Глава двадцать вторая.
Ночь и полдня миновали со смерти виѳинянина. Лодки и барки со всѣхъ концовъ области столпились передъ Безой, чтобы разыскивать тѣло утопившагося юноши; берега кишѣли народомъ; ночью плошки и факелы на водѣ и на сушѣ затмили своимъ блескомъ лунный свѣтъ; но прекрасный трупъ все еще не находился.
Адріанъ зналъ, какимъ образомъ умеръ Антиной.
Масторъ долженъ былъ нѣсколько разъ повторить ему послѣднія слова его вѣрнаго товарища, не прибавивъ и не забывъ ни единаго. Императоръ удержалъ ихъ въ памяти и просидѣлъ до разсвѣта и съ разсвѣта до полудня, повторяя ихъ самому себѣ.
Убитый горемъ, сидѣлъ онъ, не двигаясь и не принимая пищи. Угрожавшее ему несчастіе обрушилось на него, и какое несчаcrie! Еслибы жестокая судьба вмѣсто бѣдствій, которыя она ему назначала въ будущемъ, согласилась принять страданія, терзавшія теперь его душу, онъ могъ бы разсчитывать на долгіе безмятежные годы; но ему казалось, что онъ охотнѣе согласился бы прожить остатокъ дней своихъ въ печали и несчастіи съ Антиноемъ, чѣмъ наслаждаться безъ него всѣмъ тѣмъ, что зовется у людей счастіемъ, радостью и благоденствіемъ.
Сабина прибыла съ своей и его свитой, составлявшей цѣлое войско, но онъ строжайшимъ образомъ запретилъ допускать къ себѣ кого бы то ни было, не исключая своей жены.
Слезы, такъ часто облегчающія горе людей, не лились у него изъ глазъ, но мучительная боль сдавливала ему сердце, туманила умъ и дѣлала весь организмъ до такой степени раздражительнымъ, что каждый знакомый голосъ, даже чуть слышный вдали, приводилъ его въ волненіе и гнѣвъ.
Прибывшіе водой не могли размѣститься въ палаткахъ, разбитыхъ для нихъ по близости къ его ставкѣ, такъ какъ онъ желалъ оставаться одинъ, совершенно одинъ, съ своей душевною тоской.
Масторъ, въ которомъ онъ доселѣ видѣлъ скорѣе полезную вещь, чѣмъ человѣка, сдѣлался теперь ему ближе, и это понятно: онъ былъ свидѣтелемъ чудесной кончины его любимца.
По истеченіи самой ужасной ночи, которую императоръ когда-либо проводилъ, вѣрный рабъ, видя его блѣднымъ какъ смерть, спросилъ, не призвать ли врача.
Адріанъ отрицательно покачалъ головой.
-- Еслибъ я могъ только,-- сказалъ онъ,-- плакать, какъ женщины, или какъ другіе отцы, у которыхъ смерть похищаетъ сыновей, это было бы для меня лучшимъ лѣкарствомъ... Вамъ, бѣднымъ, придется теперь плохо, ибо солнце моей жизни утратило свой блескъ и деревья на пути моемъ лишились зелени.
Оставшись снова одинъ, онъ сталъ тупо глядѣть въ пространство и изрѣдка бормоталъ себѣ подъ носъ:
-- Все человѣчество должно стенать вмѣстѣ со мной! Еще вчера, еслибы спросили, сколь совершенная красота дана въ удѣлъ нашему роду, оно могло бы съ гордостью указать на тебя, дивный юноша, и отвѣтить: "красота боговъ". А теперь у пальмы срубили со ствола вѣнецъ и покалѣченное созданіе должно стыдиться собственнаго безобразія. Еслибы все человѣчество слилось въ одно, то сегодня оно походило бы на человѣка, у котораго выкололи правый глазъ. Не хочу я видѣть всѣхъ этихъ тощихъ и толстыхъ уродовъ, чтобъ они не внушили мнѣ отвращенія въ собственной породѣ!... О, мой вѣрный, добрый, прекрасный другъ, какимъ безуміемъ былъ ты ослѣпленъ! И все-таки я не могу его порицать. Ты нанесъ душѣ моей тягчайшую изъ всѣхъ возможныхъ ранъ, и я даже не могу за это сердиться. Вѣрность твоя была не человѣческая, божественная.
Съ этими словами онъ всталъ и произнесъ твердымъ и рѣшительнымъ голосомъ:
-- Я простираю руки, и вы, вѣчные боги, услышьте мою клятву: клянусь, что каждый городъ въ имперіи воздвигнетъ Антиною алтарь. Друга, котораго вы у меня похитили, я даю вамъ въ товарищи. Примите же его ласково, безсмертные правители вселенной! Кто изъ васъ дерзнетъ похвалиться, что прекраснѣе его? Кто изъ васъ оказалъ бы мнѣ столько же доброты и вѣрности, какъ вашъ новый товарищъ?
Обѣтъ этотъ, казалось, облегчилъ душу императора.
Съ полчаса онъ ходилъ твердыми шагами взадъ и впередъ по своей палаткѣ и затѣмъ велѣлъ позвать къ себѣ тайнаго секретаря Геліодора.
Грекъ написалъ то, что продиктовалъ ему кесарь.
Это было ни болѣе, ни менѣе какъ повелѣніе всему міру покланяться усопшему Антиною, какъ новому божеству.
Послѣ полудня задыхавшійся отъ быстраго бѣга гонецъ принесъ извѣстіе, что тѣло виѳинянина вытащено изъ воды.
Тысячи народа бросились на встрѣчу трупу, въ томъ числѣ и Бальбилла, которая, узнавъ о кончинѣ своего прекраснаго идола, вела себя какъ отчаянная.
Въ толпѣ гражданъ и рыбаковъ, въ черной траурной одеждѣ и съ распущенными волосами, бѣгала она взадъ и впередъ по берегу. Египтяне сравнивали ее съ горюющей Изидой, разыскивающей трупъ своего любимаго супруга Озириса.
Она не знала, что дѣлать отъ горя, и спутница ея тщетно старалась убѣдить ее сдерживаться и вспомнить о своемъ положеніи и достоинствѣ женщины. Бальбилла съ гнѣвомъ отвергала ея совѣты и, когда пришло извѣстіе, что прекрасная жертва Нила найдена, она пѣшкомъ устремилась ей на встрѣчу.
Ея имя было на всѣхъ устахъ; всѣ знали, что это подруга императрицы, и потому немедленно повиновались ей, когда она приказала носильщикамъ опустить тѣло на землю и снять покрывавшую его ткань.
Блѣдная и вся дрожа, приблизилась дѣвушка къ утонувшему и устремила на него взоръ. Но не долго могла она выдержать представившееся ей зрѣлище и, съ ужасомъ отвернувшись, велѣла носильщикамъ продолжать путь.
Наконецъ, печальное шествіе скрылось изъ виду и Бальбилла не слышала болѣе пронзительнаго воя египетскихъ женщинъ, которыя, посыпая себѣ грудь и голову землей, дико размахивали руками.
-- Пойдемъ домой, Клавдія,-- спокойно обратилась поэтесса къ своей спутницѣ.
Вечеромъ она явилась за ужиномъ, одѣтая въ черное, какъ и Сабина со всею своею свитой, но уже спокойная и готовая отвѣчать на всѣ вопросы.
-----
Архитекторъ Понтій присоединился къ путешественникамъ въ Ѳивахъ и прибылъ вмѣстѣ съ ними въ Безу.
Бальбилла сдѣлала все, что только могла, чтобы наказать его за долгое отсутствіе, и безжалостно принудила прослушать всѣ свои стихотворныя посланія къ Антиною.
Понтій остался при этомъ вполнѣ спокойнымъ и такъ отнесся къ этимъ произведеніямъ, какъ будто они были посвящены не живому человѣку, а какой-нибудь статуѣ или божеству. Одну эпиграмму онъ хвалилъ, въ другой находилъ недостатки, третью окончательно порицалъ. Признаніе ея въ томъ, что она имѣла обыкновеніе подносить Антиною цвѣты и фрукты, архитекторъ выслушалъ пожиная плечами.
-- Продолжай и впредь дарить его такимъ образомъ,-- сказалъ онъ ласково,-- я вѣдь знаю, что ты не требуешь отъ этого божества возвратныхъ даровъ за свои приношенія.
Слова эти удивили и обрадовали Бальбиллу.
Понтій, очевидно, всегда понималъ ее и не заслуживалъ, чтобъ она огорчала его.
Она открыла ему душу, повѣдала, какъ сильно любитъ Антиноя, когда его нѣтъ, и потомъ, засмѣявшись, призналась, что становится совершенно равнодушной къ нему при свиданіи.
Когда, послѣ смерти виѳинянина, поэтесса потеряла всякое самообладаніе, Понтій не мѣшалъ ей предаваться своему отчаянію и просилъ Клавдію слѣдовать его примѣру.
На другой день послѣ того, какъ найденъ трупъ, онъ былъ сожженъ на кострѣ изъ драгоцѣннаго дерева.
Узнавъ, что смерть и пребываніе въ водѣ жестоко обезобразили тѣло его любимца, Адріанъ не захотѣлъ присутствовать при этомъ обрядѣ.
Нѣсколько часовъ спустя, послѣ того, какъ пепелъ виѳинянина былъ собранъ въ золотую урну и принесенъ Адріану, нильская флотилія, на одномъ изъ судовъ которой находился на этотъ разъ и императоръ, снялась съ якоря, чтобы безостановочно слѣдовать въ Александрію.
На галерѣ кесаря, въ продолженіе всего переѣзда, находились, кромѣ него, только Масторъ и одинъ изъ секретарей. Изрѣдка, впрочемъ, онъ приглашалъ къ себѣ Понтія, искренній, звучный голосъ котораго ему нравился. Бесѣды ихъ относились къ составленному архитекторомъ плану императорскаго мавзолея въ Римѣ и великолѣпному памятнику, который Адріанъ намѣренъ былъ воздвигнуть умершему. Памятникъ этотъ предполагалось поставить въ новомъ городѣ, уже названномъ имъ Антиноей, на мѣстѣ маленькой Безы.
Разговоры эти никогда не продолжались, однако, болѣе двухъ-трехъ часовъ и по истеченіи этого времени архитекторъ могъ снова возвращаться на корабль Сабины, на которомъ находилась Бальбилла.
Черезъ нѣсколько дней послѣ отплытія изъ Безы онъ сидѣлъ вечеромъ наединѣ съ поэтессой на палубѣ судна, быстро скользившаго по ровной поверхности Гила.
Со времени смерти несчастнаго юноши Понтій, въ разговорахъ съ Бальбиллой, старался ни единымъ словомъ не напоминать ей объ Антиноѣ.
Теперь она стала снова такъ же внимательна и разговорчива, какъ прежде, и въ глазахъ ея по временамъ загорался даже лучъ прежняго беззаботнаго веселья.
-- О чемъ ты сегодня бесѣдовалъ съ императоромъ?-- спросила Бальбилла своего друга.
Понтій медлилъ отвѣтомъ и нѣкоторое время смотрѣлъ на устланную ковромъ поверхность палубы, обдумывая, рѣшиться ли ему произнести при поэтессѣ имя Антиноя.
Бальбилла замѣтила его колебаніе.
-- Говори смѣло,-- сказала она,-- я все могу выслушать: это безуміе прошло.
-- Кесарь работаетъ надъ планомъ новаго города, который намѣревается выстроить и назвать Антиноей, и приготовляетъ рисунки для памятника своему бѣдному любимцу,-- отвѣчалъ ободренный Понтій.-- Онъ не даетъ помогать себѣ, но я все-таки долженъ научить его отличать невозможное отъ возможнаго.
-- Дѣло въ томъ, что онъ смотритъ на звѣзды, а ты увѣренно глядишь на дорогу, по которой идешь.
-- Что колеблется и не имѣетъ прочнаго основанія, то не пригодно для зодчаго.
-- Какъ это жестоко, Понтій! Я сама сознаюсь, что эти послѣднія недѣли вела себя очень глупо.
-- Хорошо было бы, еслибы все колеблющееся такъ же быстро и спокойно снова приходило въ равновѣсіе, какъ ты! Антиной былъ полубогъ по красотѣ и къ тому же славный, честный юноша.
-- Не говори мнѣ болѣе о немъ,-- сказала Бальбилла, вздохнувъ.-- Видъ его послѣ смерти былъ ужасенъ... Можешь ли ты простить мнѣ мое поведеніе?
-- Да я никогда на тебя и не сердился.
-- Но ты пересталъ уважать меня.
-- Нѣтъ, Бальбилла. Красота, дорогая всякому, кого при рожденіи поцѣловала муза, привлекла твою легкокрылую поэтическую фантазію и, можетъ-быть, направляла ее на ложный путь. Но что-жь изъ этого? Благородная женственность моей пріятельницы ни разу не послѣдовала за нею. Она имѣетъ подъ собою твердую почву, въ этомъ я увѣренъ.
-- Отъ души благодарю тебя за эти добрыя и ласковыя слова! Но ты слишкомъ добръ и снисходителенъ во мнѣ. Я -- бѣдное, колеблемое всякимъ вѣтеркомъ, существо,-- безумная, которая никогда не знаетъ сама, что будетъ дѣлать въ слѣдующій часъ,-- избалованный ребенокъ, которому хочется дѣлать именно то, чего не слѣдуетъ,-- слабая дѣвушка, находящая удовольствіе въ борьбѣ съ мужчинами. Другими словами...
-- Другими словами, прелестная любимица боговъ, то мужественно взбирающаяся на высокія скалы, то, какъ видѣніе, скользящая между цвѣтовъ въ сіяніи дня,-- другими словами, существо, не имѣющее себѣ подобныхъ,-- существо, которому, чтобы быть совершенствомъ между женщинами, не достаетъ только одного...
-- Я знаю, чего мнѣ не достаетъ,-- перебила его Бальбилла.-- Мнѣ не достаетъ сильнаго мужа, который поддерживалъ бы меня и руководилъ своими совѣтами. Этимъ мужемъ можешь быть одинъ ты, ты -- и никто другой, потому что, какъ скоро я чувствую твою близость, мнѣ кажется труднымъ, даже невозможнымъ сдѣлать что-нибудь, чего нельзя бы одобрить. Я сказала тебѣ, Понтій, какова я въ дѣйствительности. Хочешь ли ты взять меня со всѣми моими капризами, недостатками и слабостями?
-- Бальбилла!-- воскликнулъ архитекторъ внѣ себя отъ восторга и удивленія и покрылъ жаркими поцѣлуями протянутую ему дѣвушкой руку.
-- Ты хочешь?... Ты согласенъ?... Ты никогда не покинешь меня, станешь руководить, поддерживать и лелѣять?
-- До конца моихъ дней, до самой смерти, какъ родное дитя, какъ зеницу ока, какъ возлюбленную, какъ жену!
-- О, Понтій, Понтій!-- отвѣчала она, опираясь своими маленькими руками на его мощное плечо.-- Эта минута возвращаетъ сиротѣ Бальбиллѣ отца и мать и вмѣстѣ съ тѣмъ даруетъ ей мужа, котораго избрало ея сердце.
-- Такъ ты моя, моя?-- воскликнулъ архитекторъ.-- Вѣчные боги, цѣлую жизнь заботы и труда не позволяли мнѣ насладиться любовью, но теперь, даруя мнѣ такое сокровище, вы сторицею вознаграждаете меня за долгое терпѣніе!
-- Какъ можешь ты, разсудительный человѣкъ, до такой степени преувеличивать цѣну своего сокровища? Кое-что доброе ты въ немъ, конечно, найдешь, хотя бы то, что оно уже не можетъ и не хочетъ существовать безъ своего обладателя.
-- Мнѣ уже давно жизнь казалась пустою и холодною безъ тебя, единственное, несравненное созданіе!
-- Почему же ты не пришелъ ранѣе и допустилъ меня поступать такъ безразсудно?
-- Потому,-- серьезно отвѣчалъ Понтій,-- что стремиться къ солнцу казалось мнѣ слишкомъ дерзкимъ, потому что я не забылъ, что отецъ моего отца...
-- Это былъ благороднѣйшій человѣкъ, который способствовалъ величію моего дома...
-- Помни, что онъ былъ рабомъ твоего дѣда; подумай объ этомъ хорошенько.
-- Я это знаю; но знаю и то, что нѣтъ человѣка на свѣтѣ болѣе тебя достойнаго свободы,-- человѣка, которому я могла бы сказать съ такимъ же смиреніемъ, какъ тебѣ: возьми меня, жалкую, безразсудную, себѣ въ жены; руководи мною и сдѣлай изъ меня то, чѣмъ я должна и могу еще быть, для твоей и моей славы!
-----
Продолжительное плаваніе по Нилу позволило архитектору и его возлюбленной цѣлыми днями наслаждаться своимъ счастьемъ. Незадолго передъ вступленіемъ флотиліи въ Мареотійскую гавань Александріи Понтій открылъ свою тайну императору. Слушая его, Адріанъ улыбнулся въ первый разъ со смерти своего любимца и приказалъ зодчему привести къ нему Бальбиллу.
-- Я неправильно истолковалъ когда-то изреченіе, данное тебѣ Пиѳіей,-- сказалъ онъ, соединивъ руки влюбленныхъ.-- Ты его не знаешь, Понтій? Тебѣ нѣтъ надобности подсказывать мнѣ, дитя мое. То, что мнѣ пришлось прочитать разъ или два, навѣки остается у меня въ памяти. Вотъ что сказала Пиѳія:
"То, что досель высоко ты цѣнила, внезапно утратишь
И съ олимпійскихъ высотъ къ пыльной землѣ снизойдешь...
Но испытующій взглядъ подъ грудами праха и пыли
Крѣпкія стѣны найдетъ, мраморъ и прочный гранитъ".
-- Ты сдѣлала хорошій выборъ, Бальбилла; оракулъ ручается тебѣ, что ты пойдешь въ жизни по твердому пути. Что касается до пыли, о которой онъ говоритъ, то, отчасти по крайней мѣрѣ, -- она дѣйствительно существуетъ, но рука твоего мужа съумѣетъ стряхнуть ее съ тебя. Празднуйте, когда захотите, вашу свадьбу въ Александріи, но потомъ переѣзжайте въ Римъ,-- вотъ мое условіе. Мнѣ всегда хотѣлось обновить сословіе всадниковъ присоединеніемъ къ нему новыхъ, достойныхъ членовъ, ибо только такимъ способомъ можно поднять его падшее значеніе. этотъ перстень дѣлаетъ тебя всадникомъ, любезный Понтій! Для такого человѣка, какъ ты, для мужа Бальбиллы и друга императора, конечно, найдется впослѣдствіи мѣсто и въ сенатѣ. Ты же, съ своей стороны, сдѣлай при постройкѣ моего мавзолея все, чего въ наше время можетъ достигнуть зодчество. Кстати, измѣнилъ ты планъ моста согласно моимъ указаніямъ?