Глава двадцать третья.
Въ Александріи вѣсть о назначеніи Вера преемникомъ императора была принята съ восторгомъ, граждане снова воспользовались случаемъ и празднество послѣдовало за празднествомъ. Тиціанъ позаботился и о томъ, чтобы были объявлены обычныя помилованія; такимъ образомъ растворились двери темницы въ Канопѣ, и скульпторъ Поллуксъ былъ освобожденъ.
Отъ долгаго заточенія художникъ поблѣднѣлъ, но не ослабъ и не похудѣлъ, творческая же сила и веселость, казалось, вовсе покинули его. Когда онъ, въ изорванномъ и испачканномъ хитонѣ, шелъ изъ Канопа въ Александрію, лицо его не выражало ни благодарности за неожиданно дарованную свободу, ни радости, въ ожиданіи свиданія съ Арсиноей. Безучастный ко всему, сталъ онъ бродить изъ улицы въ улицу, потупивъ глаза въ землю, пока, наконецъ, ноги его, привыкшіе къ изворотамъ роднаго города, сами не привели его къ дому сестры. Какъ обрадовались пришедшему Діотима и дѣти! Какъ всѣмъ хотѣлось поскорѣе проводить его къ новому домику стариковъ! А Дорида? Бѣдная Дорида!... у нея отъ радостнаго испуга помутилось въ глазахъ, и мужу пришлось подержать ее, чтобъ она не упала, когда пропадавшій ея любимецъ, смерти котораго она такъ долго отказывалась вѣрить, предсталъ предъ нею и сказалъ своимъ ровнымъ голосомъ: "Это я!" И какъ обнимала она его! Какъ ласкала своего добраго бѣглеца, возвратившагося наконецъ!
И пѣвецъ радовался сыну по-своему, прозой и стихами; онъ даже вынулъ изъ завѣтнаго сундука лучшій свой театральный костюмъ и замѣнилъ имъ изорванный хитонъ Поллукса. Молодому ваятелю не легко было въ этотъ день довести до конца разсказъ о своихъ несчастіяхъ, такъ какъ отецъ безпрестанно прерывалъ его вопросами и восклицаніями, а мать то и дѣло упрашивала его съѣсть или выпить чего-нибудь, даже когда онъ былъ уже совершенно сытъ и не могъ проглотить ни куска болѣе. Несмотря на его увѣренія, что онъ сытъ по горло, старушка ставила на огонь горшокъ за горшкомъ, приговаривая, что въ тюрьмѣ онъ долженъ былъ проголодаться на долгое время и что если теперь что-нибудь не идетъ ему въ горло, то часика черезъ два снова захочется ѣсть. Вечеромъ Эвфоріонъ самъ отвелъ сына въ баню и возвращаясь шелъ съ нимъ рядомъ, боясь отступить отъ него на шагъ; близость сына дѣйствовала на пѣвца какъ чисто-физическое пріятное ощущеніе. Вообще, онъ не былъ любопытенъ, но теперь не переставалъ распрашивать сына, пока мать не повела его къ свѣже-приготовленному ложу.
Когда ваятель, наконецъ, улегся, мать снова вошла къ нему, поцѣловала его въ лобъ и сказала:
-- Сегодня у тебя еще слишкомъ свѣжо воспоминаніе о тюрьмѣ, но завтра, милый, ты будешь, не правда ли, такой же, какъ всегда?
-- Погоди, матушка, обойдется!-- отвѣчалъ онъ.-- Такое ложе успокоитъ человѣка лучше соннаго зелья; оно будетъ помягче тюремной доски.
-- Ты даже не спросилъ о своей Арсиноѣ,-- продолжала допрашивать Дорида.
-- Что мнѣ за дѣло до нея? Не мѣшай мнѣ спать!
На слѣдующее утро Поллуксъ былъ все такъ же разсѣянъ и невнимателенъ, и состояніе его не измѣнялось въ продолженіе многихъ дней. Онъ ходилъ, поникнувъ головой, говорилъ только въ отвѣтъ на предлагаемые ему вопросы; когда же Дорида и Эвфоріонъ попробовали заговорить съ нимъ о его будущности, онъ отвѣчалъ только словами: "Развѣ я вамъ въ тягость?" или "Полно вамъ меня мучить".
При всемъ томъ онъ былъ ласковъ, бралъ дѣтей сестры на руки, насвистывалъ птицамъ, молча ходилъ по комнатамъ и ѣлъ за троихъ. Онъ навѣдывался объ Арсиноѣ и даже дошелъ разъ до дома, гдѣ она жила, но не постучался у двери Паулины, а оробѣлъ и смутился при видѣ великолѣпнаго дома.
Въ подобномъ бездѣйствіи онъ провелъ цѣлую недѣлю, слоняясь изъ комнаты въ комнату такъ уныло, что сердце матери надрывалось; наконецъ, у брата его, Тевкра, блеснула счастливая мысль.
Молодой рѣзчикъ бывалъ рѣдкимъ гостемъ въ домѣ своихъ родителей, но съ возвращенія домой бѣднаго брата онъ сталъ бывать у нихъ чуть ли не каждый день.
Время его обученія было окончено; онъ становился мало-по-малу однимъ изъ лучшихъ мастеровъ своего искусства, но ставилъ дарованіе брата выше своего и потому не переставалъ думать о томъ, какъ бы возбудить въ немъ влеченіе къ творчеству, которое, повидимому, навсегда оставило ваятеля.
-- У этого стола,-- сказалъ онъ матери,-- сидитъ обыкновенно Поллуксъ. Я принесу сюда комокъ глины и кусокъ воску, а ты разложи все это на столѣ и рядомъ положи его инструменты; при видѣ всего этого, въ немъ можетъ-быть проснется желаніе работать, а еслибъ онъ только вылѣпилъ хотя куклу для дѣтей, дѣло пошло бы въ ходъ: отъ малаго онъ перешелъ бы къ великому.
Тевкръ принесъ обѣщанные глину и воскъ, а Дорида разложила ихъ на столѣ и съ замираніемъ сердца ожидала, что будетъ.
Въ это утро Поллуксъ всталъ поздно, какъ и всегда послѣ возвращенія, долго просидѣлъ передъ нетронутой тарелкой супу, поданной ему матерью на завтракъ, наконецъ, покончивъ съ завтракомъ, лѣниво подошелъ къ столу, постоялъ возлѣ него разсѣянно, взялъ въ руки комокъ глины, размялъ ее между пальцами, накаталъ изъ нея шариковъ и палочекъ, бросилъ все это и сказалъ, подперѣвъ голову руками:
-- Вы хотите, чтобъ я принялся за работу, но дѣло не ладится,-- изъ моего труда ничего не выйдетъ.
У старушки навернулись на глазахъ слезы, но она ничего не отвѣтила сыну.
Вечеромъ Поллуксъ попросилъ мать спрятать инструменты; когда она понесла ихъ въ кладовую, куда спасала весь свой ненужный хламъ, вдругъ при свѣтѣ ночника взоръ ея упалъ на стоявшую въ углу статую Антиноя, начатую ея несчастнымъ сыномъ. Тогда блеснула въ ней новая мысль: она позвала Эвфоріона и велѣла ему выбросить глину на дворъ, а восковую модель съ воскомъ поставить на столѣ Поллукса. Сама она положила возлѣ фигуры тѣ самые инструменты, которые употреблялъ ваятель въ знаменательный день ихъ изгнанія изъ Лохіи; затѣмъ попросила мужа уйти изъ дому съ ранняго утра и возвратиться лишь послѣ полудня.
-- Замѣть мои слова,-- сказала она:-- когда онъ очутится передъ послѣднимъ своимъ еще не оконченнымъ трудомъ, и ему никто не будетъ мѣшать, быть-можетъ ему удастся возстановить порванную нить мышленія и продолжать трудъ, на которомъ застигло его несчастіе.
Сердце матери угадало настоящій путь къ спасенію сына.
Позавтракавъ, онъ, по обыкновенію, машинально, какъ и вчера, подошелъ въ столу, но взглядъ на свое послѣднее произведеніе подѣйствовалъ на него совершенно иначе, нежели видъ приготовленныхъ для него глины и воску.
Глаза его просвѣтлѣли, онъ медленно обошелъ вокругъ стола, смотря на свое произведеніе съ такимъ напряженнымъ вниманіемъ, какъ будто въ первый разъ въ жизни ему случилось видѣть что-либо прекрасное.
Въ немъ видимо просыпались воспоминанія; онъ громко разсмѣялся, всплеснулъ руками и проговорилъ:
-- Великолѣпно! Изъ этого можетъ кое-что выйдти!
Вялость и сонливость мигомъ исчезли; самоувѣренная улыбка заиграла на губахъ, и на этотъ разъ онъ рѣшительно схватился за воскъ.
Но онъ не сразу принялся за самое лѣпленіе, онъ только еще пробовалъ, сохранилась ли въ его пальцахъ сила ваянія и будетъ ли повиноваться имъ гибкій матеріалъ.
И воскъ такъ же, какъ и прежде, изгибался и вытягивался въ его рукахъ.
Можетъ-статься и все остальное было глупымъ бредомъ его воображенія -- и то, что онъ уже не художникъ, и то, что тюрьма выморила изъ него талантъ, и все томленіе ужаса, сломившее было его существованіе...
Надо попробовать, не пойдетъ ли у него работа по-старому. Никого не было вблизи, кто бы могъ быть свидѣтелемъ неудачи.
Крупныя капли пота покрыли лобъ его, когда, наконецъ, сосредоточивъ въ себѣ самомъ силу воли, онъ отбросилъ назадъ свои кудрявые волосы и взялъ въ руки большой кусокъ воску.
Передъ нимъ стояла статуя Антиноя съ недоконченной еще головой.
Не удастся ли ему на намять смоделировать эту прелестную головку?
Онъ тяжело дышалъ и пальцы его дрожали, начиная работу. Но вскорѣ рукамъ вернулось обычное спокойствіе, глаза стали всматриваться въ предметы столь же проницательно, какъ и прежде, и дѣло видимо пошло на ладъ.
Прелестное лицо Антиноя какъ живое представлялось ему и когда мать его, четыре часа спустя, заглянула къ нему въ окно, чтобы видѣть, что сталось съ Поллуксомъ и удалась ли ея уловка, она громко и радостно вскрикнула: на полкѣ, близъ прежней восковой фигуры Антиноя, стояла теперь другая головка императорскаго любимца, черта въ черту похожая на первую.
Не успѣла Дорида переступить порогъ, сынъ бросился къ ней на встрѣчу, поднялъ ее на воздухъ, началъ цѣловать въ лобъ и въ уста и сказалъ, сіяя счастьемъ:
-- Матушка, я еще могу работать! Я еще не погибъ.
Послѣ полудня пришелъ братъ ваятеля и, увидавъ его произведеніе, въ первый разъ отъ всей души порадовался его возвращенію.
Братья-художники сидѣли вдвоемъ и на жалобу ваятеля, что въ домѣ отца плохое освѣщеніе, рѣщикъ предложилъ ему перенести всю работу до окончанія въ свѣтлую мастерскую его хозяина. Къ это время старикъ Эвфоріонъ слазилъ въ самую глубь своей кладовой и вынесъ оттуда на свѣтъ старую амфору съ благороднымъ хіосскимъ виномъ; эту амфору когда-то подарилъ ему негоціантъ, къ свадьбѣ котораго онъ разучилъ хоръ юношей Гименею; онъ хранилъ ее уже двадцатый годъ, выжидая какого-нибудь особенно счастливаго событія; только эту амфору, да еще лучшую свою лютню вынесъ онъ собственными руками изъ привратницкой на Лохіи въ домъ своей сестры и оттуда въ новое свое жилище.
Съ гордостью поставилъ теперь старикъ старую амфору передъ сыновьями, но Дорида прикрыла ее руками.
-- Я бы охотно поднесла вамъ этого нектара,-- сказала она,-- да и себѣ попросила бы чарочку, но мудрый полководецъ не празднуетъ побѣды до окончанія сраженія. Какъ скоро будетъ готова статуя прекраснаго юноши, я сама обовью плющомъ старую амфору и попрошу тебя, старикъ мой, принести ее опять сюда, но не прежде.
-- Матушка говоритъ правду,-- подтвердилъ Поллуксъ,-- и такъ какъ амфора предназначается мнѣ, то я попрошу отца не снимать ея смоляной покрышки прежде, чѣмъ Арсиноя станетъ снова моею.
-- Вотъ это такъ, сынъ мой!-- воскликнула Дорида.-- И тогда я не только амфору, но и всѣхъ васъ увѣнчаю благовонными розами.
На слѣдующій день Поллуксъ перенесъ свою модель къ прежнему хозяину брата. Достойный художникъ отвелъ для нея лучшее мѣсто въ своей мастерской; онъ высоко цѣнилъ дарованіе Поллукса и желалъ, на сколько могъ, изгладить зло, нанесенное юношѣ негодяемъ Паппіемъ.
Поллуксъ работалъ теперь отъ зари до заката солнца, съ наслажденіемъ предаваясь вновь проснувшейся жаждѣ творчества. Вмѣсто воску онъ употреблялъ глину и слѣпилъ высокую фигуру Антиноя въ видѣ Вакха, какимъ онъ долженъ былъ явиться морскимъ разбойникамъ. Обильная складками мантія ниспадала съ лѣваго плеча до щиколодки, оставляя открытыми прекрасно-округленную грудь и правую руку; роскошные, курчавые волосы были украшены вѣнкомъ изъ винограда съ красивою листвою и съ вплетеннымъ плодомъ ели. Лѣвая рука была приподнята и пальцы ея держали тирсъ, который нижнимъ концомъ упирался въ землю, а верхнимъ превышалъ голову божества. Рядомъ съ юнымъ богомъ стоялъ, полузакрытый мантіей, великолѣпный сосудъ съ виномъ.
Цѣлую недѣлю прилежно работалъ Поллуксъ и только съ наступленіемъ ночи бродилъ онъ передъ домомъ Паулины, не позволяя себѣ однако ни постучаться въ двери его, ни освѣдомиться о своей возлюбленной. Онъ слышалъ отъ матери, какъ тщательно оберегали его невѣсту отъ всякаго сообщенія съ нимъ и съ его родными; но не строгость христіанки удержала бы его войдти въ домъ и завладѣть лучшимъ своимъ сокровищемъ,-- ему мѣшала приблизиться къ Арсиноѣ клятва, которую онъ далъ себѣ не выманивать дѣвушку изъ вѣрнаго убѣжища, пока не убѣдится самъ, что онъ истинный художникъ, могущій со-временемъ создать нѣчто великое; только тогда рѣшался онъ связать съ своею судьбой судьбу любимаго существа.
Когда же на утро восьмаго дня онъ позволилъ себѣ отдохнуть немного долѣе обыкновеннаго, хозяинъ его брата подошелъ къ неоконченному еще изваянію и, постоявъ передъ нимъ, вымолвилъ:
-- Прелестно! Очаровательно! Наше время не произвело ничего подобнаго!
Часъ спустя, Поллуксъ стоялъ передъ домомъ Паулины и стучалъ тяжелымъ молоткомъ въ дверь.
Вышелъ слуга и спросилъ, что ему угодно; онъ попросилъ позволенія видѣть Паулину, но ея не было дома. Тогда молодой ваятель спросилъ Арсиною, дочь Керавна, принятую въ домъ Паулины.
Старый слуга покачалъ головой и сказалъ:
-- Госпожа послала за нею въ погоню; она исчезла со вчерашняго дня. Такое неблагодарное созданіе! Ужь это не въ первый разъ она пытается убѣжать отсюда.
Художникъ засмѣялся и хлопнулъ по плечу стараго служителя.-- Ужь я найду ее какъ-нибудь,-- сказалъ онъ и, выбѣжавъ на улицу, поспѣшилъ къ своимъ родителямъ.
-----
Многими благодѣяніями была осыпана Арсиноя въ домѣ Паулины, но не мало и горькихъ минутъ провела она въ немъ. Много мѣсяцевъ прошло для нея въ увѣренности, что возлюбленный ея умеръ; Понтій сообщилъ ей объ исчезновеніи Поллукса, благодѣтельница же ея иначе не говорила о немъ, какъ объ умершемъ. Желаніе поговорить о немъ съ кѣмъ-нибудь, кто любилъ его, не давало бѣдной Арсиноѣ покоя и она рѣшилась попросить позволенія у Паулины посѣтить его мать или, по крайней мѣрѣ, пригласить Дориду къ себѣ. Но вдова приказала ей оставить навсегда мысль о лѣпителѣ идоловъ, о самой же Доридѣ отозвалась съ презрѣніемъ.
Въ это же время Селенѣ пришлось покинуть Александрію и желаніе Арсинои повидаться съ прежними друзьями сдѣлалось неудержимымъ; однажды она вышла потихоньку изъ дому, чтобы разыскать домикъ Дориды, но привратникъ, которому запрещено было выпускать ее безъ разрѣшенія, примѣтилъ ее и вернулъ домой; то же повторилось и при другихъ попыткахъ Арсинои бѣжать изъ дома Паулины. Не одно только неисполнимое желаніе видѣть Дориду дѣлало для Арсинои невыносимымъ пребываніе ея въ домѣ благодѣтельницы, были и другія причины: она чувствовала себя плѣнницей, и дѣйствительно, послѣ каждой попытки бѣжать, свобода ея все болѣе и болѣе стѣснялась. Сама она скоро перестала подчиняться всѣмъ требованіямъ и начала отвѣчать своей благодѣтельницѣ со слезами и запальчивостью и даже съ проклятіями; всѣ эти выходки, хотя Паулина и увѣряла ее, что прощаетъ ей, имѣли послѣдствіемъ отмѣну прогулокъ и другія лишенія.
Арсиноя стала ненавидѣть не только свою благодѣтельницу, но и все, что съ нею было связано; время молитвы и уроки стали для нея пыткой и, не умѣя различать религію отъ тѣхъ, которые ей навязывали новую вѣру, она и для религіи закрыла свое сердце.
Епископъ Евменій, избранный, тогда христіанами въ патріархи Александріи, посѣщалъ ее часто въ загородномъ домѣ Паулины не потому, чтобы вдова имѣла нужду въ его содѣйствіи или думала, что она одна не въ силахъ выполнить своей задачи, но почтенный старецъ сочувственно относился къ бѣдной дѣвушкѣ и въ разговорахъ своихъ съ нею старался въ полной красотѣ показать ей цѣль, къ которой ее старались приневолить.
Послѣ подобныхъ разговоровъ съ патріархомъ смирялось сердце дѣвушки и ей хотѣлось вѣрить въ Бога и любить Сына его, но стоило вдовѣ позвать ее въ учебную комнату и сказанное Евменіемъ повторить по-своему,-- сердце бѣдняжки вновь обращалось въ камень и, когда ее призывали къ молитвѣ, она, правда, подымала руки къ небу, но твердила нарочно имена своихъ эллинскихъ боговъ.
У Паулины бывали иногда языческія женщины въ прекрасныхъ уборахъ и видъ ихъ напоминалъ Арсиноѣ то, лучшее для нея, время, когда, несмотря на всю свою бѣдность, она всегда имѣла голубую или красную ленточку, чтобы вплести въ волоса или обшить свой пеплумъ; теперь же она могла носить только бѣлыя одежды и малѣйшее украшеніе въ волосахъ или на платьѣ было ей воспрещено: "Такія суетныя игрушки,-- говорила Паулина,-- приличны язычницамъ. Господа радуютъ не тѣлеса и не одежды, а сердца людей".
Увы, сердце бѣднаго ребенка не могло радовать Отца Небеснаго. Въ немъ бушевали и досада, и горе, и нетерпѣніе съ ранняго утра до поздняго вечера.
Эта юная душа была создана для любви и радости, и ихъ была она лишена. Но Арсиноя не переставала стремиться къ нимъ.
Въ началѣ ноября, послѣ вновь неудавшагося побѣга, Паулинѣ вздумалось наказать ее тѣмъ, что сама она не сказала ей ни слова въ продолженіе четырнадцати дней, и рабамъ своимъ запретила говорить съ нею. Въ продолженіе этихъ двухъ недѣль словоохотливое дитя Греціи пришло въ совершенное отчаяніе; ей даже приходило на мысль взбѣжать на кровлю и броситься оттуда внизъ; къ счастью, она была слишкомъ привязана къ жизни, чтобъ исполнить это намѣреніе.
Перваго декабря Паулина снова заговорила съ ней, простила ей, какъ и всегда, въ длинной рѣчи ея неблагодарность и заявила ей, сколько именно часовъ она молилась объ ея исправленіи и обращеніи.
Паулина говорила правду, но только вполовину: настоящей любви въ Арсиноѣ она не чувствовала и уже давно смотрѣла съ отвращеніемъ на ея присутствіе въ домѣ; но ей нужна была эта дѣвушка, чтобы посредствомъ ея выполнить свое горячее желаніе. Не для строптивой дѣвушки, а ради доставленія вѣчнаго блаженства своей дочери молилась она о томъ, чтобы сердце ея воспитанницы открылось наконецъ истинной вѣрѣ.
Наканунѣ того дня, когда Поллуксъ рѣшился наконецъ постучаться у дверей христіанки, солнце сіяло особенно весело, и Паулина дозволила своей воспитанницѣ прогуляться съ собою въ повозкѣ. Онѣ запоздали при посѣщеніи одного христіанскаго семейства, жившаго близъ Маріотскаго озера, такъ что возвращались уже къ ночи. Арсиноя давно привыкла, потупляя глаза для виду, замѣчать все, что дѣлается вокругъ повозки; при поворотѣ въ улицу, гдѣ онѣ жили, она издалека замѣтила высокую фигуру, которая, какъ ей показалось, имѣла сходство съ ея возлюбленнымъ.
Устремивъ на него взоры, она едва могла удержаться отъ крика: это былъ онъ, и никто другой, этотъ юноша, медленно шедшій по улицѣ; она не могла ошибиться, такъ какъ на одно мгновеніе лицо его и всю фигуру озарилъ свѣтъ факеловъ, которые несли рабы впереди повозки.
Онъ не погибъ, онъ живъ, онъ ищетъ ее!...
Ей хотѣлось на всю улицу провозгласить свое счастье, но она не двинулась, пока повозка Паулина не остановилась предъ дверью.
Привратникъ, по обыкновенію, подбѣжалъ, чтобы помочь госпожѣ своей выйти; Паулина обернулась къ Арсиноѣ спиной, а дѣвушка воспользовалась минутой, чтобы выпрыгнуть изъ противуположной дверцы и побѣжать по направленію той улицы, гдѣ показался ей ея возлюбленный.
Прежде чѣмъ нареченная мать успѣла замѣтить ея отсутствіе, бѣглянка очутилась среди густой толпы рабочихъ, выходившихъ въ этотъ праздничный вечеръ изъ мастерскихъ. Рабамъ
Паулины не удалось на этотъ разъ поймать Арсиною, и они должны были возвратиться домой, не выполнивъ своего дѣла, но и Арсиноѣ не удалось найти того, ного она искала. Цѣлый часъ она напрасно смотрѣла по сторонамъ, въ надеждѣ увидать его; наконецъ, видя неудачность этихъ попытокъ, она стала себя спрашивать, какъ бы ей найти домъ его родителей, такъ какъ согласилась бы скорѣе провести ночь у входа въ храмъ, вмѣстѣ съ несчастными, не имѣющими крова, чѣмъ возвратиться къ своей благодѣтельницѣ.
Сначала она чувствовала только блаженство быть свободной, когда же никто изъ прохожихъ не могъ сказать ей, гдѣ домъ пѣвца Эвфоріона, и молодые люди начали слѣдить за ней и кричать ей неприличныя слова, она бѣгомъ бросилась внизъ по улицѣ. Преслѣдователи еще не оставили ее, какъ вдругъ навстрѣчу попались носилки, окруженные ликторами и рабами, которые несли факелы. Въ носилкахъ сидѣла Юлія, добрая жена префекта. Арсиноя тотчасъ узнала ее, послѣдовала за носилками и вмѣстѣ съ ними достигла дверей дома префекта.
Выходя изъ носилокъ, матрона замѣтила дѣвушку, стоявшую скромно, съ умоляющимъ видомъ, на пути ея. Юлія съ участіемъ обратилась къ красивой дѣвушкѣ, о которой уже разъ заботилась, выслушала улыбаясь ея просьбы о пріютѣ на эту ночь и отвела ее къ префекту.
Тиціанъ былъ не совсѣмъ здоровъ, но онъ обрадовался дочери несчастнаго управителя, выслушалъ разсказъ о ея побѣгѣ со знаками неодобренія, но развеселился, когда узналъ, что ваятель Поллуксъ живъ.
Высокое, пышное ложе въ одной изъ комнатъ дворца префекта служило для отдохновенія гостей болѣе знатныхъ, чѣмъ Арсиноя, но никогда не покоился на немъ никто съ болѣе розовыми мечтами, чѣмъ эта сирота-бѣглянка, еще вчера засыпавшая вся въ слезахъ въ домѣ Паулины.