Глава пятнадцая.
Въ то утро, когда рабъ императора выбѣжалъ, чтобы подать помощь Селенѣ, на которую напала страшная собака его хозяина, съ нимъ случилось нѣчто произведшее на него сильное впечатлѣніе.
Ежедневно вставалъ онъ еще до восхода солнца, чтобы приготовить все необходимое къ вставанью кесаря. Для этого нужно было вывѣтрить платье и вспрыснуть его заново лёгкими духами, вычистить окованный золотомъ узкій набедренникъ и кожаные ремни, которыми повязывалась солдатская обувь императора; всего же болѣе времени отнимало у него приготовленіе ванны.
Положеніе перваго раба цезаря обыкновенно освобождало его отъ подобнаго рода низкихъ занятій, но въ дорогѣ онъ охотно исполнялъ эту обязанность.
Не зная, гдѣ и какъ достать нужную воду, онъ обратился съ вопросомъ къ архитектору Понтію, котораго нашелъ въ новой комнатѣ, приготовляемой для императора, старающимся при помощи рабочихъ придать ей болѣе красивый и уютный видъ.
Архитекторъ указалъ ему на рабочихъ, мостившихъ каменными плитами передній дворъ, сказалъ, что они наносятъ ему воды, сколько потребуется.
Было рано, солнце еще не всходило. Множество рабовъ лежали еще въ глубокомъ снѣ на своихъ цыновкахъ, другіе сидѣли вокругъ костра въ ожиданіи похлёбки, которую помѣшивали старикъ и мальчикъ деревянными весёлками.
Не желая тревожить ни тѣхъ, ни другихъ, Масторъ направился къ группѣ рабочихъ, которые, казалось, сперва разговаривали между собой, а теперь внимательно слушали что-то разсказывавшаго имъ старика.
Не до сказокъ было бѣдному малому. Жизнь его была испорчена и служба не занимала его какъ прежде.
Ему казалось, что сама судьба освобождала его отъ всѣхъ обязанностей, а несчастіе разрывало узы, привязывавшіе его къ службѣ кесарю и дѣлало его одинокимъ, оторваннымъ отъ всѣхъ.
Бѣдному рабу приходило даже на умъ собрать все золото, въ разное время подаренное ему императоромъ, бѣжать и прокутить все это въ какой-нибудь корчмѣ большаго города.
Что случится послѣ, не все ли ему равно.
Можетъ-быть его снова поймаютъ и засѣкутъ до смерти, но онъ уже и безъ того перенесъ много пинковъ и побоевъ до поступленія на службу къ кесарю. Разъ даже, по дорогѣ въ Римъ, его травили собаками. Лишатъ его жизни?-- Такъ что жь? Лишь бы покончить съ настоящимъ, а въ будущемъ развѣ не ожидало его что-нибудь кромѣ непосильнаго труда, горя и насмѣшекъ?
Приблизившись въ группѣ рабочихъ, которые съ жадностью прислушивались въ каждому слову разскащика, Масторъ рѣшился не прерывать ихъ пріятнаго занятія и дать старику кончить.
Свѣтъ отъ разведеннаго подъ котломъ костра падалъ на лицо говорившаго.
Это былъ старый рабочій, но свободный, какъ доказывали его длинные сѣдые волосы. "Іудей или финикіецъ" -- заключилъ Масторъ по его большой бѣлой бородѣ. Въ наружности бѣдно-одѣтаго старика не было ничего особеннаго и только глаза его, неподвижно устремленные къ небу, свѣтились какимъ-то своеобразнымъ блескомъ.
-- Теперь за работу, братья!-- промолвилъ разскащикъ, опуская поднятыя до тѣхъ поръ руки,-- какъ сказано: "Въ потѣ лица твоего будешь добывать хлѣбъ свой". Намъ, старикамъ, подчасъ и трудно поднимать тяжелые камни и долго сгибать упрямую спину, но за то мы и ближе васъ къ желанному лучшему времени. Жизнь всѣмъ намъ не легка; но насъ-то, труждающихся, обремененныхъ трудомъ и горемъ и призываетъ къ себѣ Господь предпочтительно передъ другими. Рабы же, конечно, не будутъ послѣдними въ числѣ избранныхъ.
-- "Пріидите ко мнѣ всѣ труждающіеся и обремененные и я успокою васъ",-- прервалъ его молодой рабочій словами Христа.
-- Такъ сказалъ Спаситель, имѣя конечно и насъ въ виду,-- подтвердилъ старикъ.-- Намъ не легко, но каково было то бремя, которое взялъ на себя Онъ, чтобъ избавить насъ отъ предстоявшихъ намъ вѣчныхъ мученій. Трудиться долженъ каждый, даже и кесарь; но Онъ добровольно предалъ себя позору, осмѣянію, дозволилъ плевать себѣ въ лицо и надѣть терновый вѣнецъ на свою усталую голову; Самъ несъ крестъ, подъ тяжестью котораго изнемогалъ, и принялъ мучительнѣйшую смерть. Но не даромъ страдалъ Онъ,-- Богъ принялъ жертву Сына и исполнилъ волю его, сказавъ: "Всѣ вѣрующіе въ Него не умрутъ, но жить будутъ во вѣкъ". Пусть же начнется новый тяжелый день, пусть послѣдуютъ за нимъ еще болѣе тяжелые дни, пусть смерть пресѣчетъ нашу жизнь; мы вѣримъ въ нашего Освободителя и помнимъ данное Имъ обѣщаніе: за краткое время страданій даровать намъ, въ царствѣ своемъ, вѣчную радость. Примитесь каждый теперь за свою работу. За тебя, Энакій, будетъ работать неутомимый Бретъ, пока не заживутъ твои пальцы. При раздачѣ хлѣба не забывайте дѣтей покойнаго Филемона. А тебѣ, мой бѣдный Гибъ, тяжела покажется сегодня работа. Братья! вчера продали двухъ дочерей его въ Смирну. Не унывай, крѣпись, Гибъ, и вѣрь, что если не здѣсь въ Египтѣ или какой-нибудь другой странѣ, то въ царствѣ Отца нашего вы снова будете вмѣстѣ. Земная жизнь -- только путь къ небу, а путеводитель -- Христосъ. Трудъ и нужду, горе и страданія легко переносить тому, кто вѣритъ, что когда настанетъ пора отдохновенія, Царь царствующихъ широко раскроетъ передъ нимъ двери своей обители и, какъ дорогаго гостя, призоветъ его туда, гдѣ уже нашли пріютъ всѣ дорогіе его сердцу.
-- "Пріидите ко мнѣ всѣ труждающіеся и обремененные и я успокою васъ",-- снова громко повторилъ чей-то голосъ изъ окружавшей старика толпы.
Поднявшись съ мѣста и сдѣлавъ знакъ мальчику, чтобъ онъ раздѣлилъ между рабочими хлѣбъ, старикъ взялся за кувшинъ, чтобы наполнить изъ него виномъ большую деревянную чашу.
Масторъ не проронилъ ни одного слова изъ всего сказаннаго и нѣсколько разъ повторенныя слова: "Пріидите ко мнѣ всѣ труждающіеся и обремененные" -- звучали въ его ушахъ, какъ призывъ радушнаго хозяина, сулившій ему дни свободы и счастья.
Почтительно подошелъ онъ къ старику, чтобы спросить его, не надсмотрщикъ ли онъ надъ окружавшими его рабочими.
-- Да, я надсмотрщикъ,-- отвѣчалъ тотъ и, услыхавъ, что нужно было Мастору, тотчасъ же отрядилъ двухъ еще молодыхъ рабовъ, которые живо наносили достаточно воды.
Встрѣтясь съ рабомъ кесаря и сопровождавшими его водоносами, Понтій сказалъ такъ громко, что Масторъ могъ его слышать, обращаясь къ шедшему возлѣ него Поллуксу.
-- Рабъ архитектора заставляетъ сегодня христіанъ прислуживать своему господину. Это все хорошіе, усердные работники, которые молча дѣлаютъ свое дѣло.
Подавая кесарю чистыя полотенца, вытирая и одѣвая его, Масторъ менѣе, чѣмъ когда-либо, думалъ о своемъ дѣлѣ,-- слова стараго надсмотрщика не выходили изъ его головы.
Всего онъ конечно не понялъ, но уразумѣлъ уже, что есть любящій Богъ, самъ вытерпѣвшій жесточайшія муки, особенно расположенный къ бѣднымъ, несчастнымъ и рабамъ, обѣщавшій успокоить, утѣшить и снова свести ихъ со всѣми тѣми, которые когда-либо были имъ дороги. "Пріидите ко мнѣ",-- такъ тепло звучало у него на душѣ. Ему вспомнилась мать, которая ребенкомъ призывала его къ себѣ и, широко раскрывая объятья, прижимала его въ своему сердцу. Точно также призывалъ онъ къ себѣ своего маленькаго умершаго сына и мысль, что и для него, одинокаго, оставленнаго всѣми человѣка, есть кто-нибудь, кто любовно призоветъ его къ себѣ, освободитъ отъ страданій и снова соединитъ съ отцомъ, матерью и всѣми милыми, оставленными въ далекой родинѣ, уменьшала на половину горечь его страданій.
Онъ привыкъ прислушиваться ко всему, что говорилось около кесаря, и съ каждымъ годомъ все лучше выучивался понимать слышанное. Часто рѣчь заходила о христіанахъ, къ которымъ обыкновенно относились съ презрѣніемъ, называя ихъ безсмысленными и опасными глупцами.
Впрочемъ болѣе разсудительные люди, въ томъ числѣ и Адріанъ, иногда брали ихъ сторону.
Въ первый разъ услышалъ Масторъ изъ собственныхъ устъ этихъ христіанъ, чему они вѣровали и на что надѣялись. Прислуживая своему господину, онъ не могъ дождаться той минуты, когда можно будетъ снова разыскать стараго мостильщика и распросить о той надеждѣ, которую пробудили въ немъ его слова.
Лишь только кесарь и Антиной перешли въ другую комнату, Масторъ поспѣшилъ во дворъ къ христіанамъ; но на попытку его завязать съ надсмотрщикомъ разговоръ о вѣрѣ старикъ отвѣтилъ, что всему свое время, что теперь онъ не долженъ прерывать работы, а вечеромъ послѣ захода солнца онъ разскажетъ ему многое о томъ, кто обѣщалъ успокоить страждущихъ.
Масторъ не думалъ уже болѣе о побѣгѣ.
Голубые глаза его, когда онъ снова явился къ кесарю, свѣтились такою радостью, что Адріанъ вмѣсто того, чтобы бранить его, какъ уже собирался, смѣясь, указалъ на него Антиною.
-- А плутъ, кажется, утѣшился и нашелъ себѣ новую женку,-- сказалъ онъ.-- Послѣдуемъ же и мы Горацію и по возможности насладимся сегодняшнимъ днемъ. Не заботиться о будущемъ можетъ только поэтъ, а я, къ несчастію, кесарь.
-- Римъ благодаритъ за это боговъ,-- возразилъ Антиной.
-- Какія хорошія слова приходятъ иногда въ голову этому юношѣ,-- смѣясь, сказалъ Адріанъ, проводя рукой по темнымъ кудрямъ любимца.-- До полудня я поработаю съ Флегонтомъ и Тиціаномъ, котораго поджидаю, а тамъ мы можетъ-быть и посмѣемся. Спрошу этого длиннаго скульптора, который работаетъ за ширмами, въ какомъ часу будетъ сидѣть у него Бальбилла для снимки своего бюста. Надо будетъ и днемъ посмотрѣть работы архитектора и александрійскихъ художниковъ,-- они заслужили этого своимъ усердіемъ.
Адріанъ перешелъ въ другую комнату, гдѣ тайный секретарь уже ожидалъ его съ письмами и бумагами изъ Рима и провинцій, которыя кесарь долженъ былъ прочесть и подписать.
Оставшись одинъ, Антиной около часу смотрѣлъ на корабли, входившіе и выходившіе изъ гавани, прислушиваясь въ пѣнію матросовъ и игрѣ флейтистовъ, руководившей ударами веселъ на большомъ трехвесельномъ суднѣ, которое только-что оставляло императорскую гавань,-- любовался чистотой голубаго неба я радовался прекрасному теплому утру, размышляя, пріятенъ, или нѣтъ, расходящійся по гавани, легкій запахъ дегтя.
Солнце поднялось выше и ослѣпительно стало свѣтить ему въ глаза. Антиной зѣвнулъ, отошелъ отъ окна и, растянувшись на ложѣ, разсѣянно сталъ глядѣть вверхъ, не обращая вниманія на то, что изображали полинявшія фигуры на потолкѣ.
Праздность давно уже была его постояннымъ занятіемъ, но тѣмъ не менѣе скука по временамъ сильно одолѣвала его и отравляла его переполненную удовольствіями жизнь. Будущее не занимало его, потому-то жажда дѣятельности, честолюбіе и все страстное было до сихъ поръ чуждо его душѣ. Равнодушно смотрѣлъ онъ на все окружающее и только, слова кесаря приковывали къ себѣ его вниманіе. Кесарь казался ему несравненно выше всѣхъ остальныхъ людей. Его боялся онъ, какъ судьбы, и чувствовалъ себя связаннымъ съ нимъ, какъ цвѣтокъ съ пріютившимъ его деревомъ. Подрубятъ стволъ -- не станетъ и цвѣтка, служившаго ему украшеніемъ.
На этотъ разъ мечты его приняли совершенно новое направленіе. Въ его воображеніи носился образъ блѣдной дѣвушки, которую онъ спасъ отъ страшныхъ зубовъ Аргуса, и бѣлая холодная рука на минуту обвившаяся вокругъ его шеи.
Антиной тосковалъ по Селенѣ,-- тотъ самый Антиной, которому избранныя красавицы Рима и другихъ городовъ, гдѣ онъ бывалъ съ Адріаномъ, присылали записки и букеты и который, несмотря на это, съ тѣхъ поръ какъ покинулъ родину, ни къ одной женщинѣ не чувствовалъ и половину той симпатіи, которую чувствовалъ къ верховой лошади, подаренной ему Адріаномъ, или къ большой молосской собакѣ кесаря.
"Селена", дрожа шептали его губы, между тѣмъ какъ чуждое ему до сихъ поръ безпокойство все болѣе и болѣе овладѣвало имъ и тотъ самый Антиной, который могъ часами, не двигаясь, лежать на одномъ мѣстѣ, теперь вскочилъ съ своего ложа и, тяжело дыша, сталъ ходить большими шагами по комнатѣ. Тоска по Селенѣ созрѣла наконецъ въ твердую рѣшимость во что бы то ни стало увидѣть ее до прихода кесаря.
Проникнуть въ жилище ея раздраженнаго отца казалось ему почти невозможнымъ, а между тѣмъ онъ былъ вполнѣ увѣренъ, что она дома,-- больная нога, конечно, еще мѣшала ей выходить.
Не сходить ли ему къ управляющему снова за хлѣбомъ и солью?-- Но онъ не смѣлъ послѣ всего случившагося обращаться къ нему съ просьбой отъ имени Адріана.
Не отнести ли ей новый кувшинъ на мѣсто разбитаго?-- Но этимъ бы онъ еще болѣе разсердилъ ея гордаго отца.
Идти ему, или не идти?-- Нѣтъ, это все окончательно невозможно, а вотъ что будетъ лучше всего.
Въ шкатулкѣ съ мазями было нѣсколько эссенцій, подаренныхъ ему Адріаномъ; одну изъ нихъ онъ предложитъ Селенѣ, разбавивъ водой, приложить къ больной ногѣ.
Этого поступка не осудитъ и самъ кесарь, иногда занимавшійся лѣченіемъ.
Позвавъ Мастора, онъ велѣлъ ему стеречь собаку, которая до тѣхъ поръ слѣдовала за нимъ по комнатѣ, а самъ, войдя въ свою спальню, вынулъ изъ шкатулки дорогой флаконъ, подаренный ему кесаремъ въ послѣдній день рожденья и принадлежавшій прежде Плотинѣ, супругѣ Траяна, и съ нимъ направился въ жилищу управляющаго.
На тѣхъ самымъ ступеняхъ, на которыхъ онъ нашелъ Селену, сидѣлъ теперь черный рабъ Керавна съ его дѣтьми.
Въ отвѣтъ на просьбу Антиноя проводить его, старый негръ, поднявшись, пошелъ впередъ и, растворивъ дверь передней, проговорилъ, указывая на слѣдующую комнату: "Вонъ тамъ; но Керавна нѣтъ дома",-- и затѣмъ, не заботясь болѣе объ Антиноѣ, снова вернулся въ дѣтямъ.
Услыхавъ, кромѣ голоса Селены, голосъ другой дѣвушки и мужчины, юноша нерѣшительно остановился у порога.
Онъ все еще колебался, когда громкій окрикъ Арсинои: "кто тамъ?" -- заставилъ его наконецъ войти.
Селена стояла одѣтая вся въ бѣлое, съ покрываломъ на головѣ, какъ будто готовясь выходить. Меньшая сестра ея, сидя на краю стола, установленнаго старинными вещами, выкладывала ихъ теперь передъ финикійскимъ купцомъ, за которымъ наканунѣ заходилъ Керавнъ, и краснорѣчиво перечисляла достоинство каждой.
Къ несчастію, Тирамъ оцѣнивалъ ихъ не дороже, позорно выпровоженнаго вчера, Габинія.
Селена, заранѣе увѣренная въ неудачѣ, нетерпѣливо ждала, чтобъ они хотя на чемъ-нибудь порѣшили,-- подходило уже время, когда ей съ Арсиноей нужно было отправляться на папирусную фабрику.
На отказъ сестры сопровождать ее и просьбу рабыни хотя сегодня поберечь свою больную ногу она отвѣтила рѣшительнымъ: "Пойду!"
Появленіе юноши нѣсколько обезпокоило дѣвушекъ. Селена тотчасъ же узнала его, Арсиноя же нашла его красивымъ, но неловкимъ.
Отвѣтивъ на почтительный поклонъ купца, смотрѣвшаго на него взглядомъ полнымъ удивленья, онъ поклонился обѣимъ сестрамъ и, обращаясь къ Селенѣ, проговорилъ:
-- Мы слышали, что при паденіи ты сильно ушибла себѣ голову и ногу, и такъ какъ это случилось по нашей винѣ, то не позволишь ли ты намъ предложить тебѣ вотъ этотъ флаконъ, въ которомъ хорошее средство отъ ушибовъ.
-- Благодарю тебя,-- возразила дѣвушка,-- но мнѣ настолько лучше, что я, какъ видишь, собираюсь уже выйти.
-- Пережди еще сегодня,-- упрашивалъ Антиной.
-- Нѣтъ, мнѣ непремѣнно нужно идти,-- серьезно отвѣтила Селена.
-- Такъ возьми по крайней мѣрѣ этотъ флаконъ и сдѣлай изъ него примочку, когда вернешься домой. Десять капель вотъ на такую кружку воды.
-- Попробую, вернувшись.
-- Ты больше не сердишься на насъ?
-- Нѣтъ.
-- Какъ я радъ,-- сказалъ онъ, нѣжно посмотрѣвъ на нее своими большими задумчивыми глазами.
Взглядъ этотъ ей не понравился.
-- А кому мнѣ послѣ отдать флакончикъ?-- холодно спросила она юношу.
-- Оставь его у себя,-- просилъ Антиной,-- онъ довольно красивъ и для меня въ твоихъ рукахъ будетъ вдвое дороже.
-- Да, онъ красивъ, но я не принимаю подарковъ.
-- Ну, такъ разбей его, когда онъ не будетъ болѣе тебѣ нуженъ. Ты все еще не простила намъ своего испуга? Мнѣ такъ жаль...
-- Я и не думаю на тебя сердиться... Арсиноя, перелей во что-нибудь это лѣкарство.
-- Если сестра не хочетъ, такъ подари его мнѣ,-- непринужденно сказала Арсиноя, любуясь красивымъ флакономъ.-- Право, Селена, стоитъ ли подымать шумъ изъ-за такой бездѣлицы!
-- Возьми,-- отвѣчалъ Антиной, опуская въ землю глаза. Ему въ эту минуту вспомнилось, какъ дорожилъ этой бездѣлушкой кесарь. Что если Адріанъ вздумаетъ когда-нибудь спросить о немъ?
Селена только пожала плечами и, опустивъ на лицо покрывало, нетерпѣливо сказала, обращаясь въ сестрѣ:
-- Давно уже пора идти.
-- Я сегодня не пойду,-- упрямо заявила Арсиноя,-- да и тебѣ глупо идти съ такой распухшей ногой.
-- И въ самомъ дѣлѣ, тебѣ бы лучше поберечь себя,-- вѣжливо замѣтилъ купецъ.
-- Мы будемъ еще болѣе упрекать себя, если тебѣ сдѣлается хуже,-- озабоченно прибавилъ Литиной.
-- Я должна пойдти и пойду,-- рѣшительно возразила Селена.-- Пойдемъ же, сестра...
Сегодня она и Арсиноя должны были получить на фабрикѣ свою еженедѣльную плату, а завтра и въ слѣдующіе за тѣмъ четыре дня мастерскія и кассы будутъ закрыты по случаю того, что кесарь выразилъ желаніе посѣтить богатаго фабриканта и въ виду этого предполагалось сдѣлать нѣкоторыя поправки въ старой постройкѣ, а кое-гдѣ прибавить и новыя украшенія.
Не быть сегодня въ мастерской значило лишиться не только недѣльной платы, но еще и тѣхъ денегъ, которыя были обѣщаны рабочимъ за двѣнадцать слѣдующихъ свободныхъ дней въ знакъ радости посѣщенію кесаря. Вотъ почему такъ упорно отстаивала она свое намѣреніе.
-- Пойдешь ты, или нѣтъ?-- снова строго спросила Селена.
-- Нѣтъ!-- упрямо отвѣтила Арсиноя.
-- Такъ мнѣ одной идти?
-- Нѣтъ, и ты оставайся.
Селена ближе подошла къ сестрѣ и устремила на нее вопросительный, полный упрека, взглядъ.
-- Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ!-- капризно воскликнула Арсиноя, ударяя, по столу ладонями.
Подозвавъ рабыню, Селена велѣла ей никуда не уходить до прихода отца, ласково простилась съ купцомъ и, холодно поклонившись Антиною, вышла изъ комнаты.
Юноша послѣдовалъ за ней и снова нашелъ ее у дѣтей, которымъ она оправляла платьица, наказывая имъ держаться дальше отъ корридора.
Антиной погладилъ красивую, кудрявую головку слѣпаго Геліоса и, замѣтивъ, что Селена собирается уже спускаться съ лѣстницы, спросилъ:
-- Могу я помочь тебѣ?
-- Да,-- коротко отвѣтила она, почувствовавъ на первой же ступени острую боль въ ногѣ и протягивая юношѣ локоть.
Никогда еще сердце Антиноя не билось такъ сильно, какъ въ продолженіе тѣхъ немногихъ минутъ, когда ему дозволено было поддерживать руку Селены.
Голова его кружилась, онъ былъ какъ въ чаду, тѣмъ не менѣе понималъ, какія страданія причиняетъ ей каждый шагъ.
-- Вернись, побереги себя!-- попробовалъ онъ еще разъ уговорить ее.
-- Какъ мнѣ надоѣло слышать все одно и то же!-- нетерпѣливо отвѣтила она.-- Я непремѣнно должна идти и мнѣ здѣсь недалеко.
-- Могу я проводить тебя?
-- Конечно, нѣтъ,-- громко засмѣявшись, возразила дѣвушка.-- Проведи меня только черезъ корридоръ, чтобы снова не напала ваша собака, а затѣмъ иди куда угодно, только не со мной.
Онъ молча повиновался и, доведя ее до того мѣста, гдѣ корридоръ примыкалъ къ большой залѣ, простился съ ней.
Она поблагодарила его нѣсколькими ласковыми словами.
На улицу можно было выйдти двумя путями: одинъ велъ террасами постоянно съ лѣстницы на лѣстницу мимо площади, украшенной бюстами птоломеевскихъ царицъ, и выходилъ на передній дворъ; другой, болѣе покойный, шелъ черезъ комнаты дворца, переполненные теперь рабочими. Она избрала послѣдній и, боясь натолкнуться на какую-нибудь непріятность, проходя мимо работавшихъ здѣсь грубыхъ ремесленниковъ и рабовъ, рѣшилась попросить Поллукса проводить ее до дома своихъ родителей, но и это ей было не легко.
Она все еще сердилась на молодаго скульптора за то, что онъ показалъ бюстъ ея матери Арсиноѣ прежде, чѣмъ ей самой. И это могъ сдѣлать тотъ самый Поллуксъ, передъ которымъ она еще такъ недавно открыла свою усталую душу.
Она уже два раза служила ему моделью при работѣ, сколько разъ говорила съ нимъ и при послѣднемъ прощаньи обѣщала придти къ нему еще сегодня.
Съ какимъ нетерпѣніемъ ждала она этой новой встрѣчи съ Поллуксомъ, который съ каждымъ разомъ становился ей все дороже, и какъ живо выражалъ онъ свою радость при видѣ ея.
О многомъ они уже переговорили между собой и даже о любви. Съ какимъ жаромъ доказывалъ онъ ей, что для того, чтобы быть счастливой, ей недостаетъ только хорошаго мужа, который носилъ бы ее на рукахъ, какъ она этого заслуживаетъ, и при этомъ посмотрѣлъ на свои большіе пальцы. Она покраснѣла, подумавъ, что охотно согласилась бы вмѣстѣ съ нимъ попытать счастья, лишь бы только онъ этого захотѣлъ.
Ей казалось, что они рождены другъ для друга.
И зачѣмъ только показалъ онъ бюстъ матери прежде Арсиноѣ?... Теперь она спроситъ: для нея, или для сестры поставилъ онъ на площадкѣ этотъ бюстъ, и дастъ ему почувствовать, что недовольна имъ.
Она сообщитъ ему также, что не можетъ сегодня вечеромъ служить ему моделью, уже по той причинѣ, что у нея болѣла нога.
Боль все усиливалась, когда она переступила порогъ залы музъ и приблизилась къ ширмамъ, за которыми работалъ скульпторъ. Но на этотъ разъ онъ былъ не одинъ. За ширмами шелъ оживленный разговоръ и еще издали слышался веселый смѣхъ женщины. Поровнявшись съ ширмами, она хотѣла уже окликнуть Поллукса, но въ это время снова раздался веселый голосъ женщины, служившей ему вѣроятно моделью.
-- Нѣтъ, это ужь слишкомъ!... Чего не выдумаетъ только этотъ художникъ!...
-- Согласись только,-- упрашивалъ Поллуксъ тѣмъ ласковымъ, веселымъ тономъ, который такъ очаровывалъ ее.-- Ты хороша, Бальбила, но будешь еще лучше, если позволишь мнѣ...
Раздался снова смѣхъ за ширмами.
Веселый голосъ Поллукса, казалось, болѣзненно отозвался въ сердцѣ Селены. Лицо ея выражало глубокое страданіе, она схватилась обѣими руками за лѣвый бокъ, молча миновала ширмы, за которыми товарищъ ея дѣтства такъ весело болталъ съ своей красавицей, и, хромая, перешла дворъ и вышла на улицу.
Что же такъ мучило бѣдную?-- Семейная ли нужда, тѣ ли сильныя страданія, усиливавшіяся съ каждымъ шагомъ, или болѣзненно замиравшее въ груди ея сердце, обманутое въ своихъ лучшихъ надеждахъ?...