Глава двѣнадцатая.
Къ Кесареуму, дворцу, въ которомъ жила Сабина, примыкалъ прекрасный садъ.
Это было любимое мѣстопребываніе Бальбиллы и сегодня ей особенно хотѣлось насладиться въ саду яркимъ солнечнымъ утромъ двадцать перваго декабря. Небо и безграничное его зеркало -- море -- сіяли въ этотъ день поразительно-темною синевой. Ароматъ цвѣтущихъ кустовъ врывался къ ней въ окно, какъ бы вызывая ее оставить стѣны комнаты. Поддаваясь этому невинному искушенію, дѣвушка вышла и отыскала въ саду скамейку на солнечномъ мѣстѣ подъ тѣнью акацій. Это мѣсто отдохновенія было отдѣлено отъ болѣе посѣщаемыхъ дорожекъ живою изгородью. Гуляющіе, если только они не искали Бальбиллу, не могли ее здѣсь замѣтить; она же, напротивъ того, могла все видѣть сквозь просвѣты между вѣтвями.
Но юная дѣвушка-поэтъ была сегодня совсѣмъ не любопытна. Вмѣсто того, чтобы любоваться на оживленную стаями разныхъ птичекъ зелень, на чистое небо или на необъятную равнину моря, она устремила задумчивый взглядъ на пожелтѣвшій свитокъ папируса, видимо стараясь запечатлѣть въ памяти его сухое содержаніе.
Бальбилла поставила себѣ задачей выучиться говорить, писать и слагать стихи на эолійскомъ нарѣчіи греческаго языка.
Въ учителя она выбрала себѣ великаго грамматика Аполлонія, котораго ученики называли "темнымъ". Ученое сочиненіе, съ помощью котораго дѣвушка намѣревалась достигнуть своей цѣли, принадлежало когда-то знаменитой библіотекѣ храма Сераписа. По преданію, библіотека эта была несравненно полнѣе, чѣмъ даже знаменитое книгохранилище музея въ Брухіумѣ, сгорѣвшее при осадѣ, выдержанной Юліемъ-кесаремъ въ стѣнахъ этого города.
Никто бы не подумалъ, увидавъ Бальбиллу въ настоящую минуту, что она что-либо изучаетъ. Ни въ глазахъ, ни на лбу нельзя было замѣтить ни малѣйшаго признака напряженія; а между тѣмъ она внимательно читала строку за строкой, не пропуская ни единаго слова.
Она не походила при этомъ на человѣка, въ потѣ лица восходящаго на гору, но скорѣе на человѣка, гуляющаго по главной улицѣ большаго города и отъ души радующагося всему новому и диковинному, попадающемуся ему на пути.
Вычитавъ въ книгѣ незнакомый оборотъ рѣчи, Бальбилла выражала свое удовольствіе хлопаньемъ въ ладоши и тихимъ смѣхомъ.
Никогда не встрѣчалъ глубокомысленный ея учитель въ ученикахъ своихъ такого веселаго отношенія къ наукѣ и это его сердило. Для него наука была дѣломъ серьезнымъ, а эта причудливая дѣвушка, читая вѣщія изреченія философовъ, играла ими такъ же, какъ всѣмъ, что ей попадало подъ руку.
Просидѣвъ около часу на скамьѣ за своимъ своеобразнымъ ученьемъ, она встала, чтобы нѣсколько отдохнуть. Зная, что никто ее не видитъ, она сладко потянулась, радуясь оконченному труду, и, подойдя къ просвѣту въ листьяхъ, стала смотрѣть наружу. Ей хотѣлось знать, кто былъ этотъ мужчина въ высокой, мягкой обуви, который ходилъ взадъ и впередъ по широкой дорожкѣ передъ ея глазами.
Это былъ преторъ и въ то же время это былъ вовсе не онъ.
Такимъ она впервые видѣла Вера.
На лицѣ его не было и тѣни той улыбки, которая обыкновенно играла вокругъ его надменныхъ устъ и свѣтилась блескомъ алмаза въ его веселомъ ъзглядѣ.
Куда дѣвалась безпечная ясность его чела и вызывающе-надменная осанка его изящнаго стана?
Съ мрачно-горящимъ взглядомъ, нахмуреннымъ лбомъ и поникшею головой шагалъ онъ медленно взадъ и впередъ, видимо находясь подъ гнетомъ какого-то тяжелаго чувства. Чувство это, однако, не было горе.
Да, безъ сомнѣнія, не горе удручало его, иначе могъ ли онъ, проходя мимо дѣвушки, вскинуть вверхъ руку и щелкнуть пальцами въ воздухѣ, какъ бы желая сказать: "будь, что будетъ; сегодня я все-таки улыбаюсь будущему". Но эта вспышка неукротимаго легкомыслія тотчасъ же исчезла, какъ скоро разошлись пальцѣ сложившіеся для этого веселаго порыва.
Вторично проходя мимо Бальбиллы, Веръ показался ей еще мрачнѣе, чѣмъ за минуту передъ тѣмъ.
Ясно было, что съ вѣтренымъ супругомъ ея подруги приключилось нѣчто очень непріятное, испортивъ его обычно-веселое настроеніе.
Это огорчило дѣвушку. Хотя ей и приходилось часто терпѣть отъ надменности претора, но онъ всегда облекалъ свои дерзкія выходки въ такую привлекательную форму, что она не въ силахъ была на него сердиться.
Бальбиллѣ захотѣлось возвратить Веру его веселость и она вышла изъ своей засады.
При видѣ ея, лицо претора просвѣтлѣло и, веселый, какъ всегда, онъ воскликнулъ, обращаясь въ ней:
-- Добро пожаловать, красавица несравненная!
Дѣвушка прикинулась, что не узнала его, опустила свою кудрявую головку и проговорила торжественно, хотя и въ полголоса:
-- Здравствуй, Тимонъ.
-- Тимонъ?-- переспросилъ преторъ, взявъ ее за руку.
-- Ахъ, это ты, Веръ!-- воскликнула Бальбидла голосомъ, въ которомъ звучало удивленіе.-- А я думала, что знаменитый аѳинскій мизантропъ покинулъ мрачное царство тѣней и прогуливается здѣсь въ саду.
-- Ты не ошиблась,-- согласился преторъ.-- Но когда Орфей поетъ, деревья увлекаются пляской, неповоротливый камень становится вакханкой... Такъ и Тимонъ при появленіи Бальбиллы становится вновь счастливымъ Веромъ.
-- Это чудо меня вовсе не удивляетъ,-- замѣтила смѣясь дѣвушка.-- Но нельзя ли узнать, какой злой духъ такъ удачно превратилъ въ мрачнаго Тимона счастливаго супруга прекрасной Люциллы?
-- Мнѣ страшно показать тебѣ это чудовище,-- ну, какъ прекрасная муза станетъ при видѣ его грозною Гекатой? А коварный демонъ недалеко: онъ вотъ здѣсь, въ этомъ карманѣ.
-- Письмо отъ кесаря?
-- О, нѣтъ, письмо нѣкоего жида.
-- Отца, быть-можетъ, хорошенькой дочери?
-- Плохо угадала, плохо.
-- Это однако прелюбопытно.
-- Мое любопытство, увы, удовлетворилось этимъ сверткомъ. Мудро говоритъ Горацій, что не слѣдуетъ предузнавать будущее.
-- Ужь не изреченье ли оракула у тебя въ рукахъ?
-- Да, нѣчто въ этомъ родѣ.
-- И это предсказаніе мѣшаетъ тебѣ цѣнить прелесть этого утра? Послушай, видалъ ли ты меня когда-нибудь грустной, а между тѣмъ будущности моей грозитъ предсказаніе. О, это ужасное предсказаніе!
-- Судьба мужчинъ не одинакова съ судьбою женщинъ.
-- Хочешь слышать предсказаніе обо мнѣ?
-- Что за вопросъ!
-- Ну, такъ слушай. Пророчество это мнѣ пришлось услышать не отъ кого-нибудь и не гдѣ-нибудь, а отъ самой Пиѳіи въ Дельфахъ. Вотъ оно:
"То, что доселѣ высоко ты цѣнила, внезапно утратишь
И съ олимпійскихъ высотъ къ пыльной землѣ снизойдешь.."
-- И это все?
-- Нѣтъ, еще два утѣшительные стиха.
-- А именно?
"Но испытующій взглядъ подъ грудами праха и пыли
Крѣпкія стѣны найдетъ, мраморъ и прочій гранитъ".
-- И ты можешь считать это предсказаніе плачевнымъ?
-- А какъ же? Развѣ пріятно будетъ копаться въ мусорѣ?
-- Что-жь говорятъ толкователи?
-- Да ничего, кромѣ глупостей.
-- Стало-быть тебѣ не пришлось напасть на настоящаго толкователя. Вотъ я, напримѣръ, провижу смыслъ изреченія.
-- Ты?
-- Да, я. Строгая Бальбилла сойдетъ наконецъ съ высотъ Олимпа, своей женской спѣсивости, и не станетъ долѣе презирать незыблемыя твердыни преданнаго ей сердца -- сердца Вера.
-- Твердыни?... Я скорѣе соглашусь прогуляться по морской поверхности, чѣмъ опереться на эти твердыни.
-- Попробуй,-- попытка не бѣда.
-- Не вижу надобности. Люцилла сдѣлала этотъ опытъ вмѣсто меня... Плохо, однако, твое толкованіе. Императоръ угадалъ много лучше.
-- Что же онъ тебѣ сказалъ?
-- Что я оставлю поэзію и буду заниматься наукой. Онъ рекомендовалъ мнѣ заняться астрономіей.
-- Звѣздочетствомъ!-- пробормоталъ Веръ и улыбка исчезла съ его лица.-- Однако, прощай, красавица! Спѣшу къ императору.
-- Кстати: мы вчера были у него на Лохіи. Какъ все измѣнилось тамъ. Хорошенькая сторожка у воротъ срыта до основанія. Во дворцѣ уже не слышно болѣе веселой возни мастеровыхъ и художниковъ и оживленныя прежде мастерскія обратились въ обыкновенныя, скучныя дворцовыя залы. Ширмы въ залѣ музъ, разумѣется, куда-то исчезли, а вмѣстѣ съ ними и мой начатый бюстъ и тотъ молодой вѣтрогонъ, который такъ возставалъ противъ моихъ кудрей, что я ихъ чуть было не остригла.
-- Безъ кудрей ты была бы уже не Бальбиллой,-- замѣтилъ Веръ.-- Хорошо художникамъ отвергать все, что не отвѣчаетъ идеѣ вѣчной красоты; но мы, простые смертные, любуемся и тѣмъ, что просто миловидно въ женщинахъ нашего времени. Богинь своихъ пусть художникъ одѣваетъ по законамъ своего искусства, но разумная женщина должна слѣдовать временной модѣ. Мнѣ, впрочемъ, всею душой жаль молодаго художника, такого искуснаго, свѣжаго молодца. Онъ какъ-то обидѣлъ императора, его прогнали и теперь онъ пропалъ безъ вѣсти.
-- Бѣдный юноша!-- воскликнула Бальбилла.-- Но куда же дѣвался мой бюстъ? Надо его отыскать. При первомъ случаѣ я скажу императору про Поллукса.
-- Адріанъ не велѣлъ произносить при немъ его имени. Художникъ глубоко обидѣлъ его.
-- Черезъ кого же ты все это знаешь?
-- Черезъ Антиноя.
-- Этого мы тоже видѣли вчера. Если божество когда-либо могло явиться въ образѣ человѣка, то оно должно было принятъ черты этого юноши.
-- Мечтательница!
-- Никто не можетъ его видѣть равнодушно. Онъ тоже прелестный мечтатель и то облачко грусти, которое мы недавно замѣтили на его милыхъ чертахъ, выражаетъ вѣроятно молчаливую печаль всего совершеннаго о томъ, что уже нельзя идти далѣе достигнутаго идеала.
Поэтесса произнесла слова эти съ такимъ вдохновеніемъ, словно видѣла передъ собою дивныя формы божества.
-- Поэтъ, философъ, прелестнѣйшая изъ дѣвъ!-- воскликнулъ Веръ, грозя пальцемъ.-- Какъ бы не сойти тебѣ съ высоты своего Олимпа ради этого красавца!... Но когда фантазія и мечтательность сходятся вмѣстѣ, то такая парочка врядъ ли спустится когда изъ заоблачнаго пространства и едва ли увидитъ иначе, какъ въ туманной дали, ту твердую почву, о которой гласитъ твой оракулъ.
-- Вздоръ!-- крикнула Бальбилла съ недовольнымъ видомъ.-- Въ такое безупречное изваяніе можно влюбиться развѣ тогда, когда другъ боговъ Пигмаліонъ оживитъ его своимъ огнемъ и духомъ.
-- Эротъ въ подобныхъ случаяхъ выполняетъ иногда эту роль друга боговъ.
-- Настоящій или ложный?
-- Разумѣется, настоящій. Ложный съумѣлъ бы только предостеречь во время, занять на минуту мѣсто того зодчаго, Понтія, котораго такъ боится стерегущая тебя матрона. Говорятъ, на праздникѣ Діониса вы, несмотря на шумъ и гамъ, вели серьезные разговоры, какіе могутъ вести только сѣдѣющіе философы.
-- Съ людьми разумными и говорятъ разумно.
-- А съ неразумными говорятъ весело. Въ настоящемъ случаѣ радуюсь, что принадлежу къ послѣднимъ... До свиданья, прелестная Бальбилла!
И преторъ поспѣшно удалился.
У воротъ Кесареума онъ взошелъ на свою колесницу и велѣлъ возницѣ ѣхать на Лохію.
Дорогой Веръ задумчиво разглядывалъ рукопись, лежавшую у него на колѣняхъ. На пергаментѣ начертаны были выводы изъ вычисленій, составленныхъ астрономомъ-раввиномъ Симеономъ Бенъ-Іохаи, и выводы эти могли дѣйствительно возмутить настроеніе легкомысленнѣйшаго изъ людей.
Оказывалось, что если императоръ въ настоящую ночь, канунъ дня рожденія Вера, будетъ въ отношеніи къ нему наблюдать движеніе звѣздъ, то онѣ до втораго часу ночи будутъ предсказывать претору удачи, счастіе и величіе. Съ наступленіемъ же третьяго часа,-- увѣрялъ Бенъ-Іохаи,-- въ звѣздный домъ его судьбы ворвется несчастіе и смерть. Въ четвертомъ же часу звѣзда Вера вовсе скроется и на небѣ не останется ничего, имѣющаго отношеніе къ нему и его судьбѣ. Звѣзда императора побѣдитъ звѣзду претора.
Изъ таблицъ, приложенныхъ евреемъ къ рукописи, Веръ понималъ немного, но это немногое подтверждало писанное.
Преторъ не зналъ, что предпринять, чтобы не отказаться навсегда отъ конечной цѣли своихъ честолюбивыхъ замысловъ.
Если въ эту ночь на небѣ все будетъ обстоять по завѣреніямъ еврея,-- а въ этомъ Веръ не могъ сомнѣваться,-- то онъ терялъ всякую надежду на усыновленіе, несмотря на всѣ старанія Сабины.
"Могъ ли Адріанъ избрать себѣ въ сыновья и наслѣдники человѣка, которому суждено умереть прежде него?" Эти размышленія были прерваны внезапной остановкой колесницы: надо было пропустить торжественное шествіе жреческихъ депутатовъ, направлявшихся ко дворцу на Лохіи.
Сильная осадка возжами, при помощи которой возница остановилъ бѣгъ коней, возбудила одобреніе Вера и вмѣстѣ съ тѣмъ подала ему мысль дерзко захватить въ руки бразды своей судьбы. Когда шествіе прошло, преторъ велѣлъ возницѣ ѣхать тише, чтобъ имѣть время на размышленіе.
"До третьяго часа,-- повторялъ онъ самъ себѣ,-- все на небѣ будетъ мнѣ предсказывать величіе и почести; но затѣмъ начнутся для меня дурныя предсказанія. Всѣ злыя предвѣщанія столпятся, слѣдовательно, между третьимъ и четвертымъ часомъ. Измѣнить этого нельзя... Но почему же необходимо императору наблюдать все это?"
Претора точно озарило внезапнымъ свѣтомъ.
Веръ никогда не прибѣгалъ въ проискамъ. Своимъ легкимъ, беззаботнымъ шагомъ онъ входилъ всюду въ главныя ворота, минуя постоянно всѣ задніе ходы и уловки. Но ради величайшей цѣли своей жизни онъ готовъ былъ пожертвовать и своими наклонностями, и покоемъ, и даже гордостью.
Преторъ рѣшился удержать Адріана на одинъ часъ отъ наблюденій звѣзднаго неба нынѣшнею ночью. Помочь ему въ этомъ могли только двое людей: Антиной и рабъ Масторъ.
Веръ прежде всего вспомнилъ о Масторѣ; но язигъ слишкомъ вѣрно преданъ своему господину, чтобы былъ возможенъ подкупъ. И притомъ что за охота имѣть сообщникомъ раба! На содѣйствіе Антиноя также нельзя было разсчитывать: Сабина ненавидѣла любимца своего мужа и потому преторъ до сихъ поръ долженъ былъ избѣгать близкихъ сношеній съ нимъ. Одно время Веру даже казалось, что молчаливый, вѣчно мечтающій юноша отчасти стоитъ ему поперекъ дороги.
Стало-быть заставить красавца помогать себѣ можно было только какимъ-нибудь запугивающимъ средствомъ.
Во всякомъ случаѣ слѣдовало прежде всего побывать на Лохіи.
До ночи еще было далеко и могъ выпасть не одинъ благопріятный случай. Вѣдь по вычисленіямъ раввина ему предстоитъ за эти годы много удачъ.
Безпечно и уже съ яснымъ челомъ, какъ будто его ожидало солнечно-свѣтлое, безоблачное будущее, сошелъ Веръ съ колесницы среди вымощеннаго каменными плитами двора и вошелъ въ пріемную комнату императора.
Уже не зодчимъ изъ Рима, а повелителемъ вселенной жилъ Адріанъ въ палатахъ возобновленнаго дворца.
Онъ уже являлся жителямъ Александріи и повсюду былъ встрѣчаемъ радостными криками и чествованіями.
Совѣтъ города даже хотѣлъ назвать мѣсяцъ декабрь, среди котораго императоръ осчастливѣлъ александрійцевъ своимъ пріѣздомъ, именемъ Адріана.
Императору приходилось принимать депутацію за депутаціей и соглашаться на безчисленныя аудіенціи.
Со слѣдующаго дня долженъ былъ начаться рядъ представленій, пиршествъ и игръ, которыя будутъ продолжаться нѣсколько дней и, по выраженію Адріана, отнимутъ у него нѣсколько сотенъ добрыхъ часовъ.
Дворецъ на Лохіи за послѣднее время выглядѣлъ иначе.
На мѣстѣ свѣтленькаго сторожеваго домика былъ раскинутъ пурпуровый шатеръ, въ которомъ находились императорскіе тѣлохранители. Противъ шатра была палатка для ликторовъ и дворцовыхъ вѣстниковъ.
Конюшни переполнены были лошадьми. Собственный конь кесаря, Борисѳенъ, нетерпѣливо билъ копытами землю въ особоустроенномъ для него помѣщеніи.
Далѣе были устроены конуры для гончихъ собакъ императора.
На широкомъ пространствѣ втораго двора стояли лагеремъ воины; вдоль стѣнъ тѣснились просители, какъ мужчины, такъ и женщины, желавшіе собственноручно вручить кесарю прошеніе.
Въ воротахъ постоянно сновали колесницы съ придворными и носилки съ знатными матронами. Пріемныя комнаты переполнены были именитѣйшими изъ гражданъ, толпившимися тамъ въ надеждѣ на милостивый пріемъ. Чиновники со свитками рукописей въ рукахъ то входили во внутренніе покои, то выходили изъ дворца для выполненія порученій.
Зала музъ была обращена въ блестящую палату пиршествъ. Между изваяніями стояли скамьи и стулья, а въ глубинѣ залы возвышался тронъ подъ балдахиномъ, на которомъ императоръ принималъ посѣтителей. Для этихъ случаевъ онъ надѣвалъ пурпуровую мантію; въ обыкновенное же время онъ былъ одѣтъ не пышнѣе прежняго зодчаго Клавдія Венатора.
Мѣсто покойнаго Керавна занялъ холостой египтянинъ, строгій, осмотрительный человѣкъ, уже не разъ имѣвшій случай дѣльно послужить префекту Тиціану.
Въ главной комнатѣ изгнанной семьи было теперь безлюдно и пусто.
Мозаика, причинившая смерть бѣдному Керавну, была отослана въ Римъ; бугристое мѣсто, покрытое пылью, указывало, гдѣ находилось чудное произведеніе. Около жилища покойнаго Керавна не слыхать было теперь ни одного веселаго звука, кромѣ щебетанія птицъ, все еще прилетавшихъ на балконъ, гдѣ ихъ такъ щедро, бывало, кормили дѣти крошками хлѣба.
Все, что было веселаго, привлекательнаго въ старомъ дворцѣ, все улетучилось со дня посѣщенія Сабины и самъ Адріанъ сталъ вовсе инымъ, чѣмъ былъ нѣсколько дней тому назадъ.
Неприступнымъ кесаремъ смотрѣлъ онъ въ тѣ дни, когда являлся народу. Даже во внутреннихъ своихъ покояхъ, бесѣдуя съ приближенными, Адріанъ казался строгимъ и мрачнымъ.
Оракулъ, звѣзды и другія предзнаменованія -- все пророчило ему горе въ теченіе слѣдующаго года.
Сабина требовала немедленнаго усыновленія Вера. Ея обращеніе, угловатыя манеры казались Адріану еще болѣе отталкивающими въ сравненіи съ живыми и привлекательными пріемами александрійцевъ.
Императоръ былъ озабоченъ и безпокоенъ.
Заглядывая въ свою душу, онъ видѣлъ тамъ пустоту; обращая свой взглядъ на окружающее, онъ находилъ всюду одно ничтожество, способное только мѣшать его страсти къ дѣятельной жизни.
Даже, не затронутое до сихъ поръ ни горестями, ни радостями жизни, полурастительное существованіе красиваго Антиноя, дѣйствовавшее прежде успокоительнымъ образомъ на его душу, теперь какъ будто подпало какому-то измѣненію. Юноша казался часто смущеннымъ, огорченнымъ, Его уже не удовлетворяло болѣе слѣдовать вѣчною тѣнью за императоромъ; онъ жаждалъ свободы, убѣгая иногда въ городъ ради тѣхъ удовольствій своего возраста, которыхъ прежде такъ тщательно избѣгалъ.
Даже съ веселымъ, услужливымъ рабомъ Масторомъ случилась какая-то перемѣна.
Только молоссъ оставался тѣмъ же, неизмѣнно послушнымъ своему господину.
А самъ Адріанъ?... Непостоянный и измѣнчивый, онъ какъ десять лѣтъ назадъ, такъ и теперь безпрестанно какъ бы перерождался въ другаго человѣка.