетъ.
-- Боговъ?-- возразила Ганна.-- Боговъ, конечно, нѣтъ, но есть одинъ добрый, любвеобильный Отецъ на небесахъ, котораго и ты скоро узнаешь.
-- Я знаю его,-- пробормотала больная съ ѣдкою насмѣшкой.
Оставшись одна, она приподнялась на своей постели и швырнула на другой конецъ комнаты все еще лежавшіе возлѣ нея цвѣты; потомъ стала до тѣхъ поръ вертѣть и гнуть булавку, предназначенную для прикрѣпленія пряжки, пока та не переломилась; оправленный въ золото рѣзной камень упалъ между стѣною и постелью, но дѣвушка даже не пошевельнулась, чтобы поднять дорогое украшеніе.
Устремивъ безжизненный взглядъ на потолокъ, она долго оставалась безъ движенія.
Наступила ночь.
Лиліи и жимолостный цвѣтъ въ огромномъ букетѣ у окна начали пахнуть сильнѣе и ароматъ, который они распространяли по комнатѣ, немилосердно дѣйствовалъ на ея обостренныя горячечнымъ волненіемъ чувства. Съ каждымъ глоткомъ воздуха ощущала она этотъ запахъ и не проходило мгновенія, чтобъ онъ не напоминалъ ей мучительно о ея разрушенномъ счастіи и неизлѣчимой сердечной ранѣ. Благоуханіе цвѣтовъ сдѣлалось для нея невыносимѣе ѣдкаго дыма; бѣдняжка натянула себѣ на голову одѣяло, старалась избавиться отъ этой новой муки, но вскорѣ она принуждена была откинуть его снова, такъ какъ ей казалось, что она задохнется подъ нимъ совсѣмъ.
Странное, не имѣющее себѣ подобнаго безпокойство овладѣло дѣвушкой; больная нога ея мучительно ныла, рана казалась вся въ огнѣ, кровь съ силой ударяла въ виски и растягивала мускулы надъ глазами.
Каждый нервъ въ ея слабомъ тѣлѣ, каждая мысль, мелькавшая у ней въ головѣ, вызывали новыя страданія; Селена чувствовала себя безъ опоры, безъ защиты, отданною на произволъ жестокихъ силъ, терзавшихъ ея душу, подобно бурѣ, яростно касающейся вершины пальмъ.
Безъ слезъ, не въ силахъ болѣе лежать на одномъ и томъ же мѣстѣ и испытывая при малѣйшемъ движеніи жгучую боль, вся въ жару, не имѣя силы собраться съ мыслями и все-таки твердо увѣренная въ томъ, что запахъ цвѣтовъ на окнѣ, которымъ она вынуждена была дышать, отравитъ ее, погубитъ окончательно, лишитъ разсудка,-- она свѣсила съ постели больную ногу, спустила за ней другую и сѣла на своемъ дожѣ, забывъ и свои страданія, и предостереженія врача.
Длинные, распущенные волосы, спустившись ей на лицо, покрывали обнаженныя руки, которыми она подпирала голову.
Послѣ того, какъ дѣвушка такимъ образомъ перемѣнила положеніе, дѣятельность ея ума и сердца приняла иное направленіе.
Взоръ, тупо устремленный на землю, казался окаменѣлымъ; горькая вражда къ сестрѣ, ненависть въ Поллуксу, презрѣніе къ жалкимъ слабостямъ отца и къ собственному своему ослѣпленію -- бушевали, оспаривая другъ у друга мѣсто, въ ея душѣ.
На дворѣ, снаружи, царили миръ и тишина и изъ дома въ глубинѣ сада, гдѣ жила вдова Пудента, доносились по временамъ чистые звуки благочестивыхъ напѣвовъ. Селена не обращала на нихъ ни малѣйшаго вниманія.
Когда же гонимый легкимъ вечернимъ вѣтеркомъ, проникавшимъ черезъ окно, тотъ же запахъ цвѣтовъ сильнѣе прежняго пахнулъ ей въ лицо, она крѣпко вцѣпилась пальцами себѣ въ волосы и рванула ихъ съ такою силой, что принуждена была громко вскрикнуть отъ боли, которую причинила сама себѣ.
Ей внезапно представился вопросъ, неужели коса ея менѣе пышна и прекрасна, чѣмъ коса сестры, и какъ молнія, прорѣзывающая ночныя облака, въ омраченной душѣ ея блеснуло желаніе этою же рукой, которая только-что причинила ей такую боль, этою же рукой за волосы пригнуть Арсиною къ землѣ.
О, этотъ запахъ, этотъ ужасный запахъ!
Она не въ состояніи была выносить его долѣе.
Не помня, что дѣлаетъ, она ступила на холодный полъ своею не пораненною ногой, маленькими, крошечными шагами, съ жалобнымъ воемъ дотащилась до окна и опрокинула на землю букетъ вмѣстѣ съ большою кружкою изъ обожженной глины, въ которой онъ стоялъ. Сосудъ разбился, а еще недавно заплатила за него бѣдная Ганна съ такимъ трудомъ сбереженныя трудовыя деньги.
Стоя на одной ногѣ, Селена прислонилась, чтобъ отдохнуть, къ косяку окна; здѣсь она слышала яснѣе, чѣмъ на своей постели, рокотъ морскихъ волнъ, дробившихся о выложенный каменными плитами берегъ за домикомъ ея доброй хозяйки.
Къ этимъ звукамъ дитя Лохіи привыкло съ самаго младенчества, но никогда еще ревъ и удары о камни влажной, холодной стихіи не производилъ на нее такого дѣйствія, какъ теперь.
Жаръ въ крови увеличивался, нога горѣла, голова была горяча, какъ раскаленное желѣзо; словно медленнымъ огнемъ сжигала ненависть ея душу и въ каждомъ ударѣ волны она слышала, казалось ей, все тотъ же призывъ:
"Холодная, влажная, я могу погасить пламя, пожирающее тебя; я могу утолить твою жажду и освѣжить тебя".
Что могла предложить ей земля, кромѣ новой муки и новаго несчастія? А море, синее, темное море? Оно было такъ необъятно, такъ холодно и глубоко и волны его своимъ пѣвучимъ, таинственнымъ голосомъ, казалось, обѣщали ей сразу избавить ее и отъ горячечнаго жара, и отъ бремени жизни...
Селена не думала, не разсуждала,-- она забыла и о дѣтяхъ, которымъ такъ долго замѣняла мать, и объ отцѣ, котораго была опорой и почти покровителемъ. Какіе-то глухіе голоса въ ея душѣ нашептывали, что міръ отвратителенъ и жестокъ, что это -- обитель скорби и заботъ, вѣчно грызущихъ сердце.
Бѣдной дѣвушкѣ мерещилось, будто она погрузилась до самыхъ висковъ въ вихрь свирѣпствующаго вокругъ нея пламени. Какъ несчастную, на которой загорѣлись одежды, ее влекло къ водѣ. Тамъ, на днѣ морскомъ, она могла надѣяться найти осуществленіе своего самаго страстнаго желанія -- прекрасную, холодную смерть, въ объятіяхъ которой она уже ничего не будетъ чувствовать.
Качаясь изъ стороны въ сторону, съ громкими стонами пробралась она черезъ дверь въ садъ и, сжимая обѣими руками виски, потащилась, хромая, по направленію къ морю.