Глава шестнадцатая.
Бывало, когда Селена выходила на улицу, не мало глазъ съ удивленіемъ и восторгомъ останавливались на ней, но сегодня свиту ея составляли только двое уличныхъ мальчишекъ, безъ устали преслѣдовавшихъ ее крикомъ: "Шлепъ, шлепъ!..." Насмѣшки этихъ безжалостныхъ шалуновъ вызывались шумомъ, который производила, ударяясь ежеминутно о мостовую, слабо привязанная въ больной ногѣ дѣвушки сандалія.
Въ то время, какъ Селена, испытывая мучительную боль, приближалась къ папирусной фабрикѣ, радость и счастіе вернулись съ Арсиноѣ. Едва сестра ея въ сопровожденіи Антиноя покинула жилище управителя, антикварій Гирамъ попросилъ дѣвушку показать ему флакончикъ, только-что подаренный ей красивымъ юношей.
Купецъ долго вертѣлъ вещицу въ рукахъ, внимательно разглядывалъ ее со всѣхъ сторонъ, потомъ поднесъ къ окну, посмотрѣлъ насквозь, испробовалъ звукъ, провелъ по гранямъ вставленнымъ въ перстень камнемъ и, наконецъ, проговорилъ про себя: "Vasa murrhina".
Слова эти не ускользнули отъ внимательнаго слуха Арсинои. Часто слыхала она отъ отца, что самыми драгоцѣнными изъ всѣхъ сосудовъ, которыми римскіе богачи любили украшать свои пріемные покои, были именно Vasa murrhina, и потому поспѣшила заявить, что хорошо знаетъ цѣну подобнымъ вещамъ и дешево не отдастъ своего флакона. Гирамъ назначилъ цѣну, она, смѣясь, запросила въ десять разъ болѣе и между антикваріемъ и дѣвушкой завязался продолжительный то шутливый, то по временамъ серьезный споръ.
-- Двѣ тысячи драхмъ и ни одной сестерціи болѣе,-- рѣшительно объявилъ наконецъ финикіянинъ.
-- Это, конечно, далеко не довольно, но ужь такъ, и быть.
-- Не будь на твоемъ мѣстѣ такая хорошенькая продавщица, я бы не далъ и половины.
-- А я уступаю тебѣ только потому, что ты такой пріятный и любезный человѣкъ.
-- Деньги я пришлю передъ заходомъ солнца.
Арсиноя, вся сіяя отъ неожиданнаго счастія, казалось, готова была броситься на шею и лысоголовому купцу, и своей еще болѣе некрасивой старой рабынѣ, и даже всему человѣчеству, но послѣднія слова торговца заставили ее задуматься: отецъ не замедлитъ вернуться; она знала навѣрно, что онъ не одобритъ ея поступка, разсердится и, того гляди, отошлетъ флаконъ молодому человѣку, а деньги возвратитъ антикварію. Она сама конечно никогда не рѣшилась бы выпросить у незнакомца этой бездѣлушки, еслибы хотя отчасти предвидѣла ея цѣнность; но разъ дѣло было уже сдѣлано, разъ флаконъ принадлежалъ ей, возвращеніе его прежнему хозяину ни для кого не могло быть пріятно,-- этимъ она, безъ сомнѣнія, только оскорбила бы незнакомца, а себя вѣроятно лишила бы величайшаго удовольствія, о которомъ когда-либо мечтала.
Что же было теперь дѣлать?
Дѣвушка продолжала сидѣть на столѣ, поймавъ правою рукой носокъ лѣвой ноги, и въ этой смѣлой позѣ такъ пристально и серьезно смотрѣла внизъ, какъ будто въ пестрыхъ фигурахъ, испещрявшихъ каменный полъ комнаты, надѣялась найти выходъ изъ своего затруднительнаго положенія.
Торговецъ нѣсколько минутъ любовался ея смущеніемъ, придававшимъ ей особую очаровательность, и пожалѣлъ, что сынъ его, молодой живописецъ, не находился въ эту минуту на его мѣстѣ. Наконецъ онъ первый прервалъ молчаніе.
-- Отецъ твой, быть-можетъ, не согласился бы съ условіями нашего торга,-- сказалъ онъ,-- а тебѣ между тѣмъ хотѣлось бы получить для него эти деньги?
-- Ты почемъ это знаешь?
-- Развѣ онъ предложилъ бы мнѣ свои сокровища, еслибы сильно не нуждался въ деньгахъ?...
-- Это только такъ... Я только хочу...-- замялась, непривыкшая во лжи, Арсиноя.-- Мнѣ не хотѣлось бы только сознаться ему...
-- Я вѣдь видѣлъ, какимъ невиннымъ образомъ достался тебѣ этотъ флакончикъ,-- перебилъ ее купецъ,-- и Керавну нѣтъ никакой надобности знать даже о его существованіи. Представь себѣ, что ты его разбила и что осколки лежать гдѣ-нибудь тамъ, на днѣ морскомъ. Какую изъ всѣхъ этихъ вещей отецъ твой считаетъ наименѣе цѣнною?
-- Вотъ этотъ старый мечъ Антонія,-- отвѣчала дѣвушка, черты которой снова засвѣтились радостью.-- Отецъ говоритъ, что онъ слишкомъ длиненъ и узокъ, чтобы быть настоящимъ. По-моему, это даже и не мечъ, а просто вертѣлъ.
-- Для этой цѣли онъ и будетъ съ завтрашняго дня употребляться у меня на кухнѣ,-- возразилъ торговецъ,-- тѣмъ не менѣе я предлагаю за него двѣ тысячи драхмъ, беру его съ собою и черезъ нѣсколько часовъ пришлю деньги. Согласна ты такъ?
Арсиноя выпустила изъ руки носокъ, соскользнула со стла и вмѣсто всякаго отвѣта радостно захлопала въ ладоши.
-- Скажи только отцу,-- продолжалъ Тирамъ,-- что я дорого плачу теперь за такого рода товаръ, разсчитивая на императора, который конечно не оставитъ безъ вниманія вещи, служившія нѣкогда Юлію Цезарю, Марку Антонію, Октавіану Августу и другимъ великимъ римлянамъ въ Египтѣ. Вели своей старухѣ вынести за мной этотъ вертѣлъ. Рабъ мой, который дожидается тамъ, въ низу, донесетъ его подъ своимъ хитономъ до дверей моей кухни. Эта предосторожность необходима, ибо въ противномъ случаѣ проходящіе мимо знатоки позавидуютъ моей драгоцѣнной покупкѣ, а недоброжелательныхъ взглядовъ всегда полезнѣе избѣгать.
Торговецъ разсмѣялся, спряталъ флакончикъ себѣ за пазуху и, отдавъ старухѣ мечъ, дружески простился съ дѣвушкой.
Оставшись одна, Арсиноя побѣжала въ свою спальню, чтобы надѣть башмаки, накинуть покрывало и поспѣшить на папирусную фабрику.
Ей хотѣлось, во-первыхъ, поскорѣй сообщить Селенѣ, какое неожиданное счастіе небо ниспослало ей или всѣмъ и, во-вторыхъ, надо было нанять у гавани носилки и доставить въ нихъ бѣдную дѣвушку обратно домой.
Отношенія между сестрами не всегда бывали одинаково хороши,-- иногда случались у нихъ даже весьма бурныя несогласія; но стоило появиться чему-нибудь необыкновенному, хорошему ли или горестному въ жизни Арсинои, и она немедленно обращалась къ сестрѣ и раскрывала передъ ней свою душу.
А теперь... Вѣчные боги, какое счастіе!
Теперь она можетъ участвовать въ празднествахъ, среди дочерей знатнѣйшихъ гражданъ и одѣтая не хуже любой изъ нихъ, отцу и младшимъ останется довольно кругленькая сумма и наконецъ можно будетъ разъ навсегда покончить съ работой на фабрикѣ, которая была для нея невыносима и отвратительна.
Старый рабъ все еще сидѣлъ съ дѣтьми на лѣстницѣ.
Арсиноя, проходя, подняла каждаго изъ нихъ и, цѣлуя, каждому шепнула на ухо:
-- Сегодня вечеромъ будетъ пирожное!
-- Ты, милый мальчуганъ,-- сказала она слѣпому Геліосу, поцѣловавъ его въ оба глаза,-- ты можешь идти со мной. Я возьму потомъ для Селены носилки и ты пріѣдешь съ ней назадъ, какъ богатый маленькій вельможа.
Маленькій слѣпой въ восторгѣ бросился ей на шею, крича: "Я поѣду по воздуху, по воздуху, и не упаду!"
Арсиноя еще держала его на рукахъ, когда увидѣла отца, который съ крупными каплями пота на лбу и въ сильномъ волненіи поднимался по лѣстницѣ, ведущей съ площадки на галлерею. Утерши лицо и вдохнувъ въ себя достаточную струю воздуха, онъ наконецъ проговорилъ:
-- Я встрѣтилъ сейчасъ у воротъ антикварія Гирана съ мечомъ Антонія. И ты отдала его за двѣ тысячи драхмъ?... Ахъ ты глупая, глупая!
-- Но вѣдь ты бы самъ, отецъ, вымѣнялъ этотъ вертѣлъ на пирогъ съ дичью и глотокъ вина,-- засмѣялась Арсиноя.
-- Я?-- воскликнулъ Керавнъ.-- Да я всегда съумѣлъ бы продать его въ три раза дороже,-- вѣдь кесарь охотно купилъ бы у меня эту рѣдкость на вѣсъ золота. Но что продано, то продано. Я не хочу ставить тебя въ неловкое положеніе передъ торговцемъ и даже не стану больше бранить тебя. Но, однако... всеже... одна мысль, что я уже не владѣю болѣе мечомъ Антонія, одна эта мысль способна лишить меня сна на нѣсколько ночей.
-- Когда мы приготовимъ тебѣ сегодня вечеромъ хорошій кусокъ мяса, сонъ не заставитъ себя долго ждать,-- возразила Арсиноя.
Потомъ, взявъ изъ рукъ управителя платокъ, она, ласкаясь къ нему, вытерла ему виски и весело продолжала:
-- Мы теперь богатые люди, отецъ, и не ударимъ въ грязь передъ другими александрійскими гражданками.
-- Теперь вы обѣ примете участіе въ празднествахъ,-- рѣшительнымъ голосомъ сказалъ управитель.-- Пусть кесарь видитъ, что я не отказываюсь ни отъ какихъ жертвъ, чтобъ оказать ему подобающую честь, и когда онъ замѣтить васъ и когда я подамъ ему свою жалобу на дерзкаго архитектора...
-- Нѣтъ, ужь это ты теперь оставь,-- просила Арсиноя,-- только бы нога бѣдной Селены выздоровѣла къ этому времени.
-- А гдѣ же Селена?
-- Она вышла.
-- Значитъ, ушибъ еще не такъ силенъ? Надѣюсь, по крайней мѣрѣ, она скоро вернется?
-- Вѣроятно; я только-что хотѣла пойти за ней и принести ее въ носилкахъ.
-- Въ носилкахъ?-- удивленно спросилъ Керавнъ.-- Двѣ тысячи драхмъ, я вижу, окончательно вскружили тебѣ голову.
-- Я хотѣла сдѣлать это ради ея ноги,-- ей было очень больно, когда она уходила.
-- Зачѣмъ же она не осталась дома?... Вѣроятно, цѣлый часъ торгуется теперь изъ-за какой-нибудь полсестерціи, а между тѣмъ вамъ обѣимъ нельзя терять ни минуты.
-- Я сейчасъ сбѣгаю за ней.
-- Нѣтъ, нѣтъ! Хоть ты по крайней мѣрѣ должна остаться: черезъ два часа женщины и дѣвушки уже соберутся въ театрѣ.
-- Черезъ два часа? Но, великій Сераписъ, что же мы надѣнемъ?
-- Объ этомъ ужь твое дѣло позаботиться,-- возразилъ Керавнъ,-- а я воспользуюсь носилками, о которыхъ ты говорила, и отправлюсь къ корабельному мастеру Трифону. Посмотри-ка, есть ли тамъ сколько-нибудь денегъ въ шкатулкѣ Селены?
Арсиноя тотчасъ же пошла въ спальню и вернулась оттуда съ горстью монетъ.
-- Тутъ только шесть дидрахмъ, все, что тамъ было,-- сказала она.
-- Четырехъ мнѣ будетъ достаточно,-- заявилъ Керавнъ, но потомъ, немного подумавъ, прибралъ въ себѣ всѣ шесть.
-- Зачѣмъ тебѣ нужно къ корабельному мастеру?-- спросила Арсиноя.
-- Въ совѣтѣ опять напали на меня изъ-за васъ,-- отвѣчалъ управитель.-- Сначала было я заявилъ, что одна изъ моихъ дочерей больна, а другая должна за нею ходить; этимъ они не удовлетворились и потребовали, чтобъ явилась хотя одна, здоровая. Тогда я сослался на то, что у васъ нѣтъ матери, что мы живемъ въ совершенномъ уединеніи и что мнѣ не хотѣлось бы отпускать тебя въ собраніе одну, безъ провожатой. На это корабельный мастеръ Трифонъ возразилъ, что жена его почтетъ за счастіе вести тебя вмѣстѣ съ своею дочерью. Нечего было дѣлать, я почти согласился, замѣтивъ впрочемъ, что ты не захочешь идти, если сестрѣ твоей не будетъ лучше. Положительно я ничего не могъ обѣщать, ты сама знаешь почему.
-- О, храбрый Антоній съ своимъ чудеснымъ вертѣломъ!-- воскликнула Арсиноя.-- Теперь все въ порядкѣ и ты можешь увѣренно сказать корабельному мастеру, что мы придемъ. Наши бѣлыя одежды еще совсѣмъ хороши; купи только на дорогѣ у финикіянина Авиваала нѣсколько локтей свѣтло-голубыхъ лентъ для моихъ волосъ и красныхъ для волосъ Селены.
-- Хорошо.
-- А я ужь похлопочу объ обоихъ платьяхъ. Впрочемъ, вотъ что: когда мы должны быть готовы?
-- Черезъ два часа.
-- Знаешь ли что, отецъ?
-- Ну, что еще?
-- Наша старуха совсѣмъ слѣпа и все дѣлаетъ шиворотъ-навыворотъ. Позволь мнѣ пригласить къ себѣ на помощь Дориду, жену привратника. Она такая ловкая и ласковая и никто не можетъ выгладить такъ, какъ она.
-- Молчи!-- перебилъ въ негодованіи управитель свою дочь.-- Никогда эти люди не переступятъ болѣе порога моего дома.
-- Но моя прическа... посмотри, на что она похожа!-- воскликнула Арсиноя взволнованнымъ голосомъ, запуская пальцы въ свои густые волосы и стараясь растрепать ихъ.-- Все это нужно привести въ порядокъ и сызнова перевить лентой, оба наши платья необходимо выгладить и пришить къ нимъ застежки... Да этого всего даже служанка самой императрицы не передѣлаетъ въ два часа.
-- Дорида никогда не переступитъ этого порога,-- вмѣсто всякаго отвѣта повторилъ Керавнъ.
-- Въ такомъ случаѣ вели прислать мнѣ помощницу отъ портнаго Гиппія... Только это опять будетъ стоить денегъ.
-- Деньги у насъ есть, значитъ можемъ заплатить,-- гордо возразилъ Керавнъ, оставляя комнату.
Дорогой, разыскивая носилки, онъ не переставая повторялъ про себя, чтобы не забыть возложенныя на него порученія:
-- Портной Гиппій, голубая лента, красная лента, корабельный мастеръ Трифонъ.
Ловкая помощница портнаго помогла Арсиноѣ привести въ порядокъ ее и Селенино платье и потомъ принялась устраивать ея головной уборъ. Не переставая хвалить прекраснаго блеска и шелковистой мягкости волосъ дѣвушки, она сдѣлала ей высокую, изящную прическу, перевила густыя пряди лентами и такъ ловко и граціозно уложила ихъ подъ гребешкомъ на затылкѣ, что они густыми длинными локонами спустились ей оттуда на спину.
Когда Керавнъ вернулся, то долго съ извинительной гордостью смотрѣлъ на свое прелестное дитя. Онъ былъ положительно счастливъ и даже тихо посмѣивался, раскладывая рядами и пересчитывая золотыя монеты, только-что переданныя ему слугой антикварія.
-- Вѣдь не обсчиталъ же меня Тирамъ?-- спросила Арсиноя, приближаясь къ нему во время этого важнаго занятія.
Керавнъ довольно сурово попросилъ ее не мѣшать.
-- Ты подумай только,-- прибавилъ онъ потомъ,-- оружіе великаго Антонія, можетъ-быть то самое, которымъ онъ пронзилъ себѣ грудь.-- Гдѣ же однако пропадаетъ Селена?
Прошелъ часъ, полтора, наконецъ почти два часа, старшая дочь его все еще не возвращалась и управитель наконецъ объявилъ, что они должны ѣхать, потому что неловко заставлять ждать жену корабельнаго мастера.
Арсиноѣ было искренне жаль отправляться одной безъ сестры. Она выгладила и устроила платье Селены такъ же хорошо, какъ и свое, и тщательно разложила его на низенькомъ ложѣ подлѣ мозаичной картины. И такъ много хлопотъ стоило ей все это. Но ей казалось немыслимымъ наслаждаться чѣмъ-либо безъ участія отсутствующей. Впрочемъ увѣренія отца, что если Селена придетъ и позже, дѣвушки все-таки съ удовольствіемъ примутъ ее въ свою среду, нѣсколько успокоили исполненную радостнымъ ожиданіемъ дѣвушку.
Наконецъ въ полномъ нарядѣ она вспрыснула себя тѣми духами, которыя обыкновенно употреблялъ Керавнъ, отправляясь въ совѣтъ, и убѣдила отца велѣть рабынѣ купить дѣтямъ въ ихъ отсутствіе обѣщанное пирожное.
Малютки обступили ее со всѣхъ сторонъ и, выражая свой восторгъ различными восклицаніями, смотрѣли на нее какъ на какое-то чудесное явленіе, къ которому нельзя ни приблизиться, ни прикоснуться.
Пышная прическа ея помѣшала ей нагнуться, чтобы поцѣловать каждаго изъ нихъ, какъ она дѣлала обыкновенно.
Только маленькаго Геліоса погладила она по русой головкѣ, и сказала:
-- Завтра ты поѣдешь по воздуху, а послѣ Селена разскажетъ тебѣ, можетъ-быть, хорошенькую сказку.
Много сильнѣе обыкновеннаго билось сердце Арсинои, когда она садилась въ носилки, ожидавшія ее передъ домикомъ привратника.
Дорида издали любовалась ея красотой и нарядомъ, и какъ только Керавнъ вышелъ за ворота, чтобы кликнуть другія носилки для себя, старушка быстро срѣзала двѣ лучшія розы на своемъ окнѣ, выбѣжала изъ домика и сунула ихъ въ руку дѣвушки, приложивъ при этомъ указательный палецъ къ плутовски улыбающимся губамъ.
Какъ во снѣ подъѣзжала Арсиноя къ дому корабельнаго мастера, а потомъ въ театру, и въ первый разъ во время этого переѣзда она узнала, что радость и боязнь могутъ, не стѣсняя другъ друга, въ одно и то же время наполнять дѣвичье сердце. Страхъ и ожиданіе овладѣвали ею все болѣе и болѣе, такъ что она почти не видѣла и не слышала, что происходило кругомъ. Разъ только она услыхала, какъ какой-то молодой человѣкъ въ вѣнкѣ, проходившій подъ-руку съ другимъ, закричалъ ей вслѣдъ: "да здравствуетъ красота!"
Съ этой минуты она уже не переставала глядѣть внизъ, то себѣ на платье, то на розы, подаренныя ей Доридой.
Цвѣты напомнили ей о сынѣ этой доброй старушки и она задумалась о томъ, видѣлъ ли ее длинновязый Поллуксъ въ этомъ роскошномъ нарядѣ.
Ей это было бы очень пріятно да и невозможнаго ничего тутъ нѣтъ. Съ тѣхъ поръ, какъ Поллувсъ работаетъ на Лохіи, онъ, конечно, часто заходитъ въ своимъ родителямъ.
А можетъ-быть и розы-то эти сорваны имъ и онъ только не рѣшился передать ихъ ей самъ, такъ какъ тутъ былъ ея отецъ.