Глава вторая.
Жители Александріи отличались неподвижностью шеи.
Только явленіе рѣзко выдѣлявшееся изъ массы обыкновеннаго, ежедневнаго, могло заставить ихъ повернуть голову и остановить на немъ вниманіе; а между тѣмъ не мало удивительнаго можно было видѣть ежечасно на улицахъ ихъ города.
Сегодня и подавно всякій думалъ только о себѣ и о своемъ веселіи.
Особенно красивая, стройная или роскошно одѣтая фигура вызывала то быстро исчезавшую улыбку, то одобрительные возгласы; но, едва успѣвъ насладиться этимъ зрѣлищемъ, жадный до новизны глазъ уже искалъ другаго.
Такимъ образомъ никто не обращалъ особеннаго вниманія на Адріана и его спутниковъ, которые, не сопротивляясь, двигались по улицамъ среди шумнаго народнаго потока; каждый изъ троихъ представлялъ однако нѣчто въ своемъ родѣ замѣчательное. Адріанъ былъ одѣтъ Силеномъ, Поллуксъ -- фавномъ.
На обоихъ были маски и избранные ими костюмы шли одинаково хорошо какъ къ стройному, гибкому юношѣ, такъ и къ мощной, богатырской фигурѣ пожилаго мужа подлѣ него.
Антиной слѣдовалъ за своимъ повелителемъ въ видѣ Эрота.
На немъ былъ красноватаго цвѣта плащъ и вѣнокъ изъ розъ, а серебряный колчанъ за спиною и лукъ въ рукѣ служили указаніемъ на то, какого бога желалъ изображать юноша.
Хотя и онъ былъ въ маскѣ, тѣмъ не менѣе фигура его останавливала на себѣ многіе взоры и неоднократно ему вслѣдъ раздавались восклицанія, въ родѣ слѣдующихъ: "да здравствуетъ любовь!" или: "будь милостивъ ко мнѣ, прекрасный сынъ Афродиты!"
Всѣ необходимыя для этихъ костюмовъ вещи Поллуксъ взялъ изъ кладовой своего учителя Паппія.
Этого послѣдняго не было дома, но спрашивать его позволенія казалось молодому человѣку совершенно излишнимъ, потому что какъ онъ, такъ и другіе помощники Паппія не разъ пользовались этими вещами для подобныхъ же цѣлей съ вѣдома самого хозяина.
Только доставая необходимый для Антиноя колчанъ Поллуксъ почувствовалъ минутное колебаніе, такъ какъ вещь эта была изъ чистаго серебра и подарена его учителю женою какого-то богатаго хлѣбнаго торговца, которую онъ изваялъ изъ мрамора въ видѣ Артемиды на охотѣ.
"Изъ прекраснаго спутника римскаго архитектора выйдетъ восхитительный Эротъ,-- подумалъ художникъ, кладя этотъ дорогой предметъ вмѣстѣ съ другими вещами въ корзинку, которую онъ поручилъ нести своему косоглазому подмастерью.-- Колчанъ ему необходимъ. Къ тому же эта безполезная утварь еще до солнечнаго восхода будетъ опять висѣть на своемъ старомъ крюкѣ".
Впрочемъ, Поллуксу не доставало времени любоваться прелестною фигурой такъ удачно наряженнаго имъ бога любви, ибо архитекторъ изъ Рима, котораго онъ велъ, былъ воодушевленъ такою жаждою знанія и такимъ, доходящимъ до мелочей, любопытствомъ, что родившійся въ Александріи и съ малолѣтства привыкшій къ наблюдательности молодой человѣкъ очень часто принужденъ былъ оставлять безъ отвѣта неутомимаго вопрошателя.
Сѣдобородый архитекторъ все хотѣлъ видѣть, обо всемъ узнать.
Недовольствуясь осмотромъ главныхъ улицъ и площадей, общественныхъ садовъ и построекъ, онъ заглядывалъ даже въ болѣе или менѣе красивые частные дома и освѣдомлялся объ имени, званіи и состояніи ихъ владѣльцевъ. Точность, съ которою онъ объяснялъ, по какой дорогѣ и куда желаетъ идти, доказывала Поллуксу, что спутникъ это хорошо знакомъ съ расположеніемъ города.
Когда мудрый почтенный старикъ выражалъ свое одобреніе и восхищался широкими, чистыми улицами, обширными площадями и замѣчательно-величественными зданіями, въ которыхъ дѣйствительно не было недостатка,-- это радовало юнаго, любящаго свой родной народъ, александрійца.
Сперва Адріанъ велѣлъ провести себя вдоль морскаго берега, черезъ Брухіумъ, къ храму Посейдона, передъ которымъ сотворилъ молитву. Затѣмъ онъ осмотрѣлъ сады, окружавшіе царскіе дворцы, и дворы сосѣдняго музея.
Кесареумъ съ своими воротами въ египетскомъ вкусѣ возбудилъ въ немъ такое же удивленіе, какъ и огромный городской театръ, обнесенный аркадами въ нѣсколько ярусовъ и украшенный со всѣхъ сторонъ многочисленными статуями.
Оттуда, взявъ лѣвѣе, онъ снова направился къ морю, чтобы взглянуть на корабельную вервь, цѣлый лѣсъ мачтъ въ гавани Эвноста и прекрасно вымощенныя набережныя.
Мостъ Гептастадіума остался направо. Гавань Биботъ, кишевшая маленькими торговыми лодками, задержала путниковъ только на нѣсколько минутъ.
Повернувшись здѣсь спиною къ морю, они двинулись по одной изъ ведущихъ къ театру города улицъ и пересѣкли кварталъ Ракетисъ, гдѣ жили одни египтяне и гдѣ римлянину довелось увидѣть много интереснаго.
Навстрѣчу ему и его спутникамъ попалась праздничная процессія, состоявшая изъ жрецовъ, которые служили богамъ Нильской долины. Жрецы эти несли ящики съ священными предметами, священную утварь, изображеніе боговъ и животныхъ и отправлялись въ Серапеумъ, высоко возносившійся надъ сосѣдними улицами. Адріанъ не послѣдовалъ за ними туда, а остался посмотрѣть на колесницу, въѣзжавшую по проѣзжей дорогѣ на холмъ, гдѣ находилось святилище, и на пѣшеходовъ, поднимавшихся по устроенной для нихъ высокой лѣстницѣ. Эта послѣдняя расширялась кверху и оканчивалась площадкой, на которой четыре огромныя колонны поддерживали живописный куполъ. Необозримы были строенія храма, возвышавшагося съ своими залами, переходами и жилищами жрецовъ за этимъ гигантскимъ балдахиномъ.
Жрецы въ своихъ бѣлыхъ одеждахъ, тощіе, полунагіе египтяне съ своими сборчатыми фартуками и платками на головахъ, изваяніе звѣрей и чудесно раскрашенные дома въ этомъ кварталѣ совершенно поглотили вниманіе Адріана и вызвали со стороны его множество вопросовъ, на которые Поллуксъ не зналъ что отвѣчать.
Все болѣе и болѣе удаляясь отъ моря, императоръ дошелъ до Мареотійскаго озера, лежащаго въ самой южной части города.
Нильскія суда и лодки разной величины и формы стояли на якорѣ въ этихъ обширныхъ и глубокихъ водахъ. Здѣсь ваятель показалъ кесарю каналъ, по которому товары, провезенные въ Александрію рѣкой, доставлялись на морскіе корабли. Также и на роскошныя виллы и хорошо воздѣланные виноградники на берегу озера обратилъ онъ вниманіе римлянина.
-- Тѣло этого города,-- сказалъ Адріанъ,-- конечно, должно толстѣть, такъ какъ у него два желудка и два рта, которыми онъ принимаетъ пищу: я говорю о морѣ и объ этомъ озерѣ.
-- И о гаваняхъ обоихъ?-- прибавилъ Поллуксъ.
-- Именно. Но однако пора возвращаться,-- возразилъ Адріанъ, и они скоро вышли на улицу, ведущую на востокъ.
Не останавливаясь, миновали они болѣе тихія улицы, гдѣ жили христіане, и вышли, наконецъ, въ еврейскій кварталъ. Тутъ многіе дома были заперты и не видно было и слѣда праздничнаго веселья, наполнявшаго кварталы язычниковъ. Строго вѣрующіе между израильтянами держались совершенно въ сторонѣ отъ торжествъ этого веселаго дня, въ которыхъ большинство ихъ единовѣрцевъ, жившихъ среди эллиновъ, принимали однако участіе.
Въ третій разъ пересѣкъ Адріанъ съ своими спутниками Канопскую улицу, которая, будучи главной торговою артеріей города, раздѣляла его на сѣверную и южную половины; ему хотѣлось еще разъ съ вершины холма Панеума обозрѣть видѣнныя имъ отдѣльныя части во взаимной связи и совокупности.
Окружавшій эту возвышенность, хорошо содержимый, садъ былъ полонъ народа, а извилистая дорога, поднимавшаяся къ вершинѣ, кишела женщинами и дѣтьми, спѣшившими взглянуть на самое блестящее дневное зрѣлище, за которымъ вечеромъ должны были слѣдовать представленія во всѣхъ театрахъ.
Прежде чѣмъ кесарь съ своими спутниками достигъ Панеума, въ толпѣ началась сильная давка и послышались крики: "они идутъ!" "Сегодня начинается рано!" "Вотъ они!" Ликторы съ связками прутьевъ за плечами расчищали своими дубинками широкую дорогу отъ префектуры въ Брухіумѣ и мимо Панеума, не обращая вниманія на насмѣшки и остроты, сыпавшіяся на нихъ, гдѣ бы они ни показались.
Какая-то женщина, которую римскій стражъ общественнаго спокойствія оттѣснилъ назадъ, презрительно сказала:
-- Эй ты! подари-ка мнѣ свои розги для моихъ дѣтей и не безпокой ими мирныхъ гражданъ.
-- Между прутьями топоръ,-- съ улыбкой предостерегъ говорившую египетскій писарь.
-- Давай его сюда,-- воскликнулъ мясникъ,-- онъ пригодится мнѣ, чтобы бить быковъ. Римляне покраснѣли отъ гнѣва при этихъ словахъ, но префектъ, хорошо знавшій своихъ александрійцевъ, уже напередъ приказалъ имъ быть глухими, то-есть все видѣть и ничего не слышать.
Но вотъ показалась когорта двѣнадцатаго, расположеннаго лагеремъ въ Египтѣ, гарнизона въ блестящемъ, праздничномъ вооруженіи.
За нею шли въ два ряда особенно видные изъ себя ликторы, съ вѣнками на головахъ.
Далѣе темнокожіе египтяне вели нѣсколько сотъ дикихъ звѣрей, леопардовъ и пантеръ, жираффъ, газелей, антилоппъ и оленей. Потомъ при звукахъ тамбуриновъ, лиръ и двойныхъ флейтъ показался богато разодѣтый и украшенный пестрыми вѣнками Діонисовскій хоръ. Наконецъ, появился запряженный десятью слонами и двадцатью бѣлыми лошадьми, громадный, сверху до низу вызолоченный корабль на колесахъ, долженствовавшій изображать судно, на которомъ тирренскіе морскіе разбойники, по преданію, похитили юнаго Діониса, увидавъ этого прекраснаго смолекудраго юношу въ пурпуровыхъ одеждахъ на морскомъ берегу. Но злодѣямъ,-- такъ гласило далѣе преданіе,-- суждено было не долго наслаждаться своею добычей, ибо едва достигли они открытаго моря, какъ удручавшія божество оковы распались, виноградныя вѣтви, быстро и роскошно разрастаясь, опутали паруса и обвили руль и весла, виноградныя грозди тяжело повисли на канатахъ и пышный плющъ затянулъ мачту, скамьи и стѣны судна. На сушѣ и на морѣ Діонисъ одинаково могущественъ. На разбойничьемъ кораблѣ онъ принялъ образъ льва. Пираты, объятые ужасомъ, бросились въ море и, обращенные въ дельфиновъ, поплыли за потеряннымъ ими судномъ.
Именно такое судно, какъ изображаютъ его гомеровскіе гимны, и приказалъ изготовить изъ легкаго матеріала и богато разукрасить префектъ Тиціанъ, чтобы доставить александрійцамъ привлекательное зрѣлище и, разъѣзжая на немъ съ супругой и знатнѣйшими изъ римскихъ спутниковъ императрицы, полюбоваться на праздничную толкотню и веселье на главныхъ улицахъ города.
И старъ и малъ, вельможа и бѣднякъ, мужчины и женщины, греки, римляне, евреи, египтяне, иноземцы, блѣднолицые и темнокожіе, съ гладкими и съ курчавыми волосами -- всѣ съ одинаковымъ нетерпѣніемъ тѣснились по краямъ улицъ, чтобы видѣть этотъ блестящій корабль.
Адріанъ, любившій всякія зрѣлища гораздо болѣе своего юнаго, равнодушнаго ко всему любимца, протѣснился въ передній рядъ. Въ то время, какъ Антиной, стараясь не отставать отъ него, также пробивался черезъ толпу, какой-то греческій мальчишка, котораго тотъ оттѣснилъ, сорвалъ маску съ его лица, присѣлъ къ землѣ и ускользнулъ вмѣстѣ съ своею добычей.
Когда Адріанъ обернулся, чтобы посмотрѣть, гдѣ виѳинянинъ, корабль, на которомъ между статуями императора и императрицы стоялъ префектъ и сидѣли Юлія, Бальбилла съ своей спутницей и другіе римляне и римлянки, былъ уже въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него. Проницательный глазъ кесаря тотчасъ же узналъ всѣхъ и онъ испугался, какъ бы не выдало его открытое лицо Антиноя.
-- Обернись и спрячься въ толпѣ,-- крикнулъ онъ своему любимцу.
Послѣдній тотчасъ же исполнилъ это приказаніе. Радуясь, что ему удалось уйти отъ давки, которая была для него невыносима, онъ сѣлъ на скамью и, мечтательно опустивъ глаза на землю, задумался о Селенѣ и о посланномъ ей букетѣ,-- такъ задумался, что вскорѣ забылъ о всемъ его окружавшемъ.
Когда разукрашенный корабль префекта покинулъ садъ Панеума и повернулъ на Канопскую улицу, толпа плотною массой съ криками устремилась за нимъ.
Какъ потокъ, во время ненастья съ ревомъ выходящій изъ береговъ, толпа эта, шумя и постоянно увеличиваясь, увлекала съ собой даже тѣхъ, кто не имѣлъ намѣренія за нею слѣдовать.
Этой участи должны были подчиниться Адріанъ и Поллуксъ.
Только на широкой Канопской улицѣ удалось имъ остановиться.
Необозримо длинная колоннада ограничивала справа и слѣва мостовую и тянулась, какъ и сама знаменитая улица, отъ одного конца города къ другому. Здѣсь насчитывались сотни коринѳскихъ колоннъ, поддерживавшихъ потолки назначенныхъ для пѣшеходовъ галлерей. У одной-то изъ нихъ кесарь и Поллуксъ и остановились въ утомленіи, чтобы перевести духъ.
Первою заботой Адріана было отыскать своего любимца. Боясь снова попасть въ толпу, онъ попросилъ ваятеля найти и привести къ нему Антиноя.
-- Ты подождешь меня здѣсь?-- спросилъ Поллуксъ.
-- Бываютъ и болѣе удобныя мѣста для отдыха,-- со вздохомъ замѣтилъ Адріанъ.
-- Безъ сомнѣнія,-- возразилъ художникъ.-- Къ счастью, вотъ эта высокая, обвитая плющомъ дверь, напротивъ насъ, ведетъ въ харчевню, которой сами боги остались бы довольны.
-- Ну, такъ я буду ждать тебя тамъ.
-- Только я совѣтую тебѣ не ѣсть особенно много, потому что "Олимпійская Трапеза" коринѳянина Ликорта -- самая дорогая гостиница во всемъ городѣ. Тамъ только и бываютъ, что богачи первой руки.
-- Хорошо, хорошо,-- засмѣялся Адріанъ.-- Купи только новую маску моему помощнику и возвращайся съ нимъ поскорѣе. Я, надо надѣяться, не обѣднѣю, если заплачу за обѣдъ для насъ троихъ. Для праздника можно позволить себѣ что-нибудь и лишнее.
-- Только не раскайся потомъ,-- возразилъ ваятель.-- За кружкою вина и чѣмъ-нибудь съѣдобнымъ такой верзила, какъ я, можетъ раззорить кого угодно.
-- Покажи, не стѣсняясь, на что ты способенъ,-- крикнулъ кесарь вслѣдъ уходившему.-- Я и безъ того у тебя въ долгу за блюдо капусты, приготовленное твоей матушкой.
Пока Поллуксъ разыскивалъ виѳинянина въ саду Панеума, императоръ вошелъ въ первую гостиницу славившагося своими поварами города.
Помѣщеніе, въ которомъ угощалось большинство посѣтителей этого заведенія, состояло изъ обширнаго открытаго двора, который съ трехъ сторонъ окруженъ былъ крытыми галлереями. Въ этихъ галлереяхъ разставлены были диваны, на которыхъ гости возлежали по одиночкѣ, по два или большими группами. Прислуживавшіе рабы, хорошенькіе, изящно одѣтые мальчики съ курчавыми волосами, разставляли передъ ними на маленькихъ низенькихъ столикахъ яства и напитки.
Здѣсь раздавалась веселая болтовня, а тамъ какой-нибудь гастрономъ молча предавался наслажденію искусно приготовленными блюдами; здѣсь большой кружокъ обѣдающихъ былъ, казалось, гораздо болѣе занятъ бесѣдою, нежели ѣдою и питьемъ, тамъ же изъ расположенныхъ за галлереями боковыхъ комнатъ слышались музыка и пѣніе, прерываемыя по временамъ несдержаннымъ хохотомъ мущинъ и женщинъ.
Кесарь потребовалъ особенную комнату, но всѣ были уже заняты и его попросили немного подождать, такъ какъ одно изъ боковыхъ помѣщеній должно было скоро освободиться.
Онъ снялъ маску, и хотя ему нечего было особенно бояться быть узнаннымъ въ виду своего костюма, тѣмъ не менѣе онъ избралъ наименѣе видное мѣсто въ галлереѣ, находившейся въ задней части двора, гдѣ уже начинало темнѣть отъ наступавшихъ сумерекъ.
Тамъ онъ сначала спросилъ себѣ вина и нѣсколько устрицъ, въ видѣ закуски. Истребляя ихъ, онъ въ то же время подозвалъ къ себѣ одного изъ главныхъ слугъ и переговорилъ съ нимъ объ обѣдѣ, который надо было подать черезъ нѣсколько времени для него и двухъ его товарищей.
Во время этого разговора самъ хлопотливый хозяинъ, приблизился къ новому гостю и, увидавъ, что имѣетъ дѣло съ человѣкомъ, хорошо знакомымъ со всѣми тонкостями кулинарнаго искусства, остался подлѣ него, съ вѣжливой предупредительностью отвѣчая на многочисленные распросы Адріана.
И точно, на этомъ дворѣ и въ этихъ галлереяхъ было немало такого, что должно было возбуждать охоту распрашивать въ самомъ любопытномъ и самомъ любознательномъ человѣкѣ своего времени.
Передъ глазами гостей, среди просторнаго помѣщенія, приготовлялись на плитахъ и очагахъ, на вертелахъ и въ духовыхъ печахъ, заказываемыя рабамъ кушанья.
На большихъ чистыхъ столахъ стряпали повара и ограниченный веревками, открытый для всѣхъ взоровъ, театръ ихъ дѣятельности былъ окруженъ рынкомъ, маленькимъ, но зато занятымъ самыми изысканными припасами.
Въ живописномъ порядкѣ красовались здѣсь всѣ роды овощей, производимые почвой Египта и Греціи, безукоризненные плоды всякихъ цвѣтовъ и величинъ и испеченные румяные пирожки. Тѣ изъ послѣднихъ, которые были съ мясомъ, рыбой и канопскими устрицами, приготовлялись въ самой Александріи; другіе же, начиненные фруктами и цвѣточными лепестками, привозились изъ Арсинои на берегу Мерисскаго озера, жители которой особенно успѣшно занимались садоводствомъ. Мясные продукты всякаго рода лежали и висѣли въ особомъ мѣстѣ. Тутъ были сочные окорока изъ Кирены, итальянская колбаса и разсѣченные на части туши недавно убитаго скота. Рядомъ имѣлся богатый выборъ дичи, а особенно большое пространство занято было садками, въ которыхъ плавали благороднѣйшіе жители нильскихъ водъ вмѣстѣ съ дорогими муренами и другими рыбами, привозимыми съ итальянскихъ береговъ. Александрійскіе раки, устрицы и лангусты сохранялись свѣжими въ.особыхъ сосудахъ. Копченые товары изъ Мендеса и мѣстности вокругъ Мерисскаго озера висѣли на металлическихъ прутьяхъ, а въ закрытомъ, но доступномъ для воздуха пространствѣ, лежали, защищенныя отъ солнца, только-что пойманныя рыбы изъ Средиземнаго и Краснаго морей.
Каждому посѣтителю "Олимпійской Трапезы" представлялось выбирать здѣсь самому мясо, плоды, спаржу, рыбу или паштеты, которые онъ желалъ имѣть приготовленными по тому или иному способу.
Хозяинъ Ликортъ указалъ императору на пожилаго человѣка, выбиравшаго на этомъ живописно убранномъ дворѣ сырые продукты для ужина, который онъ вечеромъ давалъ своимъ друзьямъ.
-- Все это прекрасно, все это превосходно,-- замѣтилъ Адріанъ,-- но комары и мухи, привлекаемые разставленными тамъ припасами, просто невыносимы. Кромѣ того, запахъ кухни не мало портитъ наслажденіе трапезой.
-- Въ боковыхъ помѣщеніяхъ лучше,-- извинялся хозяинъ.-- То, которое обѣщано тебѣ, сейчасъ очистится. За стѣной, позади тебя, здѣшніе софисты Деметрій и Панкратъ угощаютъ нѣсколькихъ важныхъ господъ изъ Рима, кажется, риторовъ, философовъ или что-то въ этомъ родѣ. Посмотри-ка, ужь начинаютъ зажигать лампы, а вѣдь они пируютъ и спорятъ съ самаго завтрака. Вотъ выходятъ гости изъ сосѣдней комнаты,-- хочешь ты занять ее?
-- Да,-- отвѣчалъ кесарь.-- Если высокій такой молодой человѣкъ будетъ спрашивать архитектора Клавдія Венатора изъ Рима, веди его ко мнѣ.
-- Значитъ архитекторъ, а не философъ или риторъ,-- сказалъ хозяинъ, внимательно вглядываясь въ императора.
-- Это Силенъ-то -- философъ?...
-- О! бываютъ дни, когда и тѣ два друга, что ораторствуютъ тамъ, ходятъ полу нагіе, съ продранными плащами на тощихъ плечахъ. Сегодня ихъ угощаетъ богатый Іосифъ.
-- Іосифъ?... Вѣрно еврей, а какъ онъ храбро убираетъ ветчину!
-- Въ Киренѣ было бы побольше свиней, еслибы не существовало израильтянъ. Они въ этомъ такіе же греки, какъ и мы, и ѣдятъ все, что вкусно.
Адріанъ вошелъ въ освободившуюся комнату, прилегъ на диванъ у перегородки, отдѣлявшей это помѣщеніе отъ сосѣдняго и поторопилъ рабовъ, которые убирали опорожненную его предшественниками и облѣпленную мухами посуду. Оставшись одинъ, онъ сталъ прислушиваться въ разговору, который вели между собою Фаворинъ, Флоръ и ихъ гостепріимные греческіе друзья.
Двухъ первыхъ онъ зналъ хорошо и отъ его тонкаго слуха не ускользнуло ни одного слова изъ того, что они говорили.
Фаворинъ тонкимъ голосомъ, но плавнымъ, пѣвучимъ, со вкусомъ акцентуированнымъ греческимъ говоромъ, расхваливалъ александрійцевъ.
Онъ былъ уроженцемъ города Ареласъ въ Галліи, но ни одинъ эллинъ не могъ обладать въ такомъ совершенствѣ языкомъ Демосѳена.
Предоставленные самимъ себѣ, смѣтливые и дѣятельные граждане африканской столицы приходились ему по вкусу несравненно болѣе аѳинянъ. Послѣдніе жили только прошедшимъ, александрійцы же могли съ гордостью говорить о своемъ настоящемъ. Здѣсь сохранился еще свободный, независимый духъ, между тѣмъ какъ на берегахъ Илисса были только рабы, торговавшіе знаніемъ, какъ александрійцы -- товарами Африки и сокровищами Индіи. Благосклонность и неблагосклонность сильныхъ значили для нихъ болѣе величія духа, трудныхъ подвиговъ и высокихъ заслугъ.
Флоръ, соглашаясь въ общемъ съ Фавориномъ, утверждалъ, что Риму пора освободиться отъ духовнаго вліянія Аѳинъ. Этотъ Фаворинъ не допускалъ и полагалъ, что великій, уже оставившій за собою юность, съ трудомъ воспринимаетъ новое; онъ съ легкою ироніей намекалъ такимъ образомъ на извѣстное произведеніе своего собесѣдника, въ которомъ Флоръ, излагая исторію Рима, пытался раздѣлить ее соотвѣтственно четыремъ главнымъ періодамъ человѣческой жизни, причемъ забылъ старческій возрастъ и говорилъ только о дѣтствѣ, юности и зрѣлыхъ лѣтахъ. Фаворинъ упрекнулъ его въ томъ, что онъ, подобно своему другу Фронто, слишкомъ высоко превознося гибкость римскаго генія, слишкомъ мало цѣнитъ ту же гибкость духа эллинскаго.
Флоръ отвѣчалъ галльскому оратору звучнымъ голосомъ, рѣшительно и въ такихъ сильныхъ, размашистыхъ выраженіяхъ, что прислушивавшійся императоръ съ удовольствіемъ выразилъ бы ему свое одобреніе, и задавалъ себѣ вопросъ, сколько кубковъ долженъ былъ осушить со времени завтрака его, обыкновенно вялый, землякъ, чтобы расходиться до такой степени.
Когда Флоръ сталъ доказывать, что Римъ въ царствованіе Адріана достигъ апогея своей мужеской зрѣлости и силы, его прервалъ Деметрій изъ Александріи, попросивъ разсказать кое-что о личности императора.
Флоръ охотно согласился на эту просьбу и нарисовалъ блестящую картину правительственной мудрости кесаря, его познаній и талантовъ.
-- Только одного,-- воскликнулъ онъ съ живостью,-- не могу я одобрить! Онъ слишкомъ мало бываетъ въ Римѣ, который, какъ тамъ ни говори, все-таки сердце вселенной. Все ему надо осмотрѣть и изъ-за этого онъ, не зная покоя, странствуетъ изъ провинціи въ провинцію. Я бы не желалъ быть на его мѣстѣ.
-- Эту мысль ты, помнится, выразилъ въ стихахъ,-- замѣтилъ Фаворинъ.
-- Да, это была шутка, сказанная какъ-то во время пирушки. Я вѣдь каждый день угощаюсь здѣсь въ "Олимпійской Трапезѣ" нашего превосходнаго Ликорта, пока проживаю въ Александріи въ ожиданіи кесаря.
-- Скажи-ка свое стихотвореніе,-- просилъ Панкратъ.
-- Я его позабылъ; да оно и не стоило лучшей участи,-- отвѣчалъ Флоръ.
-- А я такъ запомнилъ начало,-- со смѣхомъ сказалъ галлъ.-- Первыя строки читались, если не ошибаюсь, такъ:
Нѣтъ, по благости боговъ,
Я -- не кесарь, и шататься
Средь метелей и снѣговъ,
Скиѳской степью любоваться,
" По Британніи скитаться,
Вѣчно странствовать, друзья,--
Любитъ кесарь, но не я.
При этихъ словахъ Адріанъ сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе и пока пирующіе обмѣнивались разнаго рода предположеніями относительно причинъ его продолжительнаго непоявленія въ Александріи, онъ вынулъ складную табличку для письма, которую обыкновенно носилъ въ своемъ кошелькѣ, и начертилъ на ея вощоной поверхности слѣдующіе стихи:
"Добрый рокъ,-- хвала богамъ!--
Не судилъ быть Флоромъ намъ.
По гостиницамъ таскаясь,
Объѣдаясь, напиваясь,
День-деньской тамъ засѣдать,
Тѣло въ жертву отдавать
Жирныхъ мухъ несноснымъ стаямъ --
Любитъ Флоръ,-- мы не желаемъ" *).
*) Сохраненные Спартіаномъ стихи Флора и Адріана. Нѣсколько измѣненный и риѳмованный переводъ Эберса близко передаетъ однако содержаніе подлинника.
Едва успѣлъ онъ, тихо и лукаво улыбаясь, перечесть написанныя имъ строки, какъ слуга ввелъ къ нему ваятеля Поллукса.
Художникъ не нашелъ Антиноя и, высказывая догадку, что юноша вѣроятнѣе всего отправился домой, просилъ императора не задерживать его долго за обѣдомъ, потому что онъ только-что встрѣтилъ Паппія, который выразилъ свое неудовольствіе за долгое его отсутствіе.
Адріанъ не находилъ болѣе интереса въ обществѣ художника. Разговоръ, происходившій въ сосѣдней комнатѣ, казался ему гораздо занимательнѣе рѣчей этого добродушнаго, славнаго юноши. Онъ и самъ разсчитывалъ въ скоромъ времени отправиться домой, такъ какъ чувствовалъ нѣкоторое безпокойство. Антиной, конечно, могъ легко найти дорогу на Лохію, но дурныя предзнаменованія, видѣнныя имъ ночью на небѣ, словно летучія мыши, шныряющія надъ головами веселыхъ гостей въ праздничной залѣ, то и дѣло разстроивали пріятное расположеніе его духа, которой онъ всячески старался поддержать, чтобы вполнѣ и до конца воспользоваться своею свободой.
И Поллуксъ не былъ такимъ же беззаботнымъ и веселымъ, какъ обыкновенно. Долгое странствованіе по городу заставило его проголодаться и онъ такъ усердно принялся за истребленіе вкусныхъ блюдъ, быстро смѣнявшихся по приказанію мнимаго архитектора, и такъ прилежно опустошалъ кубокъ за кубкомъ, что императоръ дѣйствительно оказался удивленнымъ; но чѣмъ болѣе являлось у него поводовъ къ размышленіямъ, тѣмъ менѣе становился онъ разговорчивъ.
На упреки своего хозяина Паппія нѣсколько минутъ тому назадъ, Поллуксъ, не принимая въ соображеніе, какъ легко ему было бы разстаться съ нимъ по-дружески, просто и коротко отказался отъ своей службы у него.
Теперь онъ стоялъ самостоятельно, на собственныхъ ногахъ, и ему нетерпѣлось поскорѣе сообщить это обстоятельство Арсиноѣ и своимъ родителямъ.
Во время ѣды ему пришелъ на мысль совѣтъ матери, позаботиться о благосклонности и покровительствѣ римскаго архитектора, гостемъ котораго онъ былъ въ эту минуту; но онъ не исполнилъ этого, такъ какъ привыкъ быть всѣмъ обязаннымъ самому себѣ, и къ тому же хотя онъ и признавалъ умственное превосходство этого замѣчательнаго мужа, но прогулка по городу ни мало ихъ не сблизила. Непреодолимая преграда, казалось, стояла между нимъ и этимъ неутомимымъ, любознательнымъ старикомъ, который требовалъ такъ много отвѣтовъ, что другому не оставалось времени вставить съ своей стороны какой-либо вопросъ, и который, когда молчалъ, имѣлъ такой неприступно-глубокомысленный видъ, что невозможно было рѣшиться его безпокоить. Смѣлый художникъ тѣмъ не менѣе нѣсколько разъ пытался разрушить эту преграду, но всякій разъ не могъ послѣ такой попытки избавиться отъ непріятнаго впечатлѣнія, будто онъ сдѣлалъ что-то неподобающее. Размышляя о своихъ отношеніяхъ къ архитектору, онъ воображалъ себя тогда собакой, хотя сильной, но заигрывающей со львомъ, а такая игра не могла привести къ добру. И тотъ и другой собесѣдникъ были одинаково довольны, когда со стола приняли послѣднее блюдо.
Передъ разставаніемъ императоръ отдалъ Поллуксу вощоную дощечку съ сочиненными имъ стихами и, лукаво улыбаясь, просилъ занести ее привратнику Кесареума для передачи римлянину Аннэю Флору. Онъ поручилъ ему также еще разъ поискать Антиноя и если найдетъ его на Лохіи, то сказать ему, что онъ, Клавдій Венаторъ, скоро вернется.
Художникъ отправился своею дорогой.
Адріанъ еще нѣкоторое время прислушивался къ тому, что говорилось рядомъ, напрасно прождавъ цѣлый часъ, не скажутъ ли чего-либо новаго о немъ. Онъ заплатилъ за обѣдъ и вышелъ на освѣщенную по-праздничному Канопскую улицу. Здѣсь онъ замѣшался въ ликующую толпу и, медленно подвигаясь впередъ, полный досады и безпокойства, сталъ искать своего исчезнувшаго любимца.