Глава двадцать первая.
Когда дворцовый управитель Керавнъ проснулся, солнце уже высоко стояло на небѣ. Онъ спалъ въ креслѣ такъ же крѣпко, какъ и въ своей постели, но сонъ не освѣжилъ его и старикъ чувствовалъ себя разбитымъ.
Въ комнатѣ все было такъ же разбросано, какъ и наканунѣ, и это его раздосадовало, потому что онъ привыкъ, вставая, находить этотъ покой въ самомъ образцовомъ порядкѣ.
На столѣ стояли остатки дѣтскаго ужина, покрытые роемъ мухъ, а между посудой и корками хлѣба блестѣли его обручъ и головной уборъ его дочери.
Всюду, куда онъ ни глядѣлъ, лежали неприбранныя къ мѣсту вещи.
Старая рабыня, позѣвывая, вошла въ комнату. Сѣдые, сбившіеся волосы въ безпорядкѣ свѣшивались ей на лицо, глаза смотрѣли безсмысленно и она съ трудомъ держалась на ногахъ.
-- Ты пьяна!-- гнѣвно обратился въ ней Керавнъ, и онъ не ошибался. Проснувшись наканунѣ передъ домомъ вдовы Пудента и узнавъ отъ привратника, что Арсиноя покинула садъ, старуха на обратномъ пути была увлечена другими рабынями въ ближайшую харчевню.
Управитель схватилъ ее за руку и нетерпѣливо встряхнулъ.
-- Праздникъ... Все свободно... Сегодня праздникъ,-- глупо ухмыляясь, промычала она.
-- Римская чепуха!-- перебилъ ее Керавнъ.-- Готовъ мой супъ?
Между тѣмъ какъ старуха бормотала что-то непонятное въ отвѣтъ, на порогѣ появился рабъ.
-- Сегодня у всѣхъ праздникъ,-- сказалъ онъ,-- можно мнѣ идти со двора?
-- Вотъ это мнѣ нравится,-- воскликнулъ управитель.-- Это животное пьяно, Селена больна, а ты будешь таскаться по улицамъ.
-- Но вѣдь сегодня никто не сидитъ дома,-- робко замѣтилъ негръ.
-- Такъ убирайся!-- закричалъ Керавнъ.-- Шатайся по городу до полуночи, дѣлай что хочешь? только не жди, чтобъ я сталъ тебя держать долѣе. Вертѣть ручную мельницу у тебя еще хватитъ силы и, вѣроятно, найдется какой-нибудь глупецъ, который дастъ за тебя пару драхмъ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, только не продавай меня!-- застоналъ старый слуга, съ умоляющимъ видомъ простирая руки; но Керавнъ не слушалъ его, а продолжалъ ворчать.
-- Собака, по крайней мѣрѣ, привязывается къ своему господину, а вы объѣдаете его до нищеты и когда вы ему всего болѣе нужны, тутъ-то и приходитъ вамъ охота бѣжать со двора.
-- Я остаюсь,-- вылъ старикъ.
-- Дѣлай что хочешь; ты ужь давно похожъ на хромую лошадь, которая только срамитъ своего господина. Когда ты меня сопровождаешь, всѣ оглядываются, словно у меня пятно на палліи. Ты, старый пёсъ, хочешь справлять праздники и тянуться за гражданами.
-- Я остаюсь, только не продавай меня!-- жалобно просилъ струсившій рабъ, стараясь схватить руку своего господина; но управитель оттолкнулъ его и приказалъ идти на кухню, развести огонь и облить старой рабынѣ голову водой, чтобы возвратить ей бодрость.
Рабъ вытолкнулъ свою товарку въ дверь, а Керавнъ направился въ спальню своей дочери.
Въ комнатѣ Арсинои было почти совсѣмъ темно, такъ какъ свѣтъ прокрадывался только сквозь небольшое отверстіе въ потолкѣ. Косые лучи утренняго солнца падали на кровать дѣвушки въ ту минуту, какъ Керавнъ подходилъ къ ней. Его дочь спала крѣпкимъ сномъ. Ея красивая головка покоилась на правой, подложенной подъ нее, рукѣ, а распущенные свѣтло-каштановые волосы сбѣгали волной на нѣжныя плечи и свѣшивались съ постели.
Еще никогда не казалось Керавну его собственное дитя столь прекраснымъ, какъ сегодня; сердце его дрогнуло при взглядѣ на лицо дочери,-- такъ живо напомнила она ему покойную жену, и не пустое тщеславіе, а порывъ истинной отеческой любви невольно обратилъ въ нѣмую молитву его искреннее желаніе, чтобы боги сохранили это дитя и даровали ему счастье.
Онъ не привыкъ будить своихъ дочерей, которыя обыкновенно вставали и принимались за дѣло раньше его, и ему было жаль тревожить сладкій сонъ своей любимицы; но надо было рѣшиться. Керавнъ назвалъ Арсиною по имени и потрясъ ее за руку. Она приподнялась и вопросительно взглянула на него.
-- Это я, вставай,-- сказалъ онъ.-- Вспомни, что тебя сегодня ожидаетъ.
-- Ахъ, да!-- зѣвая, проговорила она.-- Но вѣдь еще такъ рано.
-- Рано?-- переспросилъ Керавнъ, улыбаясь.-- Желудокъ мой утверждаетъ совсѣмъ противное. Солнце уже высоко, а мнѣ еще не подавали моего супа.
-- Вели старухѣ его сварить.
-- Нѣтъ, нѣтъ, дитя, ты должна встать. Развѣ ты забыла, какую тебѣ дали роль? А мои кудри? А жена префекта и твои костюмы?
-- Ступай же, какое мнѣ дѣло до Роксаны и до разныхъ нарядовъ!
-- Это потому, что ты еще не совсѣмъ проснулась,-- смѣясь, сказалъ управитель.-- Какъ попалъ плющовый листокъ въ твои волосы?
Арсиноя покраснѣла и, вынувъ листовъ, отвѣчала съ досадой.
-- Такъ, присталъ гдѣ-нибудь. Ну, уходи же, чтобъ я могла встать.
-- Сейчасъ, сейчасъ. Какъ ты нашла Селену?
-- Она совсѣмъ не такъ плоха; но объ этомъ я тебѣ разскажу послѣ, а теперь оставь меня.
Когда Арсиноя, полчаса спустя, подала отцу супъ, Керавнъ взглянулъ на нее удивленно. Ему показалось, что въ дочери его произошла перемѣна. Въ глазахъ ея былъ блескъ, котораго онъ прежде никогда не замѣчалъ и который придавалъ ея полудѣтскимъ чертамъ какое-то небывалое, почти испугавшее его, выраженіе.
Пока Арсиноя готовила супъ, Керавнъ съ помощью раба поднялъ дѣтей съ постелей.
Теперь они завтракали; посреди нихъ былъ и Геліосъ, бодрый и здоровый.
За столомъ Арсиноя разсказывала про Селену и отличный уходъ за нею вдовы Ганны, между тѣмъ какъ Керавнъ пристально смотрѣлъ на нее.
Замѣтивъ это, она нетерпѣливо спросила, что въ ней сегодня особеннаго.
-- Какія вы, дѣвушки, странныя!-- сказалъ управитель, покачивая головой.-- Тебѣ оказали большую честь, ты должна изображать невѣсту Александра,-- гордость и радость тебя поразительно измѣнили въ одну ночь; я, впрочемъ, полагаю, что перемѣна въ твою пользу.
-- Глупости,-- возразила Арсиноя, краснѣя, и бросилась, потягиваясь, на подушку дивана.
Она чувствовала не усталость, а какую-то сладкую истому.
Ей казалось, что она только-что вышла изъ теплой ванны и съ той минуты, какъ отецъ разбудилъ ее, въ ушахъ ея снова раздавались порой звуки веселой музыки, подъ которую она наканунѣ плясала съ Поллуксомъ.
Она то улыбалась, то смотрѣла задумчиво въ даль и при этомъ мысленно говорила себѣ, что еслибъ возлюбленный позвалъ ее въ настоящую минуту, у нея хватило бы силы снова ринуться съ нимъ въ бѣшеную пляску.
Она вся дышала счастьемъ и здоровьемъ.
Только глаза ея были слегка воспалены и, обыкновенно ясные и свѣтлые, теперь какъ-то особенно ярко блестѣли, чего Керавнъ никогда прежде не замѣчалъ.
Когда рабъ, по окончаніи завтрака, повелъ дѣтей гулять, а Арсиноя начала завивать отцу волосы, Керавнъ принялъ полную достоинства позу и сказалъ важно:
-- Дитя мое!
-- Ну?-- спросила дѣвушка, опуская нагрѣтые щипцы и приготовляясь услышать одну изъ тѣхъ затѣй, на которыя такъ привыкла возражать Селена.
-- Слушай внимательно.
То, что управитель собирался сказать, пришло ему въ голову болѣе часу тому назадъ, когда онъ отбилъ у стараго раба всякую охоту идти со двора, тѣмъ не менѣе онъ провелъ рукой по лбу и продолжалъ, принимая видъ глубокомысленнаго философа.
-- Ужь давно занимаетъ меня мучительная мысль. Теперь она созрѣла и обратилась въ рѣшеніе, которое я хочу тебѣ сообщить: мы должны пріобрѣсти новаго раба.
-- Но, отецъ,-- воскликнула Арсиноя,-- подумай только, что это будетъ стоить. Еслибъ мы должны были прокормить лишняго человѣка...
-- Объ этомъ не можетъ быть и рѣчи,-- прервалъ ее Керавнъ.-- Я промѣняю стараго раба на болѣе молодаго, съ которымъ можно-бъ было показываться людямъ. Еще вчера сказалъ я тебѣ, что мы будемъ теперь обращать на себя большее вниманіе, чѣмъ прежде, и если мы покажемся на улицѣ или гдѣ-либо съ чернымъ пугаломъ...
-- Зебекъ, конечно, не представителенъ,-- перебила Арсиноя отца,-- но мы можемъ оставлять его дома.
-- Дитя, дитя,-- возразилъ укоризненно Керавнъ,-- ты никогда не думаешь о томъ, кто мы!... Развѣ намъ прилично показываться на улицахъ безъ раба?
Дѣвушка пожала плечами и начала доказывать отцу, что Зебекъ давно принадлежитъ ихъ семейству, что дѣти къ нему привязаны, какъ къ старой нянькѣ, что новый слуга будетъ стоить очень дорого и, кромѣ того, придется силой понуждать его къ исполненію нѣкоторыхъ обязанностей, тогда какъ старикъ все дѣлаетъ охотно и хорошо.
Но Арсиноя попусту теряла слова.
Селены не было дома и Керавнъ, увѣренный, что не услышитъ ея упрековъ, подобно неосторожному мальчику, который жаждетъ запретнаго, настаивалъ на своемъ рѣшеніи промѣнять стараго вѣрнаго слугу на болѣе приличнаго новаго раба.
Управитель ни минуты не думалъ о печальной участи, которая постигнетъ состарѣвшагося и посѣдѣвшаго въ его домѣ раба, если онъ его продастъ, онъ сознавалъ однако, что ему не слѣдовало бы тратить послѣднія деньги на такую въ сущности вовсе ненужную покупку.
Чѣмъ справедливѣе казались доводы Арсинои, чѣмъ явственнѣе становился голосъ совѣсти, убѣждавшій его не приносить этой новой жертвы тщеславію, тѣмъ упорнѣе и ожесточеннѣе настаивалъ онъ на своемъ. Мало-по-малу прихоть обратилась въ его глазахъ въ необходимость; явилось множество доводовъ, благодаря которымъ она оказалась вполнѣ благоразумна и легко исполнима.
Деньги были, а послѣ выбора Арсинои для роли Роксаны Керавнъ могъ разсчитывать получить и еще взаймы. На немъ лежала обязанность устроить себѣ приличную обстановку, чтобы не испугать знатнаго зятя, который ему грезился; на крайній случай у него оставалась коллекція рѣдкостей. Дѣло было только въ томъ, чтобы найти покупателя.
Если за поддѣльный мечъ Антонія заплатили такъ дорого, то сколько же могутъ дать любители за другія, гораздо болѣе цѣнныя вещи!
Арсиноя краснѣла и блѣднѣла, когда Керавнъ въ теченіе разговора возвращался къ продажѣ меча; но она не рѣшалась открыть ему истину и тѣмъ искреннѣе раскаивалась въ своей лжи, чѣмъ яснѣе видѣла со свойственнымъ ей здравымъ смысломъ, что выпавшая ей наканунѣ честь послужитъ новою пищей тщеславію ея отца.
Сегодня ей было совершенно достаточно нравиться одному Поллуксу и она безъ сожалѣнія отдала бы другой дѣвушкѣ свою роль и всякія притязанія на успѣхъ и всеобщее удивленіе,-- однимъ словомъ, все, что еще наканунѣ казалось ей столь неоцѣненнымъ.
Она даже высказала это, но Керавнъ не придалъ ея словамъ никакого значенія, засмѣялся ей въ лицо и пустился въ загадочные намеки на богатство, которое должно было, по его мнѣнію, неминуемо достаться имъ въ удѣлъ. Смутно сознавая необходимость показать, что не всѣ его дѣйствія обусловливаются личнымъ тщеславіемъ и заботами о собственной особѣ, онъ счелъ нужнымъ заявить о готовности принести съ своей стороны великую жертву и удовольствоваться на первыхъ порахъ позолоченнымъ обручемъ, не покупая себѣ другаго изъ чистаго золота.
Такимъ подвигомъ самопожертвованія управитель разсчитывалъ пріобрѣсти полное право употребить кругленькую сумму на покупку новаго, болѣе представительнаго, раба.
Просьбы Арсинои остались безъ успѣха. Мысль о предстоящей потерѣ вѣрнаго стараго слуги была для нея такъ мучительна, что она начала плакать; но Керавнъ съ досадой запретилъ ей проливать слезы изъ-за такой бездѣлицы, говоря, что это -- ребячество и что ему будетъ непріятно вести ее съ заплаканными глазами къ женѣ префекта.
Пока они разговаривали, завивка кудрей Керавна была окончена и онъ приказалъ Арсиноѣ убрать получше собственные ея волосы и приготовиться слѣдовать за нимъ. Имъ предстояло купить новое платье и пеплумъ, посѣтить Селену и затѣмъ отправиться въ Юліи.
Еще вчера Керавнъ считалъ безразсудствомъ нанимать носилки, а теперь раздумывалъ о томъ, не приличнѣе ли послать за колесницей.
Какъ только онъ остался одинъ, въ головѣ его блеснула новая мысль.
Дерзкому архитектору слѣдовало показать, что дворцовый управитель Керавнъ -- не изъ тѣхъ людей, которыхъ можно безнаказанно оскорблять и запугивать. Онъ отрѣзалъ чистую полосу папируса отъ лежавшаго у него въ ящикѣ письма и написалъ на ней слѣдующія слова:
"Македонянинъ Керавнъ архитектору Клавдію Венатору изъ Рима.
"Старшая дочь моя, Селена, получила по твоей винѣ столь тяжелыя раны, что лежитъ почти при смерти и испытываетъ неслыханныя страданія. Остальныя дѣти мои не находятъ болѣе безопасности въ домѣ своего отца и потому я обращаюсь къ тебѣ съ вторичнымъ требованіемъ посадить на цѣпь твою собаку. Если же ты откажешься выполнить это законное требованіе, то я не замедлю представить дѣло на судъ императора. Предупреждаю тебя, что нѣкоторыя случившіяся на дняхъ событія побудятъ Адріана особенно наказать дерзкаго, осмѣлившагося оказать неуваженіе мнѣ и моимъ дочерямъ".
Приложивъ къ этому посланію печать, Керавнъ кликнулъ раба и спокойно сказалъ:
-- Отнеси это архитектору изъ Рима и приведи двое носилокъ, да попроворнѣе, а потомъ, во время нашего отсутствія, хорошенько посмотри за дѣтьми. Завтра или послѣ завтра ты будешь проданъ. Кому?-- Это зависитъ отъ того, какъ ты будешь вести себя то короткое время, которое тебѣ остается пробыть у насъ.
Негръ испустилъ громкій, выходившій изъ глубины сердца, жалобный вопль и бросился на колѣни передъ управителемъ.
Сердце Керавна сжалось отъ этого крика, но онъ твердо рѣшилъ не поддаваться сожалѣнію и настоять на своемъ.
Рабъ еще крѣпче обнялъ его колѣна. Дѣти, сбѣжавшіяся на вой стараго друга, громко зарыдали вмѣстѣ съ нимъ, а маленькій Геліосъ началъ гладить его порѣдѣвшіе курчавые волосы.
Керавну стало невыносимо тяжело смотрѣть на эту трогательную сцену.
-- Вонъ отсюда и дѣлай что тебѣ приказываютъ, не то я возьмусь за плеть!-- громко и сердито закричалъ онъ, чтобы спастись отъ собственной слабости.
Съ этими словами онъ оттолкнулъ отъ себя несчастнаго, который поплелся съ поникшею головой изъ комнаты съ письмомъ въ рукѣ. Дойдя до покоевъ кесаря, рабъ остановился въ раздумьѣ.
Наружность и обращеніе Адріана внушали ему такой страхъ и ужасъ, что онъ долго не рѣшался постучаться въ дверь.
Онъ стоялъ нѣкоторое время, утирая все еще навертывавшіяся на глаза слезы, когда въ галлереѣ появился наконецъ Масторъ съ остатками завтрака своего повелителя.
Окликнувъ проходившаго, негръ передалъ ему письмо управителя и, всхлипывая, пробормоталъ:
-- Это отъ Керавна твоему господину.
-- Положи сюда на подносъ,-- сказалъ уроженецъ Язигіи.-- Но что съ тобой, старина? Ты ревешь и у тебя такой жалкій видъ. Прибили тебя, что ли?
Старикъ отрицательно покачалъ головой.
-- Керавнъ хочетъ продать меня,-- отвѣчалъ онъ сквозь слезы.
-- Ну, что-жь? Ты найдешь господъ и лучше него.
-- Но Зебекъ старъ, Зебекъ слабъ, Зебекъ не можетъ больше поднимать и таскать тяжести и при трудной работѣ онъ пропадетъ непремѣнно.
-- А развѣ тебѣ было легко и тебя хорошо кормили у стараго толстяка?
-- Вина я не видалъ, мяса не видалъ, голодалъ часто,-- жаловался рабъ.
-- Значитъ ты долженъ радоваться, что отходишь.
-- Нѣтъ, нѣтъ,-- стоналъ старикъ.
-- Глупая ты голова,-- сказалъ Масторъ,-- чего-жь тебѣ еще надо у этого ворчливаго скряги?
Негръ нѣкоторое время не давалъ отвѣта, впалая грудь его тяжело подымалась и опускалась, наконецъ, словно прорвавшаяся плотина, казалось, рухнула какая-то преграда, сдерживавшая его признанія.
-- Дѣти, малютки, наши малютки!-- восклицалъ онъ, громко рыдая.-- Они такіе милые, а нашъ Геліосъ, нашъ маленькій слѣпой Геліосъ, гладилъ Зебека по волосамъ, такъ жаль стало ему, что его продаютъ... Вотъ тутъ, тутъ гладилъ онъ,-- старикъ указалъ на совсѣмъ лысое мѣсто на своей головѣ,-- а теперь Зебекъ уйдетъ и никогда не увидитъ ихъ больше, какъ будто всѣ они умерли.
Голосъ раба нѣсколько разъ порывался отъ слезъ, пока онъ произносилъ эти слова.
Они растрогали Мастора до глубины души, пробудили въ немъ воспоминаніе о его собственныхъ утраченныхъ дѣтяхъ и ему сильно захотѣлось какъ-нибудь утѣшить своего несчастнаго собрата.
-- Бѣдняга,-- сказалъ онъ съ состраданіемъ.-- Я понимаю, какъ тебѣ должно быть жаль разстаться съ дѣтьми. Они такія маленькія и съ своими играми во сто разъ легче и лучше взрослыхъ находятъ дорогу въ нашему сердцу. Я тоже лишился милыхъ дѣтей, да еще моихъ собственныхъ. Мнѣ хорошо извѣстно горе, но теперь я знаю, гдѣ и утѣшеніе найти.
При этихъ словахъ Масторъ подперъ подносъ бедромъ, придерживая его правою рукой, а лѣвую положилъ на плечо негра и прошепталъ ему:
-- Слыхалъ ты когда-нибудь о христіанахъ?
Зебекъ сочувственно кивнулъ головой, будто дѣло шло о предметѣ, ему отчасти знакомомъ, отъ котораго онъ ожидалъ много прекраснаго и чудеснаго.
Масторъ продолжалъ тихимъ голосомъ:
-- Приходи завтра на разсвѣтѣ на дворъ къ каменьщикамъ; тамъ ты услышишь о Томъ, Кто утѣшаетъ труждающихся и обремененныхъ.
Кесарскій слуга снова взялъ подносъ въ обѣ руки и быстро удалился. Въ глазахъ старика засвѣтился слабый лучъ надежды: счастья онъ не ждалъ, но думалъ, что найдетъ, можетъ-быть, какое-либо средство облегчить тягость жизненныхъ невзгодъ.
Передавъ подносъ прислуживавшимъ на кухнѣ рабамъ, Масторъ возвратился въ своему повелителю и передалъ ему письмо управителя.
Письмо Керавна попало въ руки императора не въ добрую минуту,-- онъ былъ въ мрачномъ настроеніи духа.
Не спавъ всю ночь, онъ отдыхалъ всего только три часа и теперь, сурово сдвинувъ брови, сравнивалъ результаты своихъ наблюденій подъ звѣзднымъ небомъ за эту ночь съ астрономическими таблицами, которыя были разложены передъ нимъ.
Во время этой работы онъ часто недовольно покачивалъ своей курчавой головой; разъ онъ даже бросилъ на столъ грифель, которымъ производилъ свои вычисленія, и, откинувшись на подушки, закрылъ глаза обѣими руками.
Затѣмъ онъ началъ снова писать какія-то числа, но новый, добытый имъ, результатъ, казалось, ничѣмъ не былъ утѣшительнѣе прежняго.
Письмо управителя уже давно лежало передъ нимъ; наконецъ, потянувшись за какимъ-то другимъ свиткомъ, онъ его замѣтилъ.
Чтобы нѣсколько отдохнуть, кесарь взялъ посланіе, распечаталъ его, прочелъ и съ недовольнымъ видомъ отбросилъ въ сторону.
Во всякое другое время онъ съ участіемъ освѣдомился бы о состояніи больной дѣвушки, посмѣялся бы надъ старымъ чудакомъ, не преминувъ выдумать какую-нибудь шутку, чтобы попугать или подурачить его; но теперь угрозы управителя только разсердили его и еще болѣе увеличили его нерасположеніе къ гордому македонянину.
Наскучивъ окружавшимъ его молчаніемъ, онъ крикнулъ Антиноя, который въ это время мечтательно глядѣлъ на гавань.
Любимецъ тотчасъ же приблизился къ своему повелителю.
Адріанъ пристально посмотрѣлъ на него и покачалъ головой.
-- И у тебя такой видъ, словно угрожаетъ несчастіе,-- сказалъ онъ.-- Посмотри-ка, все ли небо омрачилось.
-- Нѣтъ, государь. Надъ моремъ оно ясно, но съ юга надвигаются черныя тучи.
-- Съ юга?-- задумчиво переспросилъ Адріанъ.-- Оттуда едва ли можетъ намъ угрожать что-либо плохое. Но несчастіе приближается, оно уже близко, оно обрушится на насъ скорѣе, чѣмъ мы можемъ ожидать.
-- Ты такъ долго не спалъ, а это портитъ твое настроеніе духа.
-- Настроеніе духа?... Что такое настроеніе духа?-- мрачно бормоталъ про себя Адріанъ. Настроеніе духа -- это такое состояніе, которое сразу овладѣваетъ всѣми движеніями души,-- состояніе, вызванное какой-нибудь основательной причиною; мое же сердце сегодня парализовано гнетущими меня заботами.
-- Значитъ ты видѣлъ плохія знаменія на небесахъ?
-- Очень и очень плохія!
-- Вотъ вы, мудрецы, вѣрите звѣздамъ,-- возразилъ Антиной.-- Вы, конечно, правы, но моя слабая голова не можетъ постигнуть, что можетъ быть общаго между ихъ правильнымъ теченіемъ и нашей измѣнчивою жизнью?
-- Посѣдѣй,-- отвѣчалъ императоръ.-- Научись обнимать духомъ мірозданіе и тогда только говори о такихъ вещахъ, только тогда ты будешь въ состояніи понять, что каждая часть творенія, самое великое и самое малое -- тѣсно связаны между собой, находятся въ постоянномъ взаимодѣйствіи и зависимости другъ отъ друга. Что есть и что будетъ въ природѣ, что мы, люди, ощущаемъ, мыслимъ и дѣлаемъ -- все это обусловливается строго опредѣленными вѣчными причинами, и эти-то причины золотыми письменами начерчены на голубомъ сводѣ неба демонами, которые стоятъ между нами и божествомъ. Письмена эти -- звѣзды, пути которыхъ такъ же неизмѣнны и безконечны, какъ причины всего того, что есть и что происходитъ.
-- Вполнѣ ли ты увѣренъ, что не ошибаешься, когда читаешь эти письмена?-- спросилъ Антиной.
-- И я могу заблуждаться,-- возразилъ кесарь,-- но на этотъ разъ я не ошибся. Тяжелое несчастіе угрожаетъ мнѣ. Это странное, ужасающее стеченіе обстоятельствъ.
-- Какъ такъ?
-- Изъ проклятой Антіохіи, откуда еще никогда не исходитъ для меня ничего хорошаго, я получилъ изреченіе оракула, которое, которое... Впрочемъ, къ чему же мнѣ скрывать это отъ тебя? Въ половинѣ наступающаго года, какъ молнія, повергающая на землю путника, меня должно постигнуть и сразить тяжелое несчастіе. А сегодня ночью... Посмотри-ка со мной на этой таблицѣ! Вотъ жилище смерти, вотъ планета... Но развѣ ты понимаешь что-либо въ подобныхъ вещахъ? Однимъ словомъ, въ сегодняшнюю ночь звѣзды съ такою очевидной ясностью, съ такой точностью подтвердили зловѣщія слова оракула, какъ будто у нихъ были языки и онѣ кричали мнѣ это несчастное пророчество. Съ такими ожиданіями живется плохо. Что-то принесетъ намъ съ собой новый годъ...
Адріанъ глубоко вздохнулъ. Антиной приблизился къ нему, опустился передъ нимъ на колѣни и спросилъ дѣтски-смиреннывъ голосомъ:
-- Могу ли я, бѣдное, безразсудное созданіе, научить великаго мудреца не портить себѣ цѣлыхъ шести мѣсяцевъ жизни?
Императоръ улыбнулся, точно онъ зналъ, что должно было слѣдовать за этими словами.
Любимецъ его, ободренный, продолжалъ:
-- Пусть будущее останется будущимъ. Чему быть, того не миновать, потому что сами боги не властны надъ судьбою. Когда приближается несчастіе, оно бросаетъ передъ собою черную тѣнь. Обращая на нее вниманіе, ты омрачаешь свои свѣтлые дни; я же, полный мечтами, бреду своею дорогой, забывая о будущемъ, и только тогда замѣчаю несчастіе, когда я сталкиваюсь съ нимъ и чувствую его удары.
-- И такимъ образомъ ты сберегаешь себѣ рядъ безмятежныхъ дней,-- прервалъ Адріанъ своего любимца.
-- Я это именно хотѣлъ сказать.
-- Совѣтъ твой хорошъ для тебя и для всякаго другаго, праздно-гуляющаго среди жизненной ярмарки,-- возразилъ кесарь;-- но человѣкъ, имѣющій задачею вести милліоны надъ пропастями, долженъ непрестанно озираться, ясно видѣть и близкое, и далекое, и не можетъ закрывать глазъ, если даже взорамъ его представляется что-либо столь же ужасное, какъ то, что мнѣ суждено было наблюдать сегодня ночью.
При послѣднихъ словахъ въ комнату вошелъ Флегонъ, тайный секретарь кесаря, съ новыми донесеніями изъ Рима. Приблизившись къ своему повелителю, онъ низко поклонился.
-- Звѣзды безпокоятъ тебя, кесарь?-- спросилъ онъ по поводу послѣднихъ словъ Адріана.
-- Онѣ научаютъ меня быть на-сторожѣ,-- возразилъ послѣдній.
-- Будемъ надѣяться, что предсказанія ихъ лживы,-- весело и съ жаромъ воскликнулъ грекъ.-- Цицеронъ былъ, конечно, не совсѣмъ не правъ, не довѣряя искусству гадать по звѣздамъ.
-- Цицеронъ былъ болтунъ,-- возразилъ Адріанъ, нахмуривъ брови.
-- Но развѣ не вѣрно,-- продолжалъ Флегонъ,-- что еслибы гороскопы какихъ-нибудь Кнея и Кая совпадали, то Кней и Кай, случайно родившись въ одинъ и тотъ же часъ, должны бы имѣть одинаковые темпераменты и одинаковую въ жизни судьбу?
-- Все старыя общія мѣста, старыя нелѣпости,-- перебилъ Адріанъ чиновника, раздраженный до крайности.-- Говори, когда тебя спрашиваютъ, и не заботься о томъ, чего ты не понимаешь и что тебя ни мало не касается. Есть въ этихъ письмахъ важныя извѣстія?
Антиной съ удивленіемъ глядѣлъ на своего господина. Почему возмущали его доводы Флегона, когда онъ только-что такъ ласково отвѣчалъ на замѣчанія юноши?
Адріанъ не обращалъ на него больше вниманія, быстро и вмѣстѣ съ тѣмъ внимательно перечитывалъ посланіе за посланіемъ, писалъ краткія замѣтки на поляхъ, твердымъ почеркомъ подписалъ нѣсколько декретовъ и затѣмъ, окончивъ свою работу, приказалъ греку оставить его въ покоѣ.
Едва остался онъ наединѣ съ Антиноемъ, какъ въ комнату ворвались черезъ открытое окно громкій крикъ и веселые восклицанія толпы людей.
-- Что это значитъ?-- спросилъ императоръ у Мастора, который не замедлилъ отвѣтить, что мастеровые рабы только-что получили отпускъ и начинаютъ предаваться веселію праздника.
-- Все это шумитъ, веселится, вѣнчается цвѣтами,-- тихо бормоталъ Адріанъ.-- Все это старается забыться въ общемъ опьяненіи, а я... я, которому всѣ они завидуютъ,-- я порчу себѣ короткое время жизни такими пустяками, мучаю себя гнетущими заботами... Я... я...
Онъ внезапно остановился и совершенно измѣненнымъ голосомъ воскликнулъ:
-- Эхъ, Антиной, ты право мудрѣе меня! Пусть будущее дѣйствительно остается будущимъ. И для насъ теперь также праздникъ. Воспользуемся же этими днями свободы. Одѣнемся, но такъ, чтобы насъ не могли узнать: я -- старымъ сатиромъ, ты -- молодымъ фавномъ или чѣмъ-либо въ этомъ родѣ, смѣшавшемся съ праздничною толпой и будемъ, осушая кубки, бродить по городу и радоваться всему, что весело!
-- О!-- вскричалъ Антиной и радостно захлопалъ въ ладоши.
-- E voe Bacche!-- отозвался Андріанъ, высоко поднимая стоявшій передъ нимъ на столѣ кубокъ.-- Ты, Масторъ, свободенъ до самаго вечера, а ты, милый, переговори съ долговязымъ художникомъ Поллуксомъ. Онъ будетъ нашимъ провожатымъ и достанетъ намъ вѣнки и шутовскіе наряды. Мнѣ хочется видѣть пьяныхъ, мнѣ хочется посмѣяться вмѣстѣ съ веселыми, прежде чѣмъ я снова сдѣлаюсь императоромъ. Спѣши же, другъ, иначе новыя заботы испортятъ мнѣ это праздничное веселье!