Глава девятнадцатая.
Бальбилла съ своей неизмѣнной спутницей, Публій Бальбинъ и другіе знатные римляне, софистъ Фаворинъ и большая свита придворныхъ и слугъ должны были сопровождать императрицу во время ея путешествія по Нилу. Адріанъ взялъ съ собой только нѣсколько приближенныхъ и прекраснаго охотничьяго коня.
Еще не достигнувъ Мемфиса, императоръ, на пути своемъ черезъ Ливійскую пустыню, собственноручно убилъ нѣсколько львовъ и много другихъ дикихъ звѣрей; въ этихъ подвигахъ Антиной былъ по-прежнему его вѣрнымъ товарищемъ.
Хладнокровный въ опасностяхъ, неутомимый при переходахъ, довольный малымъ и всегда готовый услужить, онъ казался своему повелителю другомъ и спутникомъ, ниспосланнымъ ему самимъ божествомъ.
Когда случалось, что Адріанъ по цѣлымъ днямъ бывалъ погруженъ въ задумчивость и молчалъ, Антиной не тревожилъ его ни единымъ словомъ; но и тогда присутствіе виѳинянина было необходимо императору, такъ какъ одно сознаніе близости любимаго юноши уже дѣлало его счастливымъ.
Предпринятое Адріаномъ путешествіе доставляло и Антиною большое удовольствіе; онъ чувствовалъ, что можетъ быть сколько-нибудь полезнымъ своему господину, и это облегчало тяжесть гнетущаго его преступленія.
Мечтательность была ему, кромѣ того, вообще, свойственнѣе, чѣмъ разговоры, а бодрыя движенія спасали его отъ вялости.
Въ Мемфисѣ Адріанъ былъ задержанъ на цѣлый мѣсяцъ.
Тамъ онъ встрѣтился съ кораблемъ Сабины и вмѣстѣ съ ней долженъ былъ посѣтить храмы египетскихъ божествъ, а потомъ, въ одѣяніи древнихъ фараоновъ, исполнить многіе обряды и церемоніи.
Сабинѣ казалось, что она умретъ отъ изнеможенія, когда ей пришлось въ длинныхъ одеждахъ повелительницъ Нильской долины, съ огромнымъ головнымъ уборомъ изъ орлиныхъ перьевъ, со множествомъ тяжеловѣсныхъ золотыхъ украшеній, шествовать рядомъ съ супругомъ въ процессіи по заламъ и кровлямъ въ святилище храмовъ.
Какимъ безсмысленнымъ формальностямъ приходилось подчиняться при этихъ процессіяхъ, при сколькихъ жертвоприношеніяхъ присутствовать!
Послѣ такихъ церемоній императрица чувствовала себя совершенно изнуренной отъ усталости, и дѣйствительно, не легко было выносить безконечныя куренія, окропленія, выслушивать такое множество литаній и гимновъ и проходить такія большія пространства; не легко было также, получая божескія почести, позволять украшать себя разнообразными вѣнцами, повязками и символическими предметами.
Адріанъ ободрялъ ее своимъ примѣромъ.
Онъ выказывалъ все серьезное величіе своей природы и держалъ себя между египтянами какъ настоящій египтянинъ. Адріану къ тому же нравилась мистическая мудрость жрецовъ, съ которыми онъ часто и много разговаривалъ.
Въ храмахъ другихъ городовъ, лежавшихъ южнѣе, царственные супруги подвергались также, какъ и въ Мемфисѣ, поклоненіямъ іерархіи и обоготворенію.
Тамъ, гдѣ Адріанъ давалъ средства для расширенія храмовъ, онъ долженъ былъ собственноручно производить обрядъ закладки.
При всемъ этомъ онъ находилъ время охотиться въ пустынѣ, заниматься дѣлами государства и осматривать замѣчательные памятники древнихъ временъ.
Въ Мемфисѣ императоръ посѣтилъ городъ мертвыхъ и пирамиды, осмотрѣлъ громадный сфинксъ, Серапеумъ и могилы аписовъ.
Передъ отъѣздомъ кесарь и его спутники вопросили оракула священнаго быка.
Поэтической Бальбиллѣ предсказана была блестящая будущность. Быкъ, которому она должна была, отвративъ лицо, дать пирогъ, оказался доволенъ ея приношеніемъ и лизнулъ ей руку.
Самъ Адріанъ еще не зналъ, что ему предсказалъ оракулъ, потому что жрецы Аписа вручили ему свитокъ съ истолкованіемъ заключавшихся въ немъ знаковъ, но торжественно запретили открывать его ранѣе полугода.
Адріанъ встрѣчался съ своей супругой только въ болѣе значительныхъ городахъ, такъ какъ самъ продолжалъ путешествіе сухимъ путемъ, тогда какъ она ѣхала водой.
Корабли императрицы почти всегда достигали цѣли своего назначенія ранѣе, чѣмъ странствовавшій Адріанъ съ своею свитой. Въ честь пріѣзда запаздывавшаго повелителя устраивались торжества, на которыхъ Сабина рѣдко присутствовала. Тѣмъ усерднѣе старалась Бальбилла встрѣтить путешественниковъ радушнымъ привѣтомъ и пріятными неожиданностями.
Она благоговѣла передъ императоромъ, а красота его любимца своими неотразимыми чарами сильно дѣйствовала на ея художественную душу.
Любоваться красивымъ юношей доставляло ей наслажденіе, отъѣздъ его печалилъ ее, а при возвращеніи Антиноя она всегда первая его привѣтствовала.
А онъ, между тѣмъ, обращалъ на нее не болѣе вниманія, чѣмъ на другихъ женщинъ въ свитѣ Сабины; впрочемъ, Бальбилла и не желала ничего, кромѣ возможности его видѣть и восхищаться его красотой.
Еслибъ Антиной осмѣлился принять ея поклоненіе за любовь и предложить ей въ обмѣнъ свою, поэтесса исполнилась бы негодованіемъ; это не мѣшало ей однако вовсе не скрывать своего удивленія красотѣ виѳинянина и выражать его самымъ непритворнымъ образомъ.
Такъ, при возвращеніи путниковъ послѣ довольно долгаго отсутствія, Антиной находилъ въ отведенной ему каютѣ цвѣты и отборные фрукты рядомъ съ стихотвореніями, въ которыхъ его воспѣвала Бальбилла.
Онъ равнодушно прикладывалъ все это къ прежнимъ приношеніямъ дѣвушки и оказывалъ ей за это только ничтожное вниманіе.
Поэтессѣ остались неизвѣстными чувства, которыя къ ней питалъ ея идолъ, да она и не слишкомъ интересовалась ими.
До сихъ поръ она безъ труда оставалась въ границахъ приличія; но теперь ей иногда казалось, что она въ состояніи ихъ переступить.
Но какое было ей дѣло до мнѣнія окружающихъ и до внутренняго міра виѳинянина, когда ей нравилась только внѣшняя его форма?
Возможность возбудить въ немъ надежды, которыхъ она никогда не могла бы и не захотѣла осуществить, не пугала ее, потому что мысль объ этомъ не приходила ей въ голову. И все-таки она была недовольна собой.
Она знала, что былъ человѣкъ, который не одобрилъ бы ея образа дѣйствій, который уже разъ ясно выразилъ ей свое порицаніе за желаніе поднести юношѣ цвѣт; мнѣніе же этого человѣка имѣло для Бальбиллы болѣе значенія, чѣмъ осужденіе или одобреніе всѣхъ остальныхъ мужчинъ и женщинъ, взятыхъ вмѣстѣ.
Этотъ единственный человѣкъ, пользовавшійся такимъ уваженіемъ поэтессы, былъ архитекторъ Понтій и, странное дѣло, самое воспоминаніе о немъ наталкивало Бальбиллу на всевозможныя дурачества.
Въ Александріи она часто видѣлась съ архитекторомъ и при разставаніи взяла съ него слово доставить ей удовольствіе своимъ обществомъ во время путешествія ея и императрицы по Нилу.
Но онъ не являлся и не давалъ о себѣ никакой вѣсти, хотя былъ здоровъ и чуть не ежедневно присылалъ императору собственноручно исписанные свитки.
Понтій, на вѣрность и преданность котораго она разсчитывала, какъ на каменную гору, оказывался такимъ же эгоистичнымъ и непостояннымъ, какъ всѣ люди.
Бальбилла не переставала думать о немъ и всякій разъ, какъ приходило какое-нибудь судно съ сѣвера и бросало якорь около ея корабля, надѣялась увидать его въ числѣ пріѣхавшихъ.
Она стремилась къ Понтію, какъ заблудившійся путникъ стремится найти покинувшаго его проводника, и все-таки сердилась на него,-- не онъ ли разными способами показывалъ ей, что она ему д о рога и имѣетъ власть надъ нимъ, и вдругъ теперь онъ не сдержалъ своего обѣщанія ѣхать съ ними и не показывался?
А она?
Его вѣрность тронула ее; къ внуку вольноотпущенника ея дѣда она была благосклоннѣе, нежели къ благороднѣйшимъ гражданамъ, равнымъ ей по происхожденію.
И несмотря на это Понтій помѣшалъ ей насладиться путешествіемъ и вмѣсто того, чтобы сопровождать ее, остался въ Александріи.
Какъ легко могъ бы онъ передать свои постройки другимъ архитекторамъ, которыхъ было такъ много въ городѣ!
Если онъ не освѣдомлялся о ней, то она и подавно не должна была о немъ распрашивать. Въ случаѣ его пріѣзда къ концу путешествія, она намѣревалась показать ему, какъ много обращаетъ вниманія на его увѣщанія.
Съ нетерпѣніемъ дожидалась благородная римлянка того времени, когда ей представится случай прочесть ему всѣ посвященные Антиною стихи и спросить его мнѣнія о нихъ.
Ей доставляло дѣтское удовольствіе увеличивать число этихъ маленькихъ произведеній, тщательно переписывать и отдѣлывать ихъ, выказывая при этомъ все свое искусство и знаніе. Она выбирала трудный размѣръ и писала одни стихи по-латыни, другіе на аттическомъ и третьи на эолійскомъ нарѣчіяхъ греческаго языка; послѣднимъ она теперь уже умѣла владѣть. Все это Бальбилла дѣлала, чтобы наказать и посердить Понтія и вмѣстѣ съ тѣмъ выказать передъ нимъ свои дарованія въ полномъ блескѣ. Она воспѣвала Антиноя, имѣя въ виду Понтія, и не посылала любимцу кесаря ни одного цвѣтка, не подумавъ при этомъ съ капризною гримаской объ архитекторѣ.
Но дѣвушка не можетъ безнаказанно воспѣвать въ стихахъ красоту юноши и Бальбилла была по временамъ сама готова повѣрить, что любитъ Антиноя. Тогда она называла себя его Сафо, а онъ, казалось, непремѣнно долженъ былъ сдѣлаться ея Фаономъ.
Во время его отсутствія она тосковала по немъ и даже проливала слезы; но какъ скоро онъ возвращался и она снова видѣла его мало оживленныя черты и утомленный взглядъ глазъ, слышала сонливые "да" и "нѣтъ" на всѣ ея вопросы,-- очарованіе исчезало и она откровенно сознавалась, что ей все равно любоваться живымъ Антиноемъ или его мраморнымъ изваяніемъ.
Въ такіе часы воспоминаніе объ архитекторѣ оживало въ ней съ особенною силой. Разъ кораблю императрицы случилось проплывать между лотосовыми листьями и Бальбилла замѣтила надъ ними прекрасный распустившійся цвѣтокъ; впечатлительная дѣвушка, привыкшая облекать въ стихотворную форму всякое болѣе или менѣе замѣчательное явленіе, написала по этому поводу нѣсколько стиховъ; Антиноя она сравнивала въ нихъ съ цвѣткомъ лотоса, все назначеніе котораго блистать красотой, а Понтія -- съ крѣпкимъ и надежнымъ кораблемъ, который манитъ путешествовать по далекимъ странамъ.
Стовратыя Ѳивы были конечною цѣлью поѣздки по Нилу.
Римскіе путешественники осмотрѣли въ этомъ городѣ все, что имъ показалось достойнымъ вниманія. Особенное удивленіе возбудили въ императрицѣ гробницы фараоновъ, высѣченныя въ нѣдрахъ скалъ, и величественные, хотя лишенные прежняго блеска, храмы въ западной части города мертвыхъ. Царственная чета со своею свитой три раза утромъ отправлялась слушать звуки, издаваемые знаменитымъ колоссомъ Мемнона, верхняя часть котораго упала на землю вслѣдствіе землетрясенія.
Бальбилла описала это событіе въ нѣсколькихъ длинныхъ стихотвореніяхъ, которыя Сабина велѣла высѣчь на камнѣ колосса. Поэтесса представила себѣ, что слышитъ голосъ Мемнона, который старается утѣшить пѣніемъ свою мать Эосъ, оплакивающую потерю своего другаго сына въ битвѣ при Троѣ. Стихи эти, на эолійскомъ нарѣчіи, Бальбилла подписала собственнымъ именемъ, при чемъ не преминула сообщить читателямъ, къ которымъ причисляла и Понтія, что происходитъ изъ рода царя Антіоха.
Огромные храмы по обоимъ берегамъ Нила превзошли всякія ожиданія кесаря, хотя сильно пострадали отъ землетрясеній и осадъ, а обѣднѣвшая каста жрецовъ въ Ѳивахъ не была болѣе въ состояніи не только возстановить ихъ, но и поддерживать.
Бальбилла сопровождала Адріана въ святилище Аммона въ восточной части Ѳивъ.
Величественные размѣры высочайшей изъ существовавшихъ на свѣтѣ залъ произвели глубокое впечатлѣніе на ея отзывчивую душу, и когда императоръ замѣтилъ, какъ она съ пылающими щеками то устремляла взоръ вверхъ, то, прислонившись къ колоннѣ, оглядывалась кругомъ, онъ спросилъ ее, какого рода чувства испытывала она въ этомъ истинномъ жилищѣ боговъ.
-- Я чувствую прежде всего одно,-- воскликнула поэтесса,-- это то, что зодчество выше всѣхъ остальныхъ искусствъ. Храмъ этотъ представляется мнѣ величественной эпопеей; только тотъ, чьей творческой фантазіи эта зала обязана существованіемъ, создалъ ее не изъ жалкихъ словъ, а изъ тяжелыхъ каменныхъ массъ. Тысячи частей соединяются здѣсь въ одно цѣлое и каждая изъ нихъ въ дивной гармоніи примыкаетъ въ другимъ и способствуетъ выраженію вдохновенной идеи, наполнявшей душу художника, творца этой залы. Какое другое искусство въ состояніи создать столь же непреходящее, столь же превышающее всякіе обычные размѣры произведенія?
-- Поэтесса вѣнчаетъ лаврами архитектора,-- шутливо замѣтилъ кесарь.-- Но вѣдь царство поэта -- безконечное, а развѣ зодчій можетъ когда-либо подняться выше конечнаго и ограниченнаго?
-- Измѣримо ли существо безсмертныхъ?-- спросила Бальбилла вмѣсто отвѣта.-- Конечно, нѣтъ, а между тѣмъ здѣсь, въ этой залѣ, кажется, могло бы вмѣститься божество.
-- Потому что она обязана своимъ существованіемъ художнику, душа котораго, въ то время, какъ онъ творилъ, парила на границѣ вѣчности. Но развѣ ты думаешь, что этотъ храмъ переживетъ пѣснопѣнія Гомера?
-- Нѣтъ; но воспоминаніе о немъ будетъ жить такъ же долго, какъ и гнѣвъ Ахилла и странствованія многоопытнаго Одиссея.
-- Жаль, что тебя не слышитъ нашъ Понтій, -- сказалъ императоръ.-- Онъ окончилъ планъ творенія, которому суждено пережить и меня, и его, и всѣхъ насъ. Я говорю о своемъ мавзолеѣ. Кромѣ того мнѣ хочется поручить ему воздвигнуть въ Тибурѣ ворота, крытые дворы и палаты въ египетскомъ вкусѣ, которые напоминали бы намъ о нашемъ путешествіи въ эту чудесную страну. Я ожидаю его завтра.
-- Завтра?-- переспросила Бальбилла и яркій румянецъ залилъ лицо ея до самаго лба.