Глава двадцатая.
Керавнъ съ дочерью тише обыкновеннаго дошли до своего жилища, потому что управитель боялся новаго нападенія молосса, который, впрочемъ, спалъ въ эту ночь въ комнатѣ Антиноя.
Они нашли старую рабыню еще не спящею и въ сильномъ волненіи,-- отсутствіе Селены, которую она искренно любила, не давало ей покоя. Въ дѣтской также не все шло своимъ обычнымъ порядкомъ.
Арсиноя, не останавливаясь, прошла къ дѣтямъ, а старуха осталась около своего господина и, пока онъ перемѣнялъ свой шафранно-желтый паллій на старый плащъ, со слезами разсказывала ему, что ея любимецъ, маленькій слѣпой Геліосъ, заболѣлъ и не можетъ заснуть даже теперь, когда она дала ему капли, которыя принималъ обыкновенно самъ Керавнъ.
-- Безразсудное животное!-- воскликнулъ управитель, снимая новые башмаки, чтобы замѣнить ихъ болѣе простыми.-- Мое лѣкарство давать ребенку! Еслибъ ты была помоложе, я бы велѣлъ тебя выпороть.
-- Вѣдь ты же говорилъ, что это хорошія капли,-- оправдывалась старуха,.
-- Да, для меня,-- кричалъ управитель и поспѣшилъ, не завязавъ вокругъ ноги ремней, такъ что они волочились по полу, въ комнату своихъ дѣтей.
Его слѣпой любимецъ, его "наслѣдникъ", какъ онъ любилъ называть мальчика, сидѣлъ на колѣняхъ у Арсинои, прижавшись къ ея груди своей хорошенькой кудрявой головкой.
Малютка немедленно узналъ шаги отца.
-- Селена ушла, мнѣ стало страшно и теперь мнѣ такъ тошно,-- жаловался онъ.
Управитель приложила руку ко лбу ребенка. Почувствовавъ, что онъ горячъ, онъ сталъ безпокойно прохаживаться взадъ и впередъ передъ маленькою кроваткой.
-- Ну, вотъ вамъ! За однимъ несчастіемъ слѣдуетъ другое! Посмотри-ка на него, Арсиноя. Знаешь ли ты, какъ начиналась лихорадка у бѣдной Вереники?... Тошнота, боязливость, воспаленная голова. У тебя не болитъ горло, мальчуганъ?
-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ Геліосъ.-- Но мнѣ такъ тошно!
Управитель растегнулъ рубашку мальчика, чтобы посмотрѣть, не показываются ли пятна у него на груди.
-- Это ничего,-- сказала Арсиноя, когда отецъ ея нагнулся надъ больнымъ.-- Онъ только растроилъ себѣ желудокъ. Глупая старуха во всемъ ему потворствуетъ и дала ему половину пирога съ изюмомъ, за которымъ мы посылали передъ нащимъ уходомъ.
-- Но вѣдь у него жаръ въ головѣ,-- повторилъ Керавнъ.
-- Завтра утромъ все пройдетъ,-- возразила Арсиноя.-- Бѣдной Селенѣ мы нужнѣе, чѣмъ ему. Пойдемъ, отецъ! Старуха можетъ остаться съ нимъ.
-- Пусть Селена придетъ сюда,-- жалобно просилъ ребенокъ.-- Пожалуйста, не оставляйте меня опять одного.
-- Твой отецъ останется съ тобой,-- нѣжно сказалъ Керавнъ, у котораго разрывалось сердце при видѣ страданій этого ребенка.-- Никто изъ васъ не знаетъ, что за золото этотъ мальчуганъ.
-- Онъ скоро заснетъ,-- увѣряла Арсиноя.-- Ну, пойдемъ же, а то будетъ поздно.
-- Чтобы старуха снова сдѣлала какую-либо глупость?-- воскликнулъ Керавнъ.-- Моя обязанность остаться съ бѣднымъ ребенкомъ. Ты же ступай къ сестрѣ и пусть старуха тебя проводитъ.
-- Хорошо, завтра рано утромъ я вернусь.
-- Завтра утромъ?-- протянулъ Керавнъ.-- Нѣтъ, нѣтъ, это невозможно. Дорида же говоритъ, что за Селеной хорошо ухаживаютъ у христіанъ. Взгляни только, что она дѣлаетъ, поклонись ей отъ меня и приходи назадъ.
-- Но, отецъ...
-- Кромѣ того не надо забывать, что завтра въ полдень тебя ожидаетъ жена префекта, чтобы выбрать для тебя ткани. Притомъ ты не должна имѣть утомленнаго безсонницей или заспаннаго вида.
-- Я отдохну немножко по утру.
-- По утру?... А мои кудри? А твое новое платье? А бѣдный Геліосъ?... Нѣтъ, дитя, ты только повидаешься съ Селеной и тотчасъ же воротишься назадъ. Съ ранняго утра начинается, къ тому же, праздникъ, а ты знаешь, что тогда бываетъ. Старуха ничего тебѣ не поможетъ въ толкотнѣ. Ты только освѣдомишься о здоровьѣ Селены, а оставаться тебѣ нельзя.
-- Я увижу...
-- Нечего тебѣ видѣть. Ты возратишься назадъ! Я тебѣ это приказываю! Черезъ два часа ты должна лежать въ своей постели
Арсиноя пожала плечами и черезъ нѣсколько минутъ уже стояла со старой рабыней передъ домикомъ привратника.
Широкая полоса свѣта вырывалась черезъ открытую дверь украшенной цвѣтами и птицами комнаты. Эвфоріонъ и Дорида еще, слѣдовательно, не ложились и могли немедленно открыть ей дворцовыя ворота.
Граціи подняли было лай, когда Арсиноя входила къ своимъ старымъ друзьямъ, но, быстро узнавъ ее, остались лежать на своихъ подушкахъ.
Уже нѣсколько лѣтъ, повинуясь строгому запрещенію отца, не бывала Арсиноя въ этой уютной комнаткѣ и отрадное чувство овладѣло ея душой, когда она снова увидала все то, что такъ любила ребенкомъ и чего не забыла дѣвушкой. Птицы, собачонки и лютня на стѣнѣ подлѣ Аполлона -- все было по-старому, на томъ же мѣстѣ. На столѣ доброй Дориды всегда бывало что-либо съѣдобное, и теперь подлѣ кружки съ виномъ стоялъ вкусный, румяный пирогъ. Какъ часто забѣгала она ребенкомъ къ старушкѣ за кусочкомъ чего-либо сладкаго, а еще чаще, чтобы посмотрѣть, не тутъ ли долговязый Поллуксъ, который своими смѣлыми выдумками и энергическимъ содѣйствіемъ налагалъ на ихъ затѣи и игры печать художественности, что придавало имъ особенную прелесть.
И теперь ея старый веселый товарищъ былъ дома, онъ сидѣлъ, о чемъ-то съ жаромъ разсказывая и вытянувъ далеко впередъ свои длинныя ноги.
Арсиноя слышала, входя, окончаніе его разсказа о выборѣ Роксаны и свое собственное имя, украшенное такими эпитетами, которые заставили кровь ея прихлынуть къ щекамъ и доставили ей двойную радость, такъ какъ онъ не могъ думать, что она его слышитъ.
Мальчикъ преобразился въ стройнаго, красиваго мужчину и сдѣлался великимъ художникомъ, но все-таки это былъ тотъ же задорный, добродушный Поллуксъ.
Бойкое привѣтствіе, съ которымъ онъ вскочилъ съ своего мѣста и бросился ей на встрѣчу, свѣжій, звучный смѣхъ, прерывавшій неоднократно его рѣчь, дѣтская нѣжность, съ которой онъ, обнимая одновременно старушку мать, здоровался съ ней и спрашивалъ ее о причинѣ такого поздняго выхода изъ дому, задушевное и искреннее сожалѣніе о несчастіи съ Селеной -- все это повѣяло на Арсиною чѣмъ-то знакомымъ, милымъ, давно не испытаннымъ, и она крѣпко сжала двѣ протянутыя ей большія руки.
Еслибъ онъ въ эту минуту приподнялъ ее и на глазахъ Эвфоріона и матери прижалъ къ своему сердцу, она, право, не стала бы этому противиться.
Грустная, озабоченная вошла Арсиноя въ комнату Дориды, но воздухъ въ домикѣ привратника разгонялъ всякія горести и заботы, и въ легкомысленномъ воображеніи дѣвушки образъ ея измученной страданіями и находящейся въ крайней опасности сестры чудодѣйственно и быстро обратился въ представленіе спокойно лежащей въ мягкой и теплой постели больной, только съ сильно пораненною ногой. Страхъ и тревога смѣнились сердечнымъ участіемъ и это теплое чувство еще звучало въ голосѣ Арсинои, когда она попросила пѣвца Эвфоріона отворить ей ворота, потому что ей съ старой работницей надо идти навѣстить Селену.
Дорида успокоила ее, повторивъ свое увѣреніе, что за больной какъ нельзя лучшіе ухаживаютъ въ домикѣ Ганны. Впрочемъ нашла ея желаніе повидаться съ сестрой вполнѣ законнымъ и съ жаромъ подержала Поллукса, просившаго позволенія проводить Арсиною, ссылаясь на то, что вскорѣ послѣ полуночи начнется праздникъ, улицы наполнятся буйнымъ народомъ, а черномазая спутница такъ же мало можетъ защитить ее отъ пьяныхъ рабовъ, какъ простое покрывало, такъ какъ она еле держалась на ногахъ еще прежде, чѣмъ Поллуксъ сдѣлалъ величайшую глупость въ своей жизни и возбудилъ противъ себя гнѣвъ Керавна.
Долго шли они молча по темной улицѣ, которая чѣмъ дальше, тѣмъ болѣе наполнялась людьми.
-- Возьми меня подъ руку,-- сказалъ наконецъ Поллуксъ.-- Ты должна чувствовать мою охрану, а мнѣ, мнѣ хотѣлось бы, чтобы каждый нашъ шагъ напоминалъ мнѣ, что мы снова встрѣтились и что я могу быть подлѣ тебя, милое, чудесное созданіе!
Слова эти ничуть не звучали шуткой; напротивъ, они были произнесены серьезнымъ, дрожащимъ отъ волненія, голосомъ, въ которомъ слушалась неподѣльная, искренняя нѣжность. Словно громкій, призывную кличъ любви отдавались они въ сердцѣ дѣвушки; не колеблясь, оперлась она на руку ваятеля и тихо отвѣчала:
-- Ты, конечно, защитишь меня.
-- Да,-- твердо проговорилъ онъ, схватывая свободной лѣвою рукой ея маленькую ручку.
Арсиноя ее не отдернула и они молча прошли еще нѣсколько шаговъ.
Поллуксъ вздохнулъ и спросилъ:
-- Знаешь, каково мнѣ теперь?
-- Ну?
-- Я и самъ хорошенько не могу этого выразить. Мнѣ кажется, будто я побѣдитель на олимпійскихъ играхъ или будто кесарь подарилъ мнѣ свой пурпуръ. Но что мнѣ теперь до вѣнка и до пурпура?... Ты опираешься на меня, я держу твою руку въ своей,-- въ сравненіи съ этимъ все для меня представляется мелкимъ и ничтожнымъ. Не будь тутъ людей, я... я просто не знаю, что бы сдѣлалъ.
Радостными, счастливыми глазами посмотрѣла она ему въ лицо; онъ поднесъ ея руку къ губамъ и долго, долго цѣловалъ ее. Потомъ, снова опустивъ ее, онъ сказалъ съ глубокимъ вздохомъ:
-- О, Арсиноя, чудная Арсиноя, какъ я тебя люблю!-- Медленнымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ жгучимъ потокомъ выдѣлись слова эти изъ устъ художника. Дѣвушка еще крѣпче обняла руку, прижалась къ нему годовой и широко открыла свои глаза на встрѣчу его нѣжнымъ взглядамъ.
-- О, Поллуксъ, я такъ счастлива, міръ такъ прекрасенъ!-- тихо лепетала она.
-- Нѣтъ, я бы могъ ненавидѣть его!-- воскликнулъ ваятель.-- Слышать это отъ тебя, имѣть за собой бдительную старуху и быть вынужденнымъ чинно шествовать по кишащей народомъ улицѣ -- это невозможно. Да я и не намѣренъ больше этого выдерживать. Прелестнѣйшая изъ дѣвушекъ, здѣсь такъ темно....
Дѣйствительно, въ углу, образованномъ двумя соприкасающимися домами, царилъ глубокій мракъ; но свѣтло, свѣтлѣе солнечнаго дня, было въ сердцахъ влюбленныхъ, когда Поллуксъ привлекъ Арсиною къ себѣ на грудь и поспѣшно напечатлѣлъ первый поцѣлуй на ея дѣвственныхъ губахъ.
Крѣпко обвила она ему шею руками и, казалось, такъ и не выпустила бы его до скончанія дней. На встрѣчу къ нимъ приближалась разгульная толпа рабочихъ.
Пѣснями и плясками начинали эти несчастные свое торжество уже вскорѣ послѣ полуночи, чтобы до послѣдней возможности продлить свое наслажденіе праздникомъ, избавлявшимъ ихъ на короткое время отъ всякой обязанности.
Зная, какъ необузданны бываютъ они въ своемъ разгулѣ, Поллуксъ просилъ Арсиною держаться съ нимъ ближе къ строеніямъ.
-- Какъ они рады,-- сказалъ онъ, указывая на веселящихся.-- Сегодня ихъ господа будутъ имъ прислуживать и для нихъ начинается лучшій день въ году, а для насъ насталъ прекраснѣйшій въ цѣлой нашей жизни.
-- Да, да,-- возразила Арсиноя, повиснувъ обѣими руками на его мощной рукѣ.
Потомъ оба весело засмѣялись, такъ какъ Поллуксъ замѣтилъ, что старая рабыня прошла мимо нихъ и съ опущенною головой слѣдовала за какой-то другою парой.
-- Я позову ее,-- сказала Арсиноя.
-- Нѣтъ, нѣтъ, оставь!-- просилъ художникъ.-- Эти двое, конечно, болѣе насъ нуждаются въ ея защитѣ.
-- Какъ она только могла принять за тебя этого маленькаго человѣка?-- засмѣялась дѣвушка.
Онъ въ наказаніе быстро прикоснулся губами въ ея головѣ.
-- Вѣдь насъ могутъ видѣть,-- сказала она, отстраняя его.
-- Не бѣда, если и позавидуютъ,-- весело отозвался онъ.
Здѣсь улица кончалась и они стояли передъ садомъ, принадлежавшимъ вдовѣ Пудента; это было извѣстно Поллуксу, потому что владѣтельница сада, Паулина, имѣвшая великолѣпный домъ и въ городѣ, была сестра архитектора Понтія.
-- Но какъ же это случилось? Невидимая рука, что ли, перенесла ихъ сюда?
Ворота сада были заперты.
Ваятель разбудилъ привратника, который, получивъ приказаніе пропускать родственниковъ больной даже ночью, довелъ его съ Арсиноей до мѣста, откуда виденъ былъ яркій свѣтъ изъ домика Ганны.
Прибывавшій мѣсяцъ освѣщалъ усыпанныя раковинами дорожки; кустарники, деревья бросали рѣзко-очерченныя тѣни на залитую серебристымъ свѣтомъ землю; вблизи ярко сверкало море.
Привратникъ оставилъ влюбленныхъ и они вступили въ темную крытую аллею. Поллуксъ широко раскрылъ Арсиноѣ свои объятія.
-- Ну, еще одинъ поцѣлуй, о которомъ я могъ бы вспоминать, ожидая тебя.
-- Только не теперь,-- просила дѣвушка.-- Веселость меня оставила съ тѣхъ поръ, какъ мы здѣсь. Мнѣ все думается о бѣдной Селенѣ.
-- Противъ этого ничего нельзя сказать,-- покорно согласился Поллуксъ.-- Но когда ты вернешься, я буду вознагражденъ.
-- Нѣтъ, милый, не тогда, а теперь!-- воскликнула Арсиноя, бросаясь къ нему на грудь, и затѣмъ поспѣшила къ дому.
Онъ послѣдовалъ за ней и, когда она подошла къ ярко-освѣщенному окну нижняго этажа, остановился подлѣ нея.
Передъ ними была высокая, просторная, въ высшей степени опрятная комната, въ которую вела только одна дверь, отворявшаяся на террассу передъ домомъ. Стѣна этого покоя была сплошь окрашена свѣтло-зеленою краской. Единственное украшеніе -- маленькая картина -- помѣщалась надъ дверью. Въ глубинѣ комнаты стояла кровать, на которой лежала Селена; въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея спала, сидя на стулѣ, горбатая Марія, а Ганна прикладывала въ эту минуту компрессъ къ головѣ больной.
Поллуксъ, толкнувъ Арсиною, шепнулъ ей:
-- Какъ красиво лежитъ твои сестра! Точно Аріадна, покинутая во время сна своимъ Діонисомъ. Какія мученія будетъ она испытывать при пробужденіи!
-- Она, кажется, сегодня менѣе блѣдна, чѣмъ обыкновенно.
-- Взгляни только, какъ согнута эта рука и какъ живописно покоится на ней голова!
-- Ну, теперь ступай,-- тихо сказала Арсиноя,-- ты не долженъ тутъ подслушивать.
-- Сейчасъ, сейчасъ! Еслибы ты лежала тамъ, какъ она, никакой богъ не сдвинулъ бы меня съ этого мѣста... Какъ осторожно снимаетъ Ганна компрессъ съ бѣдной больной ступни! Съ глазомъ не обращаются такъ нѣжно, какъ эта матрона съ ногою Селены.
-- Отступи назадъ, она какъ разъ смотритъ сюда.
-- Чудесное лицо! Это, пожалуй, Пенелопа, только въ глазахъ есть что-то совершенно особенное. Еслибы мнѣ пришлось лѣпить снова смотрящую на звѣзды Уранію или Сафо, въ поэтическомъ восторгѣ поднимающую очи въ небу, я бы взялъ ее моделью. Она уже не совсѣмъ молода, но какъ еще свѣжо и ясно ея лицо! Его можно бы сравнить съ небомъ, съ котораго вѣтеръ согналъ всѣ облака.
-- Право, ты долженъ теперь уйти,-- сказала Арсиноя, отдергивая руку, которую онъ снова было схватилъ.
Поллуксъ замѣтилъ, что ей досадно было слышать его похвалы красотѣ другой женщины.
-- Успокойся, дитя мое,-- ласково шепнулъ онъ, обнимая ее.-- Ты все-таки не имѣешь себѣ подобной здѣсь, въ Александріи, и всюду, гдѣ слышится греческая рѣчь. Совсѣмъ чистое небо для меня далеко еще не самое прекрасное. Художнику нужны не одни только свѣтъ и лазурь,-- нѣсколько подвижныхъ облачковъ, неперемѣнно окрашиваемыхъ лучами то золотомъ, то серебромъ, придаютъ небосклону настоящую прелесть. Если твое лицо и напоминаетъ небо, то въ чертахъ твоихъ достаточно очаровательной, вѣчно-новой игры. Эта же матрона...
-- Посмотри-ка,-- перебила его Арсиноя, опять прильнувшая къ нему.-- Посмотри, какъ любовно наклоняется Ганна надъ бѣдной Селеной. Вотъ она цѣлуетъ ее въ лобъ. Нѣжнѣе ни одна мать не можетъ обращаться съ своей дочерью. Я вѣдь давно ее знаю. Она -- добрая, очень добрая и это даже трудно понять, такъ какъ она вѣдь христіанка.
-- Вотъ этотъ крестъ надъ дверью,-- сказалъ Поллуксъ,-- служить знакомъ, по которому эти странные люди узнаютъ другъ друга.
-- А что означаютъ голубь, рыба и якорь около него?-- спросила Арсиноя.
-- Это -- символическія изображенія изъ христіанскихъ мистерій,-- отвѣчалъ Поллуксъ.-- Я въ нихъ ничего не понимаю. Какая плохая живопись! Приверженцы распятаго Бога презираютъ искусства вообще и въ особенности мое, такъ какъ имъ ненавистны всякія изображенія боговъ.
-- И между этими безбожниками есть такіе славные люди! Я сейчасъ войду. Ганна снова перемѣняетъ компрессъ.
-- И какой у нея при этомъ спокойный и ласковый видь! Но все-таки въ этой большой опрятной комнатѣ есть что-то чуждое, пустынное, непривѣтливое. Мнѣ бы не хотѣлось тутъ жить.
-- Замѣтилъ ты слабый запахъ лаванда, проникающій черезъ окно?
-- Давно. Вотъ твоя сестра шевельнулась и открыла глаза. Вотъ она ихъ снова закрываетъ.
-- Вернись въ садъ и жди меня тамъ,-- рѣшительнымъ голосомъ приказала Арсиноя.-- Я только посмотрю, что съ Селеной. Долго я не останусь, потому что отецъ велѣлъ мнѣ приходить скорѣе, а лучше Ганны никто не съумѣетъ за ней ходить.
Дѣвушка освободила руку изъ руки своего возлюбленнаго и постучалась въ дверь домика. Ей отворили и вдова подвела ее къ постели сестры.
Поллуксъ присѣлъ сперва на скамейку въ саду, но скоро вскочилъ и началъ прохаживаться большими шагами по дорожкѣ, по которой они прошли съ Арсиноей. Каменный столъ задержалъ юношу на этомъ пути и ему вдругъ захотѣлось перепрыгнуть черезъ него.
Проходя мимо него въ третій разъ, онъ не выдержалъ и бойко прыгнулъ. Но тотчасъ же послѣ этого подвига онъ остановился, неодобрительно покачалъ головой и пробормоталъ: "какой же я мальчишка!" И дѣйствительно, онъ былъ счастливъ, какъ ребенокъ.
Во время ожиданья онъ сдѣлался нѣсколько спокойнѣе и серьезнѣе. Съ восторгомъ думалъ онъ о томъ, что нашелъ, наконецъ, женскій образъ, который грезился ему въ минуты творческаго вдохновенія и что онъ принадлежитъ ему, одному ему.
Но кто же онъ самъ-то въ сущности?-- Бѣднякъ, которому приходится кормить цѣлую семью,-- работникъ, вполнѣ зависящій отъ своего хозяина. Все это слѣдовало измѣнить. Сестрѣ онъ не хотѣлъ отказать въ своей помощи, но съ Паппіемъ ему надо было покончить и стать на собственныя ноги. Рѣшимость его все увеличивалась и, когда Арсиноя вернулась, наконецъ, отъ сестры, онъ уже разсуждалъ, что сперва усердно займется въ собственной мастерской окончаніемъ бюста Бальбиллы, а потомъ примется за изваяніе своей возлюбленной. Эти двѣ женскія головки не могли не удасться. Онѣ должны быть выставлены, кесарь долженъ ихъ увидать, и въ воображеніи его уже осаждали заказами, изъ которыхъ онъ выбиралъ только самые блестящіе.
Арсиноя могла успокоенная возвращаться домой.
Страданія Селены оказались гораздо слабѣе, чѣмъ она предполагала. Больная не желала иной сидѣлки, кромѣ вдовы Ганны. "Можетъ-быть и есть маленькая лихорадка,-- разсуждала Арсиноя, проходя объ руку съ художникомъ черезъ садъ,-- но дѣйствительно больная не была бы въ состояніи такъ разумно разсуждать о каждой мелочи въ хозяйствѣ и обо всемъ, что надо сдѣлать для дѣтей".
-- Ее должно радовать и веселить имѣть сестрой Роксану!-- воскликнулъ Поллуксъ, но прекрасная спутница его отрицательно покачала головой.
-- Селена всегда такая странная,-- сказала она.-- Что меня наиболѣе радуетъ, то ей не нравится.
-- Дѣло въ томъ, что Селена -- мѣсяцъ, а ты -- солнце!
-- Кто же ты?-- спросила Арсиноя.
-- Я?-- Долговязый Поллуксъ. Впрочемъ, сегодня мнѣ чудится, что я могу быть не только долговязымъ, но и великимъ.
-- Если тебѣ это удастся, я поднимусь вмѣстѣ съ тобою.
-- Ты имѣешь на это право, потому что только благодаря тебѣ могутъ сбыться мои надежды.
-- Какъ же я, такая неуклюжая, могу помочь художнику?
-- Живя и любя его,-- воскликнулъ ваятель и привлекъ ее въ себѣ прежде, чѣмъ она успѣла воспрепятствовать этому.
У воротъ они увидали провожавшую ихъ рабыню.
Узнавъ отъ привратника, что молодая госпожа ея съ своимъ спутникомъ направилась къ домику въ саду и не получивъ туда пропуска, старая негритянка присѣла на тумбу и скоро задремала, несмотря на увеличивавшійся шумъ на улицѣ.
Арсиноя не стала будить ее и съ плутовской улыбкой спросила Поллукса:
-- Не правда ли, мы дойдемъ и одни?
-- Если Эросъ не заставитъ насъ сбиться съ дороги,-- возразилъ художникъ.
На обратномъ пути влюбленные не переставали шутить и обмѣниваться нѣжными словами.
По мѣрѣ того, какъ они приближались къ Лохіи и большому торговому пути, пересѣкавшему подъ прямымъ угломъ Канопскую улицу, самую широкую и длинную въ городѣ, потокъ двигавшагося народа все росъ и увеличивался.
Но это обстоятельство имъ скорѣе благопріятствовало, потому что въ тѣснотѣ и давкѣ они легче могли остаться незамѣченными.
Увлекаемые этою толпой, стремившейся къ средоточію праздничнаго веселья, Поллуксъ и Арсиноя крѣпко держались другъ за друга, чтобы не быть разлученными встрѣчнымъ наплывомъ изступленныхъ фракійскихъ женщинъ, которыя въ эту ночь, вѣрныя обычаямъ своей родины, водили по улицамъ тельца.
Имъ оставалось не болѣе ста шаговъ доступной улицы, какъ навстрѣчу имъ раздалось оттуда веселое, опьяняющее, увлекательно-дикое пѣніе, заглушаемое по временамъ звуками барабановъ, флейтъ, бубенчиковъ и громкими восторженными криками.
По выходящей на Лохію и пересѣкающей Брухіумъ улицѣ Князей стремилась другая веселая толпа.
Впереди всѣхъ между другими знакомыми плясалъ рѣзчикъ Тевкръ, младшій братъ счастливаго Поллукса, съ вѣнкомъ изъ плюща на головѣ и тирсовымъ жезломъ въ рукѣ. Съ кликами, пѣснями и плясками двигалась возбужденная до изступленія, ликующая, толпа мужчинъ и женщинъ.
Вѣтви виноградной лозы, плюща и асфоденуса колебались надъ сотнею головъ; вѣнки изъ тополя, латуса и лавра красовались надъ разгоряченными лбами; шкуры пантеръ, оленей и дикихъ козъ свѣшивались съ обнаженныхъ плечъ и при быстромъ бѣгѣ высоко поднимались вѣтромъ. Художники и богатые молодые люди, возвращавшіеся съ пира съ своими возлюбленными, съ музыкой открывали шествіе. Всякій встрѣчный долженъ былъ присоединиться въ этой веселой толпѣ и стремительно увлекался ею. Почетные граждане и матроны, рабочіе, дѣвушки, рабы, солдаты, матросы, офицеры, флейтистки, ремесленники, лоцманы, цѣлый театральный хоръ, бывшій на пирушкѣ у какого-то любителя искусствъ, возбужденныя женщины, тащившія барана для принесенія въ жертву Діонису -- никто не могъ противустоять соблазну примкнуть къ шествію.
Вотъ оно повернуло на Лунную улицу и направилось по усаженному вязами среднему пути для пѣшеходовъ, по обѣ стороны котораго тянулись пустынныя теперь мостовыя.
Какъ громко звучали двойныя флейты, какъ мощно ударяли нѣжные дѣвичьи кулаки по кожѣ ручныхъ барабановъ, какъ причудливо игралъ вѣтеръ съ распущенными волосами ликующихъ женщинъ и съ дымомъ факеловъ, которыми съ удалыми криками размахивали юноши, одѣтые фавнами и сатирами!
Здѣсь какая-то дѣвушка, высоко поднявъ на бѣгу свой тамбуринъ надъ годовою, такъ сильно тряхнула его бубенчиками, что, казалось, они вотъ-вотъ отлетятъ и со свистомъ прорѣжутъ воздухъ.
Тамъ, подлѣ обезумѣвшей дѣвицы, граціозно и ловко прыгалъ красивый юноша, съ комическою озабоченностью придерживая подъ мышкой прицѣпленный у него сзади длинный бычачій хвостъ, и безъ устали дулъ то въ короткія, то въ длинныя трубки своей флейты.
Изъ средины бурной толпы раздавался по временамъ громкій вой, который могъ одинаково быть вызванъ какъ весельемъ такъ и болью, но онъ каждый разъ быстро заглушался безумнымъ смѣхомъ, разгульнымъ пѣніемъ и шумною музыкой.
И стараго и малаго, и богача и бѣдняка,-- короче, все, что ни приближалось къ шествію, какая-то непреоборимая сила заставляла съ дикимъ восторгомъ слѣдовать за нимъ.
Поллуксъ съ Арсиноей уже давно перестали идти спокойно и чинно другъ подлѣ друга и со смѣхомъ переступали съ ноги на ногу подъ тактъ веселаго плясоваго мотива.
-- Какіе чудные звуки!--воскликнулъ художникъ.-- Плясать и ликовать хотѣлось бы мнѣ,-- какъ бѣшеному плясать и ликовать съ тобою, моя Арсиноя!
Не успѣла она отвѣтить "да" или "нѣтъ", какъ онъ съ громкимъ восклицаніемъ: "Іо, іо, Діонисъ!" -- высоко поднялъ ее на воздухъ.
Тогда и ее охватило общее опьяненіе. Вскинувъ руки свои надъ головою, она слила свой голосъ съ его ликующимъ крикомъ и послѣдовала за нимъ на угодъ Лунной улицы, гдѣ торговка вѣнками разложила свой товаръ.
Тамъ Поллуксъ обвилъ ее винограднымъ вѣнкомъ, а она надѣла ему на голову лавровый вѣнокъ, украсила шею и грудь его плющомъ и, громко засмѣявшись, когда онъ бросилъ крупную серебряную монету на колѣни садовницѣ, повисла на его рукѣ.
Все это было сдѣлано быстро, безъ размышленія, въ какомъ-то чаду.
Въ это время процессія прошла мимо.
Шестеро женщинъ и дѣвушекъ въ вѣнкахъ рука объ руку съ громкимъ пѣніемъ присоединились къ ней.
Поллуксъ увлекъ за ними свою возлюбленную и снова обнялъ рукой талію прильнувшей къ нему Арсинои; быстро понеслись они нога въ ногу подъ звуки музыки, кружа въ воздухѣ свободными руками и, закинувъ головы, громко запѣли и забыли все, что происходило вокругъ. Имъ казалось, будто они соединены поясомъ, сотканнымъ изъ солнечныхъ лучей, будто какой-то богъ, держащій этотъ поясъ, поднимаетъ ихъ высоко, высоко надъ землей и ведетъ среди радостныхъ кликовъ и ликованій мимо тысячи звѣздъ по безграничнымъ пространствамъ эѳира.
Они не понимали, какъ прошли Лунную и Канопскую улицы, потомъ вернулись къ морю и достигли храма Діониса.
Здѣсь они остановились перевести духъ, и ему вдругъ припомнилось, что онъ -- Поллуксъ, а ей, что она -- Арсиноя, что она должна вернуться къ отцу и дѣтямъ.
-- Пойдемъ домой,-- проговорила дѣвушка шепотомъ и, быстро отнявъ руку отъ его шеи, начала стыдливо поправлять свои растрепавшіеся волосы.
-- Да, да,-- отвѣчалъ ваятель словно во снѣ.
Затѣмъ, выпустивъ ее, онъ ударилъ себя рукою по лбу и воскликнулъ, обращаясь къ отвореннымъ дверямъ храма:
-- Что ты могущественъ, Діонисъ, что ты прекрасна, Афродита, что ты прелестенъ, Эросъ,-- это я зналъ давно; но только сегодня испыталъ я впервые, какъ неизмѣримо велики ваши дары.
-- Мы были совершенно полны божествомъ,-- сказала Арсиноя.-- Это было чудесно; но вотъ приближается новое шествіе, а мнѣ нужно домой.
-- Такъ пойдемъ по набережной,-- отозвался Поллуксъ.
-- Да. Я должна вытащить листья изъ волосъ, а тамъ насъ никто не увидитъ.
-- Я тебѣ помогу...
-- Нѣтъ, пожалуйста, не прикасайся ко мнѣ,-- строго возразила Арсиноя.
Она собрала рукой роскошныя, мягкія волосы и освободила ихъ отъ листьевъ, которые забились въ нихъ, какъ зеленые жуки въ густую зелень цвѣтовъ. Потомъ она прикрыла голову покрываломъ, которое давно уже свалилось и какимъ-то чудомъ не отлетѣло, зацѣпившись за застежку ея плаща.
Поллуксъ пожиралъ ее глазами и, увлеченный силою страсти, воскликнулъ:
-- Вѣчные боги, какъ я тебя люблю, моя Арсиноя! Сердце мое было подобно играющему ребенку, но теперь оно возмужало и стало похоже на героя, который съумѣетъ владѣть своимъ оружіемъ.
-- А я буду съ нимъ бороться,-- весело сказала она, снова взявъ его руку, и они поспѣшили, все еще приплясывая, по направленію къ старому дворцу.
Сѣроватая полоса на горизонтѣ уже возвѣщала о скоромъ появленіи поздно встающаго декабрскаго солнца, когда Поллуксъ и его спутница входили въ давно открытыя для рабочихъ ворота.
Они простились въ первый разъ въ залѣ музъ, потомъ еще разъ, печально и все-таки радостно, въ галлереѣ, ведущей въ жилищу управителя.
Прощаніе это было однако коротко, потому что мелькнувшій свѣтъ лампы быстро разлучилъ влюбленныхъ.
Арсиноя немедленно бросилась бѣжать.
Причиной тому было появленіе Антиноя.
Онъ дожидался здѣсь императора, все еще занятаго наблюденіемъ звѣздъ на выстроенной для него Понтіемъ обсерваторіи, и тотчасъ же узналъ сестру Селены, когда она пробѣгала мимо него.
Когда дѣвушка исчезла, юноша подошелъ къ Поллуксу.
-- Я долженъ извиниться передъ тобой,-- весело сказалъ онъ.-- Я помѣшалъ твоему свиданію съ возлюбленной.
-- Это моя невѣста,-- гордо произнесъ ваятель.
-- Тѣмъ лучше,-- отвѣчалъ любимецъ кесаря и при этомъ такъ глубоко вздохнулъ, будто слова Поллукса сняли тяжкое бремя съ его души.-- Тѣмъ лучше. Не можешь ли ты сказать мнѣ, какъ чувствуетъ себя сестра прекрасной Арсинои?
-- Могу,-- возразилъ художникъ, предлагая руку уроженцу Виѳиніи.
Веселая, воодушевленная рѣчь Поллукса лилась какъ потокъ и черезъ часъ онъ уже окончательно завоевалъ себѣ сердце императорскаго любимца.
Прійдя домой, Арсиноя нашла отца своего и брата Геліоса спавшими крѣпкимъ сномъ.
Старая рабыня вернулась нѣсколькими минутами позже нея.
Едва распустивъ свои роскошные волосы, Арсиноя, одѣтая, бросилась наконецъ къ себѣ на постель и не замедлила заснуть. Чудный сонъ перенесъ ее снова къ ея возлюбленному Поллуксу и ей казалось, что они подобно двумъ оторваннымъ вѣтромъ листкамъ при звукахъ барабановъ, флейтъ и бубенъ высоко носятся надъ пыльною землей.