Глава пятая.
Въ то время, какъ Поллуксъ съ своей огорченной матерью ожидалъ возвращенія Эвфоріона, а ваятель Паппій старался снискать расположеніе императора, дѣлая видъ, что все еще считаетъ его за архитектора Клавдія Венатора,-- Элію Веру, котораго александрійцы прозвали "коварнымъ Эротомъ", пришлось пережить тяжелыя испытанія.
Послѣ полудня преторъ посѣтилъ императрицу, чтобы склонить ее полюбоваться, хотя-бъ и оставаясь неизвѣстной, на веселое гулянье народа; но Сабина, находясь въ дурномъ расположеніи духа, заявила, что состояніе ея здоровья ухудшилось и что шумъ волнующейся толпы можетъ подвергнуть опасности ея жизнь.
-- Тотъ,-- говорила она,-- у кого есть такой прекрасный разсказчикъ, какъ Веръ, можетъ спокойно оставаться дома и не подвергать себя уличной пыли, шуму и крикамъ черни.
Люцилла просила мужа не забывать своего званія и по крайней мѣрѣ ночью держаться въ сторонѣ отъ возбужденной толпы; императрица же, напротивъ, поручала ему обратить вниманіе на все, что празднество представляло замѣчательнаго, и преимущественно на то, что составляло особенность Александріи и чего нельзя было встрѣтить въ Римѣ.
Послѣ заката солнца Веръ прежде всего направился къ ветеранамъ двѣнадцатаго легіона, совершившимъ вмѣстѣ съ нимъ походъ на нумидійцевъ, и предложилъ своимъ сподвижникамъ угощеніе въ сосѣдней тавернѣ.
Около часу пировалъ онъ съ этими храбрыми стариками и затѣмъ покинулъ ихъ, чтобы взглянуть при ночномъ освѣщеніи на Канопскую улицу, находившуюся въ нѣсколькихъ шагахъ отъ мѣста пиршества.
Она была ярко иллюминована свѣчами, факелами и лампами, а высокіе дома за колоннадами блистали яркимъ и пестрымъ убранствомъ, за исключеніемъ, впрочемъ, одного, наиболѣе красиваго и обширнаго, отличавшагося полнымъ отсутствіемъ праздничныхъ украшеній.
Домъ этотъ принадлежалъ еврею Аполлодору.
Въ былые годы изъ оконъ его вывѣшивались самые дорогіе ковры и по количеству цвѣтовъ и плошекъ онъ не уступалъ домамъ другихъ, проживавшихъ на Канопской улицѣ, израильтянъ, которые такъ весело справляли этотъ праздникъ вмѣстѣ съ своими согражданами-язычниками, словно старались доказать, что не менѣе ихъ покланяются могущественному Діонису.
Аполлодоръ имѣлъ свои основанія держаться на этотъ разъ въ сторонѣ отъ всего, что имѣло связь съ праздничными обрядами язычниковъ. Не подозрѣвая, что такое обособленіе можетъ подвергнуть его серьезной опасности, онъ спокойно проводилъ время въ своемъ, отдѣланномъ съ царскимъ великолѣпіемъ, жилищѣ, которое по внутреннему устройству, казалось, скорѣе годилось бы для грека, чѣмъ для израильтянина. Это относилось въ особенности къ мужской пріемной, гдѣ находился Аполлодоръ. Картины на стѣнахъ и на полу этого роскошнаго помѣщенія, полуоткрытый потолокъ котораго поддерживался колоннами изъ благороднаго порфира, изображали любовь Амура и Психеи; между колоннами стояли бюсты величайшихъ языческихъ философовъ, а въ глубинѣ залы виднѣлась прекрасная статуя Платона.
Между многочисленными изображеніями эллиновъ и римлянъ можно было замѣтить голову только одного израильтянина, именно Филона, выразительныя и строгія черты котораго напоминали важнѣйшаго изъ его греческихъ собратій.
Серебряныя лампы разливали по комнатѣ пріятный свѣтъ. На одномъ изъ мягкихъ и удобныхъ ложъ, въ которыхъ не было недостатка, возлежалъ Аполлодоръ, еще бодрый мужчина лѣтъ пятидесяти, слѣдя глазами за величественнымъ, престарѣлымъ единовѣрцемъ, который, оживленно разговаривая, ходилъ передъ нимъ взадъ и впередъ по комнатѣ. При этомъ руки говорившаго старца ни минуты не оставались въ повоѣ: онъ то быстро жестикулировалъ, то поглаживалъ свою длинную, бѣлоснѣжную бороду.
Въ креслѣ, напротивъ хозяина дома, сидѣлъ худощавый молодой человѣкъ съ блѣдными, замѣчательно правильными и тонкими чертами лица и черными какъ смоль волосами и бородкой. Темные блестящіе глаза его были опущены внизъ. Онъ задумчиво чертилъ тростью разнообразныя фигуры на полу, между тѣнь какъ взволнованный старикъ, его дядя, нападалъ на Аполлодора со своею страстною, плавно лившеюся, рѣчью.
Послѣдній часто покачивалъ головою на слова старца, а иногда дѣлалъ на нихъ краткія возраженія.
Легко было замѣтить, что въ Аполлодорѣ слова собесѣдника вызывали болѣзненное чувство и что между этими двумя, совершенно различными, людьми происходила борьба, которая врядъ ли могла кончиться благопріятнымъ для обоихъ соглашеніемъ. Говоря однимъ и тѣмъ же греческимъ языкомъ и признавая себя исповѣдающими одну и ту же религію, они однако до такой степени расходились во всѣхъ своихъ чувствахъ и воззрѣніяхъ, словно принадлежали къ двумъ совершенно различнымъ мірамъ.
Когда борцовъ раздѣляетъ слишкомъ большое разстояніе, удары попадаютъ на вооруженіе, но дѣло не доходитъ до кровавыхъ ранъ, да пораженія или побѣды.
Ради старца и его племянника домъ Аподлодора остался на этотъ день не разукрашеннымъ, такъ какъ равви Гамаліилъ, прибывшій изъ Палестины къ своему александрійскому родственнику, осуждалъ всякое общеніе съ язычниками и, несомнѣнно, покинулъ бы жилище гостепріимнаго хозяина, еслибы послѣдній осмѣлился украсить его въ виду праздника въ. честь ложныхъ божествъ.
Племянникъ Гамаліила, равви Бенъ-Іохаи, пользовался славою, которая мало чѣмъ уступала славѣ его отца. Какъ старый Бенъ-Акиба былъ величайшимъ мудрецомъ и толкователемъ закона среди своего народа, такъ первенецъ его считался замѣчательнѣйшимъ астрологомъ и лучшимъ знатокомъ мистическаго значенія положенія небесныхъ свѣтилъ.
Принимать подъ своею кровлей мудраго старца Гамаліила и знаменитаго сына не менѣе знаменитаго отца было для Аполлодора, который въ часы досуга охотно занимался учеными предметами, великою честью и онъ принялъ всѣ мѣры, чтобы сдѣлать для нихъ пребываніе у него въ домѣ пріятнымъ.
Чистокровный еврейскій рабъ, знакомый со всѣми требованіями и законами израелитской кухни, былъ нарочно купленъ для нихъ и на все время пребыванія гостей замѣнялъ у очага греческихъ поваровъ, чтобы приготовлять только чистыя кушанья по іудейскому обряду.
Взрослымъ дѣтямъ Аподлодора было запрещено въ присутствіи знаменитыхъ иностранцевъ вводить въ домъ своихъ греческихъ друзей и толковать о праздникѣ. Слѣдовало также избѣгать употребленія въ разговорѣ именъ языческихъ божествъ, но самъ хозяинъ былъ первымъ нарушителемъ этого предписанія.
Какъ и всѣ его александрійскіе единовѣрцы одного съ нимъ общественнаго положенія, онъ получилъ греческое воспитаніе, думалъ и чувствовалъ по-эллински и только по имени оставался іудеемъ. Хотя вмѣсто олимпійскихъ божествъ они и покланялись единому Богу своихъ отцовъ, но этотъ единый не былъ болѣе могучимъ, грознымъ Іеговой ихъ племени, а тѣмъ созидающимъ и наполняющимъ міръ духомъ, котораго греки знали изъ Платона.
Съ каждымъ часомъ пребыванія подъ одною кровлей, бездна, раздѣлявшая Аполлодора и Гамаліила, только увеличивалась; отношенія александрійца въ мудрецу Палестины сдѣлались мучительно натянутыми съ тѣхъ поръ, какъ обнаружилось, что старецъ, приходившійся хозяину дома сродни, явился съ племянникомъ въ Египетъ, чтобы просить для него въ жены дочь Аполлодора.
Но прекрасная Исмена вовсе не была расположена отнестись благосклонно къ строгому, твердому въ вѣрѣ отцовъ своихъ; искателю ея руки. Родина предковъ представлялась ей варварскою страной, молодой ученый внушалъ ей страхъ, а главное -- сердце ея уже не было свободно. Оно принадлежало сыну Алабарха, главѣ всѣхъ израильтянъ въ Египтѣ, а этотъ юноша владѣлъ самыми красивыми конями въ цѣломъ городѣ, не разъ одерживалъ съ ними побѣды на гилподромѣ и отдавалъ ей предпочтеніе передъ всѣми остальными дѣвушками.
Если ужь нужно было выходить замужъ, то ему, а не кому другому, принадлежала ея рука.
Это объявила она и отцу, когда узнала отъ него о сватовствѣ Бенъ-Іохаи. Лишившись жены нѣсколько лѣтъ тому назадъ, Аполлодоръ съ своей стороны не имѣлъ ни силы, ни охоты насиловать желанія своей любимицы.
Конечно, мягкому и добродушному по природѣ человѣку трудно было отвѣтить почтенному старцу рѣшительнымъ отказомъ; но когда-нибудь нужно же было приступить къ этому и сегоднешній вечеръ казался ему какъ разъ подходящимъ для выполненія этой непріятной задачи.
Онъ былъ совершенно одинъ съ своими гостями.
Дочь его изъ дома одной изъ своихъ пріятельницъ наблюдала пестрое движеніе на улицѣ, сыновья тоже ушли, а многочисленные рабы получили позволеніе до полночи наслаждаться своимъ праздникомъ. Не откуда было ожидать помѣхи и онъ, собравшись съ духомъ, рѣшился, наконецъ, послѣ многократныхъ увѣреній въ своемъ глубокомъ уваженіи, объявить гостямъ, что не можетъ принять предложенія Бенъ-Іохаи.
Дочь его,-- говорилъ онъ,-- слишкомъ привязана къ Александріи, чтобы желать покинуть ее, а его ученому молодому другу врядъ ли пришлась бы по сердцу такая жена, которая, привыкши къ болѣе свободнымъ нравамъ и обычаямъ, впослѣдствіи тяготилась бы домомъ, гдѣ строго соблюдается законъ отцовъ и стѣсняется всякое свободное проявленіе жизни.
Гамаліилъ далъ александрійцу высказаться.
Затѣмъ, когда его племянникъ принялся оспаривать доводы хозяина, слегка согбенная фигура старца выпрямилась и онъ быстро перебилъ говорившаго.
-- Во время нашихъ войнъ съ римлянами,-- сказалъ онъ, проведя рукой по голубымъ жилкамъ и мелкимъ морщинамъ высокаго лба,-- домъ нашъ былъ разсѣянъ и уничтоженъ. Бенъ-Акиба не нашелъ въ Палестинѣ ни одной дѣвы нашей крови, достойной соединиться съ этимъ юношей. Но слухи объ александрійской отрасли нашего рода и объ ея благосостояніи проникли къ намъ въ Іудею; Бенъ-Акиба желалъ поступить подобно Аврааму и послалъ меня, своего Елеазара, въ чужую землю, чтобы сосватать для его Исаака дочь своего сородича. Кто этотъ юноша передъ тобою, какою извѣстностью пользуются онъ и отецъ его между людьми?
-- Знаю, знаю,-- перебилъ его Аполлодоръ,-- и почти никогда еще не доставляло моему дому такой чести, какъ ваше посѣщеніе.
-- И все-таки,-- продолжалъ равви,-- мы удалимся отсюда, какъ пришли, и такимъ образомъ исполнится не только твое желаніе, но и моя воля, и воля пославшаго меня, потому что то, что мы слышали отъ тебя сегодня, принуждаетъ насъ взять назадъ наше сватовство... Не прерывай меня! Твоя Исмена не скрываетъ подъ покрываломъ своего лица и оно пріятно на видъ, но ты питалъ ея духъ пищей, пригодною для мужчины, и она любитъ поступать во всемъ по-своему. Это хорошо для гречанки; въ домѣ же Бенъ-Акибы женщина должна, забывъ собственную волю, покоряться, какъ корабль рулю, волѣ мужа, а эта воля руководится тѣмъ, что повелѣваетъ намъ законъ, видимо забытый вами.
-- Мы признаемъ его значеніе,-- возразилъ Аполлодоръ; -- но если заповѣди данныя Моисею на Синаѣ обязательны для всѣхъ смертныхъ, то это еще не значитъ, чтобы правила, мудро установленныя для руководства внѣшнею жизнью отцовъ, были вполнѣ и всюду примѣнимы для дѣтей нашего вѣка. Всего же менѣе можно слѣдовать имъ здѣсь, гдѣ мы, хотя и вѣрные старой вѣрѣ, все-таки греки между греками.
-- Это очевидно,-- отозвался Гамаліилъ.-- Даже языкъ вашъ, это одѣяніе мысли, языкъ отцовъ, писанія и закона -- промѣняли вы на иной, принесли въ жертву чуждой рѣчи.
-- Но вѣдь и вы съ племянникомъ говорите по-гречески.
-- Да, здѣсь, между язычниками, потому что ты и домашніе твои перестали понимать языкъ Моисея и пророковъ.
-- Всюду, куда проникло оружіе Александра, слышится греческая рѣчь, и развѣ греческій переводъ, сдѣланный при содѣйствіи Божіемъ семидесятью толковниками, не заключаетъ въ себѣ того же самаго, что и еврейскій подлинникъ?
-- Неужели ты промѣняешь выточенный Бріансисомъ наперстный камень, который ты съ такою гордостью показывалъ мнѣ вчера, на восковой слѣпокъ того же самаго камня?
-- Языкъ Платона не какой-нибудь бренный матеріалъ, а столь же благородный, какъ самый драгоцѣнный сапфиръ.
-- Но нашъ произошелъ изъ самыхъ устъ Всевышняго. Какъ назвалъ бы ты ребенка, который, пренебрегая языкомъ отца, слушаетъ только сосѣда и нуждается въ переводчикѣ, чтобы понимать приказанія родителей?
-- Ты говоришь о людяхъ, которые уже много вѣковъ покинули родину. Праотецъ не долженъ сердиться на потомковъ, говорящихъ языкомъ своего новаго отечества, если только они продолжаютъ дѣйствовать сообразно его духу.
-- Надо жить не только сообразно духу, но и каждому слову Всевышняго, ибо ни одинъ звукъ не исходитъ вотще изъ Его устъ. Чѣмъ возвышеннѣе содержаніе рѣчи, тѣмъ болѣе значенія имѣютъ слова и слоги. Часто одна буква измѣняетъ содержаніе текста... Однако, какъ гудитъ уличная толпа! Глухой шумъ проникаетъ даже въ этотъ покой, такъ далеко отстоящій отъ улицы. И твой сынъ можетъ находить удовольствіе въ этихъ языческихъ безобразіяхъ? И ты не препятствуешь ему силой увеличивать собой число безумныхъ рабовъ легкихъ наслажденій?...
-- Я самъ когда-то былъ молодъ и думалъ, что нѣтъ грѣха раздѣлять общее веселіе.
-- Скажи лучше, постыднѣйшее идолопоклонство почитателей Діониса... Только по имени принадлежите вы къ народу Божію, въ сущности же вы -- такіе же язычники!
-- Нѣтъ, отецъ мой,-- съ живостью воскликнулъ Аполлодоръ,-- наоборотъ! Въ душѣ мы іудеи, а только носимъ греческія одежды.
-- Имя твое -- Аполлодоръ, что значитъ даръ Аполлона.
-- Ну, что же? Имя, избранное, какъ и всякое другое, чтобъ отличать человѣка отъ человѣка. Кто же спрашиваетъ о значеніи каждаго пріятнаго для слуха прозванія?
-- Ты самъ, твои домашніе, всякій, наконецъ, кто имѣетъ хоть долю прозорливости,-- отвѣчалъ равви.-- Зачѣмъ, думаете вы, сразу показывать какому-нибудь греку, Зенодоту или Гермогену, что богатый гражданинъ, бесѣдующій съ нимъ въ баняхъ о новѣйшемъ истолкованіи эллинскихъ миѳовъ,-- еврей? И какъ вы бываете довольны, когда васъ спрашиваютъ, не изъ Аѳинъ ли вы, такъ какъ вы говорите по-гречески съ такимъ чисто-аттическимъ акцентомъ! Что намъ самимъ дорого, то даемъ мы и дѣтямъ; потому-то вы и избираете для нихъ имена, которыя льстятъ вашему собственному тщеславію.
-- Клянусь Геркулесомъ, отецъ мой...
На умномъ лицѣ Гамаліила показалась многозначительная, насмѣшливая улыбка.
-- Кого-нибудь изъ нашихъ, особенно уважаемыхъ, александрійскихъ единовѣрцевъ зовутъ вѣроятно Геркулесомъ?-- спросилъ онъ, перебивая александрійца.
-- Конечно,-- воскликнулъ его собесѣдникъ,-- никто не думаетъ, произнося эту клятву, о сынѣ Алкмены; она просто означаетъ завѣреніе.
-- Ну, да, вы не очень строго придерживаетесь значенія словъ и именъ, а тамъ, гдѣ есть такъ много, что видѣть и чѣмъ паслаждаться, и мысли навсегда бываютъ послѣдовательны. Это понятно, совершенно понятно! Вѣдь въ этомъ городѣ и учтивость доведена до того, что охотно изящно задрапировываютъ истину. Могу ли я, варваръ изъ Іудеи, представить ее твоимъ глазамъ нагою, безъ одѣянія и украшеній?
-- Пожалуйста, говори.
-- Вы -- іудеи, но вы предпочли бы не быть ими и переносите свое происхожденіе какъ неотвратимое зло. Только тамъ признаете вы Всевышняго, гдѣ ощущаете Его могучую десницу, и только тогда ссылаетесь на свое право принадлежать къ избранному Его народу. Въ плавномъ же теченіи будничной жизни вы гордо причисляете себя къ его врагамъ. Не прерывай меня и отвѣчай откровенно на мой вопросъ: въ какую минуту жизни испыталъ ты наиболѣе теплую благодарность Богу твоихъ отцовъ?
-- Зачѣмъ стану я скрывать? Тогда, когда покойная жена подарила мнѣ моего первенца.
-- И какъ же вы его назвали?
-- Ты вѣдь знаешь, что его зовутъ Веніаминомъ.
-- Какъ любимаго сына праотца Іакова... Когда ты давалъ ему это имя, въ тебѣ сказалась твоя истинная природа; ты съ благодарностью сознавалъ счастіе, что тебѣ дано включить новое звено въ цѣпь своего рода, ты былъ евреемъ и нашъ Богъ былъ, безъ сомнѣнія,-- да, въ ту минуту, безъ сомнѣній,-- твоимъ. Рожденіе втораго сына уже менѣе глубоко тронуло твою душу и ты назвалъ его Ѳеофиломъ. Когда родился твой послѣдній наслѣдникъ мужскаго пола, Богъ твоихъ отцовъ былъ окончательно забытъ тобой: младшаго сына твоего зовутъ Гефестіономъ -- названіе одного изъ языческихъ божествъ. Однимъ словомъ, вы -- іудеи, когда Господь посылаетъ вамъ щедроты или угрожаетъ тяжкими испытаніями; вы -- язычники всегда, когда путь вашъ не пролегаетъ черезъ вершины и бездны жизни. Васъ я измѣнить не могу, но жена сына моего брата, дочь Бенъ-Акибы, должна чувствовать себя дитею своего народа утромъ, въ полдень и вечеромъ. Ревекку, а не Исмену, ищу я для моего Исаака!
-- Я васъ не звалъ къ себѣ,-- возразилъ Аполлодоръ; -- но если вы покинете насъ завтра, уваженіе наше послѣдуетъ за вами. Не думайте хуже о насъ потому, что мы свыклись съ образомъ жизни и мыслей народа, среди котораго мы возвысились и благоденствуемъ. Мы знаемъ, насколько вѣра наша выше и священнѣе его вѣры. Сердца наши остаются іудейскими; но развѣ не слѣдуетъ намъ стремиться въ развитію и усовершенствованію всѣми возможными средствами нашего духа, который, конечно, не обиженъ дарами Творца въ сравненіи съ другими народами? А въ какой же школѣ лучше и на болѣе прочныхъ законахъ воспитывается мышленіе, какъ не въ школѣ нашихъ, то-есть я хочу сказать -- эллинскихъ, учителей? Познаніе Всевышняго...
-- Это познаніе,-- воскликнулъ старикъ, поднимая руки къ небу,-- познаніе Всевышняго и все, чего въ состояніи достичь трезвая философія, что серьезнымъ и упорнымъ трудомъ могло быть добыто геніальнѣйшими и лучшими изъ вашихъ мыслителей,-- все это каждое дитя нашего народа получило въ даръ отъ своего Бога. Тѣ сокровища, которыя кропотливо ищутъ ваши мудрецы, мы имѣемъ въ нашемъ Писаніи, въ нашихъ заповѣдяхъ, въ нашемъ законѣ. Мы -- народъ изъ народовъ, мы -- первенцы Господа, и когда изъ среды нашей возстанетъ Мессія...
-- Тогда,-- перебилъ его Аполлодоръ,-- исполнится то, чего я такъ желаю вмѣстѣ съ Филономъ: мы будемъ жрецами и пророками для всего міра. Тогда мы воистину сдѣлаемся народомъ священническимъ, призваннымъ снизводить своими молитвами на всѣхъ людей благословеніе Всевышняго.
-- Только для насъ, для насъ однихъ явится на землѣ посланникъ Божій, чтобы сдѣлать насъ изъ рабовъ царями народовъ.
Аполлодоръ съ удивленіемъ поднялъ глаза на взволнованнаго старца.
-- Распятый Назаритянинъ былъ ложнымъ Мессіей,-- спросилъ онъ, недовѣрчиво улыбаясь,-- когда же явится истинный?
-- Когда?-- воскликнулъ равви.-- Развѣ я могу это сказать? Для меня ясно одно. Змій уже поднимаетъ жало, чтобъ уязвить пяту давящаго его. Слыхалъ ли ты имя Баръ-Кохбы?
-- Дядя!-- прервалъ Бенъ-Іохаи, вскакивая съ своего мѣста, рѣчь стараго равви.-- Не говори того, въ чемъ ты можешь раскаяться.
-- Не бойся,-- строго возразилъ ему Гамаліилъ.-- Эти люди низводятъ божественное до человѣческаго, но они не предатели.
Затѣмъ онъ снова обратился къ Аполлодору:
-- Сильные во Израили ставятъ идоловъ на мѣста нашихъ святынь, они снова хотятъ заставить народъ покланяться имъ, но мы скорѣе дадимъ сломать свои спины, чѣмъ согнемъ ихъ.
-- Вы снова замышляете вооруженное возстаніе?-- испуганно спросилъ александріецъ.
-- Отвѣчай мнѣ: слышалъ ли ты когда-либо о Баръ-Кохбѣ.
-- Да, какъ о дерзкомъ предводителѣ вооруженныхъ шаекъ.
-- Это -- герой, можетъ-быть самъ Избавитель.
-- Такъ это для того-то просилъ ты принять на мой корабль, отплывающій въ Яффу, грузъ мечей, щитовъ и копій?
-- Развѣ одному римлянину дозволяется носить оружіе?
-- Нѣтъ, но съ моей стороны было бы непростительно снабжать оружіемъ друга, зная, что онъ намѣренъ употребить его противъ могущественнаго противника, который сотретъ его съ лица земли.
-- Господь воинствъ сильнѣе тысячъ легіоновъ.
-- Остерегись, дядя!-- снова воскликнулъ Бенъ-Іохаи.
Гамаліилъ бросилъ гнѣвный взглядъ на племянника, видимо готовясь говорить, но вдругъ задрожалъ и слова порицанія молодому человѣку замерли у него на устахъ.
Дикіе крики и гулъ сильныхъ ударовъ, направленныхъ на окованную мѣдью дверь дома, раздались въ залѣ и потрясли ея мраморные своды.
-- Они нападаютъ на мой домъ!-- вскричалъ Аполлодоръ.
-- Вотъ благодарность тѣхъ, для которыхъ ты нарушилъ вѣрность Богу отцовъ своихъ!-- глухо произнесъ старикъ.-- Услышь меня, Адонаи!-- воскликнулъ онъ затѣмъ, поднимая глаза и руки къ небу.-- Лѣта мои умножились и я созрѣлъ для могилы, но пощади сына брата моего и не допусти его до погибели.
Бенъ-Іохаи, также какъ и дядя, воздѣлъ руки; лицо его было блѣдно, черные глаза горѣли.
Молитва обоихъ раввиновъ была коротка, потому что опасность приближалась все болѣе и болѣе.
Аполлодоръ ломалъ въ отчаяніи руки и ударялъ себя кулакомъ по лбу.
Черты лица его исказились отъ страха, движенія были судорожны и перенятая имъ отъ своихъ эллинскихъ согражданъ, полная достоинства и красоты, манера держать себя исчезла безъ слѣда.
Мѣшая греческія проклятія и заклинанія съ воззваніями къ единому Богу отцовъ своихъ, онъ бросался туда и сюда, разыскивая ключи отъ подземныхъ помѣщеній дома, но ключи находились у дворецкаго, который, какъ и всѣ остальные слуги, былъ гдѣ-нибудь на улицѣ или въ харчевнѣ за кубкомъ вина.
Въ комнату вбѣжалъ новый, купленный для гостей, еврейскій рабъ.
-- Филистимляне пришли на насъ,-- кричалъ онъ, вырывая себѣ волосы.-- Спаси насъ равви, великій равви! Воззови ко Господу, человѣкъ Божій! Они пришли съ дрекольями и копьями, они раздавятъ насъ, какъ траву, и сожгутъ въ этомъ домѣ, какъ улитокъ, которыхъ бросаютъ въ печь.
Съ рыданіемъ бросился онъ въ ноги Гамаліилу и обнялъ руками его колѣна.
-- За мной на кровлю!-- воскликнулъ Аполлодоръ.
-- Нѣтъ, нѣтъ,-- завылъ рабъ,-- амаликитяне приготовили факелы, чтобы бросать ихъ на наши шатры. Язычники пляшутъ и ликуютъ, и пламя, изрыгаемое ими, пожжетъ насъ. Равви, равви, позови на помощь намъ воинства небесныя! Боже праведный, вотъ они ломаютъ дверь! Господи, Господи, услыши насъ!
Зубы несчастнаго страшно стучали; съ дикимъ стономъ онъ закрылъ лицо руками.
Одинъ Бенъ-Іохаи былъ совершенно спокоенъ; молитва его была окончена.
-- Я предвидѣлъ такой исходъ и предсказывалъ его тебѣ,-- сказалъ онъ нѣсколько дрогнувшимъ голосомъ, обращаясь къ Гамаліилу.-- Подъ плохою звѣздою начали мы наше странствованіе. Покоримся волѣ Господней. Ему предоставимъ отомстить за насъ.
-- Да, месть принадлежитъ Ему,-- повторилъ старикъ и закрылъ себѣ голову своей бѣлой одеждой.
-- За мной, въ опочивальню! Спрячемся подъ постели!-- вскричалъ Аполлодоръ, оттолкнулъ ногой раба, обнимавшаго ноги раввина, и схватилъ за руку старца, стараясь увлечь его за собой.
Но уже было поздно: двери изъ сѣней на улицу были выломаны и въ переднихъ покояхъ послышался стукъ оружія.
-- Все, все пропало!-- воскликнулъ Аполлодоръ.
-- Адонаи, Адонаи, помоги намъ!-- бормоталъ старикъ, прижимаясь въ превышавшему его на цѣлую голову племяннику.
Опасность, угрожавшая Аполлодору и его гостямъ, была настоятельна и возникла отъ неудовольствія возбужденной толпы при видѣ неукрашеннаго дома богатаго израильтянина.
Часто достаточно бывало одного слова, чтобы возбудить горячую кровь александрійцевъ, заставить ихъ нарушить законы и взяться за оружіе.
Кровавыя схватки между языческимъ и почти равнымъ ему по числу іудейскимъ населеніемъ города были дѣломъ обычнымъ, и какъ то, такъ и другое нерѣдко заслуживали упрека въ нарушеніи спокойствія.
Съ тѣхъ поръ, какъ въ нѣсколькихъ провинціяхъ имперіи, въ особенности въ Киренаикѣ и на островѣ Кипрѣ, израильтяне съ ожесточеніемъ возстали противъ угнетавшихъ ихъ согражданъ, злоба и недовѣріе къ нимъ иновѣрныхъ александрійцевъ значительно усилились.
Кромѣ того благосостояніе большинства еврейскаго населенія и несмѣтное богатство отдѣльныхъ его членовъ наполняли сердца бѣдныхъ въ сравненіи съ ними язычниковъ завистью и желаніемъ присвоить себѣ имущество людей, не разъ, безспорно, относившихся съ открытымъ презрѣніемъ къ греческимъ богамъ.
За послѣдніе дни раздоръ по поводу приготовленія къ торжественному пріему императора еще болѣе оживилъ старую ненависть и такимъ образомъ отсутствіе украшеній на домѣ Аполлодора послужило для толпы предлогомъ въ нападенію на это царственное жилище.
И здѣсь ярость черни была возбуждена нѣсколькими словами.
Кожевникъ Мелампъ, извѣстный пьяница, проходя по улицѣ во главѣ своихъ подгулявшихъ товарищей по ремеслу, указалъ тирсовымъ жезломъ на неосвѣщенный и неукрашенный домъ.
-- Посмотрите-ка на эти голыя стѣны!-- закричалъ онъ.-- Прежде жидъ, бывало, давалъ деньги на украшеніе улицы, теперь же онъ копитъ ихъ въ своихъ сундукахъ.
Слова эти разожгли ненависть толпы.
-- Скряга обкрадываетъ отца нашего Діониса!-- воскликнулъ другой гражданинъ.
-- Отнимемъ у него драхмы, которыя онъ утаиваетъ отъ божества,-- вопилъ третій, высоко поднимая факелъ.-- Намъ онѣ могутъ пригодиться.
Колбасникъ Главкъ вырвалъ изъ рукъ сосѣда пропитанный саломъ горящій фитель.
-- За мной!-- заревѣлъ онъ.-- Сожжемъ домъ его вмѣстѣ съ нимъ.
-- Постойте, постойте!-- вмѣшался сапожникъ, работавшій на слугъ Аполлодора, загораживая дорогу изступленному мяснику.-- Можетъ-быть они оплакиваютъ тамъ мертвеца. Домъ еврея всегда бывалъ украшенъ не хуже другихъ.
-- Вранье!-- возразилъ пьянымъ, хриплымъ голосомъ флейтистъ.-- Сынъ стараго скупца только-что проходилъ черезъ Брухіумъ съ веселыми товарищами и разряженными дѣвушками и его пурпуровый плащъ высоко развѣвался по воздуху.
-- Посмотримъ, что краснѣе, финикійская ли одежда сына или полымя отъ подожженнаго дома отца!-- крикнулъ худощавый портной, оглядываясь назадъ, чтобы полюбоваться на эффектъ, произведенный его остротой.
-- Попробуемъ!-- раздались одобрительные голоса.
-- Ворвемся въ домъ!
-- Старый мѣшокъ съ деньгами попомнитъ этотъ день!
-- Давай его сюда!
-- Тащите его на улицу!
Подобные возгласы раздавались со всѣхъ сторонъ.
Какая-то женщина сорвала съ плечъ своихъ козью шкуру, замахала ею въ воздухѣ надъ своими всклокоченными черными волосами и яростно прокричала: "Рвите его на клочья!"
-- Зубами на клочья!-- подержала ее пьяная менада, которая, какъ и большинство собравшихся людей, не имѣла ни малѣйшаго понятія о причинѣ народнаго ожесточенія противъ Аполлодора и его жилища.
Переходъ отъ словъ въ дѣлу не заставилъ себя ждать.
Удары ногъ, кулаковъ и палокъ посыпались на крѣпко запертую, окованную мѣдью, дверь, между тѣмъ какъ четырнадцатилѣтній корабельный юнга, вскочивъ на плечи огромному черному рабу, старался взобраться на кровлю колоннады и закинуть зажженный факелъ въ некрытыя сѣни дома.