Кесарь

by Эберс Георг

Глава семнадцатая.

Молодаго ваятеля не было въ домикѣ привратника, когда Арсиноя проходила мимо, чтобы садиться въ носилки. Часто думалъ онъ о ней съ тѣхъ поръ, какъ они свидѣлись передъ бюстомъ ея матери, но именно въ это утро воображеніе его всецѣло было занято другою дѣвушкой.

Около полудня на Лохію пріѣхала Бальбилла въ сопровожденіи благородной Клавдіи, бѣдной вдовы сенатора, которая уже много лѣтъ состояла при богатой сиротѣ въ качествѣ воспитательницы и компаніонки.

Въ Римѣ матрона эта завѣдывала всѣмъ богатымъ домомъ Бальбиллы и притомъ такъ искусно, что это доставляло немалое удовольствіе ей самой. Она однако не вполнѣ была довольна своей судьбой: страсть ея воспитанницы къ путешествіямъ нерѣдко заставляла ее покидать столицу, а для нея внѣ Рима не существовало мѣста, гдѣ бы стоило жить.

Отправиться на воды въ Баіи, или, чтобъ избѣгнуть январской и февральской стужи, провести нѣсколько мѣсяцевъ на Лигурійскомъ берегу -- это она еще допускала, потому что была увѣрена, что найдетъ тамъ если не Римъ, такъ по крайней мѣрѣ римлянъ; но она рѣшительно возстала противъ намѣренія Бальбиллы побывать въ жаркой Африкѣ, которая представлялась ей не иначе, какъ какою-то раскаленною печью. Въ концѣ концовъ однако старушка принуждена была волей-неволей подчиниться этому; императрица выразила свое желаніе, чтобы Бальбилла сопровождала ее къ нильскимъ берегамъ, такъ рѣшительно, что всякое противорѣчіе съ ея стороны было бы явнымъ неповиновеніемъ. Втихомолку къ тому же ей приходилось сознаться, что и безъ вмѣшательства Сабины ея упрямая, своевольная нареченная дочка, какъ она любила называть Бальбиллу, все же поставила бы на своемъ.

Бальбилла явилась во дворецъ, чтобы служить Поллуксу моделью для бюста.

Въ ту минуту, когда Селена проходила мимо перегородки, скрывавшей отъ ея взора товарища ея дѣтства и его работу, почтенная матрона уже дремала на подушкахъ, а ваятель изо всѣхъ силъ старался доказать своей знатной натурщицѣ, что прическа ея черезчуръ высока и своей массивностью портитъ впечатлѣніе, производимое тонкими чертами ея лица.

Онъ просилъ ее припомнить, какой простоты требовали великіе аѳинскіе художники во дни процвѣтанія пластическаго искусства отъ причесокъ красавицъ, и предлагалъ самъ причесать ее къ лицу, если она на слѣдующее утро явится къ нему прежде, чѣмъ рабыня прикоснется щипцами къ ея роскошнымъ волосамъ, такъ какъ сегодня старанія его пригладить причудливые кудри оказались бы безуспѣшными.

Бальбилла весело и оживленно съ нимъ спорила, отказываясь принять его услуги въ роли камеристки, и отстаивала свою прическу, ссылаясь на моду.

-- Но эта мода безобразна, чудовищна! Она рѣжетъ глаза!-- воскликнулъ Поллуксъ.-- Римскія щеголихи придумали ее въ праздные часы не потому, что она красива, а потому, что своей вычурностью привлекаетъ вниманіе.

-- Терпѣть я не могу выдаваться своей внѣшностью,-- возразила Бальбилла.-- Слѣдуя за модой, какъ бы она вычурна ни была, менѣе обращаешь на себя вниманіе, нежели идя ей наперекоръ и одѣваясь проще, скромнѣе, вообще иначе, чѣмъ она предписываетъ.-- Кто по-твоему тщеславнѣе -- одѣтые по модѣ молодые люди, прогуливающіеся по Канонской улицѣ, или философы-умники съ растрепанными волосами, въ умышленно изодранныхъ плащахъ и съ суковатыми дубинами въ грязныхъ рукахъ?

-- Конечно, послѣдніе,-- отвѣчалъ Поллуксъ.-- Но они грѣшатъ противъ законовъ прекраснаго, которые мнѣ бы хотѣлось заставить тебя уважать,-- законовъ, которые такъ же вѣрно переживутъ всякія требованія моды, какъ Гомерова "Иліада" бряцаніе уличнаго пѣвца, воспѣвающаго какое-нибудь убійство, наканунѣ возволновавшее городъ... Кстати, до меня никто еще не пробовалъ дѣлать съ тебя бюста?

-- Нѣтъ,-- засмѣялась Бальбилла,-- уже пять римскихъ художниковъ испытывали на этой головѣ свои силы.

-- И что же, какой-нибудь изъ этихъ бюстовъ тебѣ понравился?

-- О нѣтъ, я всѣ ихъ велѣла разбить.

-- Туда имъ и дорога!-- горячо воскликнулъ Поллуксъ.-- Бѣдная глина!-- сказалъ онъ затѣмъ, обращаясь съ комическою жалостью къ своему возникающему произведенію: -- если прекрасная женщина, которую ты должна изображать, не рѣшится разстаться съ хаосомъ своихъ кудрей, тебя, безъ сомнѣнія, постигнетъ та же участь, что и твоихъ пятерыхъ предшественниковъ.

При этихъ словахъ дремавшая матрона проснулась.

-- Вы говорите вѣроятно о разбитыхъ бюстахъ Бальбиллы?-- спросила она.

-- Да,-- отвѣчала та.

-- Можетъ-быть и этотъ ожидаетъ то же,-- со вздохомъ сказала Клавдія.-- А знаешь ли ты, чему еще онъ рискуетъ подвергнуться въ такомъ случаѣ?

-- Ну?

-- Моя прелестная воспитанница нѣсколько знакома съ твоимъ искусствомъ.

-- Я немного научилась пачкаться у Аристея,-- прервала ее Бальбилла.

-- Ага, потому что императоръ ввелъ это въ моду и въ Римѣ показалось бы страннымъ не заниматься скульптурой?...

-- Можетъ-быть и потому.

-- И на всякомъ оконченномъ бюстѣ,-- продолжала матрона,-- она пробовала сама передѣлать то, что ей особенно не нравилось.

-- Я только дѣлала указанія работъ,-- вмѣшалась Бальбилла въ рѣчь своей спутницы.-- Мои люди мало-по-малу пріобрѣли извѣстный навыкъ въ разрушеніи бюстовъ.

-- Въ такомъ случаѣ моему произведенію предстоитъ по крайней мѣрѣ быстрый конецъ,-- вздохнулъ Поллуксъ.-- Впрочемъ, не все ли равно? Всему рождающемуся рано или поздно суждено погибнуть.

-- А тебѣ было бы больно видѣть быстрое уничтоженіе своей работы?-- спросила Бальбилла.

-- Еслибъ я счелъ ее удачной -- да, если же неудачной -- нисколько.

-- Сохраняя плохой бюстъ, рискуешь, что позднѣйшія поколѣнія составятъ себѣ по нему вовсе незаслуженное плохое мнѣніе о томъ или о той, кого онъ изображаетъ.

-- Безспорно!... Такъ какъ же у тебя хватаетъ мужества въ шестой разъ подвергаться такой опасности?

-- Въ моей власти разбить все, что мнѣ угодно,-- засмѣялась избалованная дѣвушка.-- Я, кстати, ужасно не люблю сидѣть неподвижно на одномъ мѣстѣ и потому рѣдко служу моделью.

-- Правда, что ты не любишь смирно сидѣть,-- замѣтила Клавдія, качая головой.-- Но знаешь ли ты, Поллуксъ, отъ тебя она ожидаетъ чего-то удивительнаго,-- прибавила она, обращаясь къ ваятелю.

-- Благодарю,-- отвѣчалъ тотъ.-- Я приложу всѣ старанія, чтобы мое произведеніе совмѣщало въ себѣ все, что я, какъ художникъ, требую отъ мраморнаго изображенія, заслуживающаго быть сохраненнымъ.

-- Какія же это твои требованія?

-- Я не всегда нахожу подходящія выраженія, чтобъ ясно передать то, что я чувствую и смутно сознаю во время творчества,-- отвѣчалъ Поллуксъ послѣ нѣкотораго размышленія.-- Чтобы скульпторъ остался доволенъ своимъ произведеніемъ, необходимы, по-моему, два слѣдующія условія: пластическое изображеніе должно, во-первыхъ, вмѣстѣ съ внѣшнимъ сходствомъ передать потомству самый характеръ, такъ сказать, душевный строй изображаемаго человѣка и, во-вторыхъ, показать тому же потомству, до какой степени совершенства достигло искусство въ эпоху, когда произведеніе это вышло изъ мастерской художника.

-- Это, пожалуй, вѣрно; но ты забываешь о художникѣ, о самомъ себѣ.

-- О своей славѣ, хочешь ты сказать?

-- Ну, да.

-- Я работаю для Паппія и для искусства: этого для меня довольно. Слава пока обо мнѣ не заботится, да и мнѣ, правду сказать, нѣтъ до нея большаго дѣла.

-- Но ты все-таки и на моемъ бюстѣ выставишь свое имя?

-- Отчего же и нѣтъ?

-- О, мудрый Цицеронъ!

-- Цицеронъ?... Причемъ же онъ тутъ?

-- Ты впрочемъ можетъ-быть и не знаешь остроумнаго замѣчанія стараго Туллія, что философы, писавшіе о суетности славы, никогда не забывали выставлять именъ своихъ на собственныхъ своихъ сочиненіяхъ.

-- Я отнюдь не пренебрегаю лаврами, но только гоняться за ними не намѣренъ; мнѣ кажется, они имѣютъ для художника цѣну только тогда, когда достаются ему безъ всякаго искательства съ его стороны.

-- Прекрасно. Но первое твое условіе было бы для тебя выполнимо только въ томъ случаѣ, еслибы тебѣ удалось изучить мой образъ мыслей, мои чувства,-- однимъ словомъ, всю мою внутреннюю жизнь.

-- Вѣдь я же вижу тебя и говорю съ тобою!-- серьезнымъ тономъ возразилъ Поллуксъ.

Клавдія громко расхохоталась.

-- Ты только второй разъ видишь ее на два часа,-- сказала она.-- Да ты разговаривай съ нею хоть столько же лѣтъ, и то все будешь открывать въ ней новыя и новыя черты. Недѣли не проходитъ, чтобъ она не удивляла Рима чѣмъ-нибудь неожиданнымъ. Эта безпокойная головка никогда не можетъ успокоиться; за то, надо правду сказать, сердце у нея дѣйствительно золотое и всегда остается неизмѣннымъ.

-- И ты думаешь, что для меня это новость?-- воскликнулъ Поллуксъ.-- Подвижной, дѣятельный духъ моей модели ясно изображенъ для меня въ очертаніяхъ ея лба и рта; а каково ея сердце, я читаю въ ея глазахъ.

-- А мой курносый носъ?

-- Онъ свидѣтельствуетъ о твоихъ удивительныхъ, веселыхъ выдумкахъ, которыми ты поражаешь Римъ.

-- Ну, ты можетъ-быть дѣйствительно работаешь не для молотка моихъ рабовъ,-- засмѣялась Бальбилла.

-- Да еслибъ я работалъ и для него,-- весело возразилъ Поллуксъ,-- я все-таки навсегда сохранилъ бы воспоминаніе объ этихъ пріятныхъ минутахъ, проведенныхъ съ тобой.

Вошедшій въ эту минуту архитекторъ Понтій перебилъ рѣчь ваятеля и извинился передъ Бальбиллой въ томъ, что долженъ имъ помѣшать, такъ какъ принужденъ минутъ на десять оторвать Поллукса отъ его работы.

Какъ только обѣ женщины остались однѣ, Бальбилла встала и принялась съ любопытствомъ оглядывать огороженную досчатыми стѣнками мастерскую скульптора.

-- Какой славный молодой человѣкъ этотъ Поллуксъ,-- сказала ея спутница.-- Только держить себя черезчуръ свободно и слишкомъ живъ.

-- Художникъ!-- отозвалась Бальбилла, перебирая рисунки и инструменты ваятеля. Она сняла холщовую покрышку съ восковой модели Ураніи, попробовала звукъ лютни, висѣвшей на перегородкѣ и, оглядѣвъ все, что могла, остановилась наконецъ передъ большой, завернутой въ холстъ, глиняною массой въ одномъ изъ угловъ мастерской.

-- Что бы это могло быть?-- спросила она у Клавдіи.

-- Вѣроятно, какая-нибудь новая, еще недоконченная модель.

-- Должно-быть. Не голова ли? Во всякомъ случаѣ, что-нибудь интересное,-- говорила Бальбилла, ощупывая пальцами стоявшую передъ ней массу.-- Въ такихъ плотно закрытыхъ блюдахъ подаютъ часто самыя лакомыя кушанья. Давай-ка развернемъ эту закутанную фигуру.

-- Кто знаетъ, что тамъ такое,-- сказала Клавдія, принимаясь развязывать шнуровъ, стягивавшій холщовое покрывало.-- Къ такихъ мастерскихъ часто встрѣчаются самыя изумительныя, ужасныя вещи.

-- Что же тамъ можетъ быть? Конечно, человѣческая голова,-- воскликнула Бальбилла.

-- По чемъ знать!-- повторила матрона, развязывая другой узелъ.-- У этихъ художниковъ такая необузданная, непостижимая фантазія.

-- Возьмись за тотъ конецъ, а я за этотъ,-- просила Бальбилла, и черезъ мгновеніе глазамъ молоденькой римлянки предстала во всемъ своемъ каррикатурномъ безобразіи голова слѣпленная наканунѣ императоромъ Адріаномъ:

Поэтесса тотчасъ же узнала себя и въ первую минуту громко и весело расхохоталась; но чѣмъ долѣе вглядывалась она потомъ въ отвратительную, смѣшную фигуру, тѣмъ болѣе лицо ея принимало выраженіе раздраженія и досады. Она знала каждую черту своей физіономіи и ясно сознала, что въ ней красиво и что дурно; но авторъ этого изображенія соединилъ въ немъ одни только недостатки ея лица и съ изысканною злобой безжалостно выставилъ ихъ на-показъ въ безобразно-утрированномъ видѣ. Голова эта была отвратительна и тѣмъ не менѣе похожа. Разсматривая жалкую каррикатуру со всѣхъ сторонъ, она вспомнила объясненія Поллукса, какъ свойства души ея выражаются въ различныхъ чертахъ ея лица, и глубокое негодованіе овладѣло юной, правдивою душой дѣвушки.

Благодаря своему громадному, неистощимому богатству, она могла безъ стѣсненія выполнять всѣ свои прихоти и даже своими капризами и шалостями вызывать удивленіе окружавшихъ; но это богатство не избавило ея однако отъ многихъ разочарованій, которыя остаются неизвѣстными другимъ дѣвушкамъ въ болѣе скромной обстановкѣ. Добротой и щедростью ея не разъ злоупотребляли многіе, отчасти и художники, и для нея не оставалось теперь сомнѣнія въ томъ, что человѣкъ слѣпившій эту каррикатуру и такъ зло насмѣявшійся надъ всѣмъ, что было въ ней некрасиваго, вызвался доказать свое искусство на ея бюстѣ не ради ея самой, а изъ-за той высокой платы, которую она могла предложить за удачное изваяніе, способное польстить ея самолюбію. Ей понравилась было бодрая, веселая натура молодаго художника, его открытый нравъ и честныя рѣчи. Она была убѣждена, что Поллуксъ скорѣе всякаго другаго съумѣетъ схватить и передать нѣчто неуловимое, придававшее ея, строго говоря, некрасивому лицу то особое очарованіе, котораго она не желала отрицать въ себѣ даже въ виду стоявшей передъ ней каррикатуры. И вотъ еще горькое разочарованіе. Она чувствовала себя возмущенной и оскорбленной.

-- Это постыдно, подло!-- кричала она въ волненіи, со слезами на глазахъ.-- Подайте мнѣ плащъ, Клавдія! Ни минуты не останусь я долѣе предметомъ его грубыхъ и злыхъ насмѣшекъ.

-- Да, это возмутительно!-- воскликнула матрона.-- Оскорбить такимъ образомъ дѣвушку съ твоимъ положеніемъ въ свѣтѣ! Надѣюсь, что носилки дожидаются насъ внизу.

Архитекторъ Понтій, вернувшійся въ мастерскую безъ Поллукса, съ которымъ все еще разговаривалъ префектъ, услыхалъ послѣднія слова Бальбиллы и одного взгляда было для него достаточно, чтобы догадаться о вызвавшей ихъ причинѣ.

-- Негодованіе твое справедливо, благородная дѣвушка,-- сказалъ онъ серьезнымъ и строгимъ голосомъ, приближаясь къ ней.-- Это -- клевета воплощенная въ глинѣ, клевета грубая и злая, но не Поллуксъ ея творецъ и не хорошо осуждать, не справившись напередъ, кто виноватъ.

-- Ты, конечно, защищаешь друга,-- воскликнула Бальбилла.

-- Даже для роднаго брата я не сказалъ бы неправды.

-- Видно и ты на себя умѣешь надѣвать маску честности и прямодушія.

-- Ты раздражена и не привыкла сдерживать своего языка,-- возразилъ архитекторъ.-- Поллуксъ, я повторяю, не виноватъ; каррикатура эта слѣплена однимъ ваятелемъ изъ Рима.

-- Какимъ же? Мы знаемъ ихъ всѣхъ.

-- Назвать его я не имѣю права.

-- Вотъ видишь ли!... Пойдемъ, Клавдія.

-- Останься,-- рѣшительно произнесъ Понтій.-- Еслибы ты не была тѣмъ, что ты есть, я бы, не вмѣшиваясь, далъ тебѣ уйти въ такомъ гнѣвѣ и съ двойною виною на душѣ,-- да, двойною, потому что ты несправедливо обвинила двухъ честныхъ и расположенныхъ къ тебѣ людей. Но такъ какъ ты внука Клавдія Бальбилла, то я считаю своею обязанностью сказать тебѣ: еслибъ эту каррикатуру сдѣлалъ Поллуксъ, его уже не было бы въ этомъ дворцѣ, потому что я выгналъ бы его вонъ, швырнувъ ему во слѣдъ это постыдное произведеніе. Ты смотришь на меня съ недоумѣніемъ, потому что ты не знаешь, кто говоритъ съ тобою.

-- Нѣтъ, знаю,-- возразила Бальбилла уже спокойнымъ голосомъ. Она была увѣрена, что этотъ человѣкъ, своимъ серьезнымъ и строгимъ видомъ напоминавшій бронзовую статую, говоритъ правду и имѣетъ какое-либо право на такое рѣшительное обращеніе съ ней.-- Я знаю, ты первый архитекторъ этого города. Намъ вчера Тиціанъ разсказывалъ про тебя чудеса, послѣ того какъ мы познакомились съ тобою; но какъ мнѣ объяснить себѣ то особенное участіе, которое ты, кажется, принимаешь во мнѣ?

-- Моя обязанность служить тебѣ и, если понадобится, даже пожертвовать за тебя жизнью.

-- Твоя обязанность?-- переспросила Бальбилла въ смущеніи.-- Я вчера видѣла тебя въ первый разъ въ жизни.

-- И все-таки ты можешь свободно располагать мной и всѣмъ, что я имѣю, потому что мой дѣдъ былъ рабомъ твоего.

-- Я этого не знаю,-- возразила Бальбилла, все болѣе и болѣе смущаясь.

-- Развѣ въ твоемъ домѣ окончательно забыли объ учителѣ твоего благороднаго дѣда, о старомъ Евменѣ, которому Клавдій Бальбилла даровалъ свободу и который впослѣдствіи былъ также наставникомъ твоего отца?

-- О, нѣтъ, конечно не забыли,-- воскликнула Бальбилла.-- Говорятъ, это былъ превосходный человѣкъ и притомъ великій ученый.

-- Это отецъ моего отца,-- сказалъ архитекторъ.

-- Значитъ, ты принадлежишь къ нашей семьѣ?-- вскричала Бальбилла, дружески протягивая ему руку.

-- Благодарю за эти слова,-- отвѣчалъ Понтій,-- и теперь я еще разъ повторяю тебѣ: между Поллуксомъ и этимъ уродливымъ произведеніемъ нѣтъ ничего общаго.

-- Сними съ меня плащъ, Клавдія,-- приказала дѣвушка;-- я остаюсь и снова согласна служить моделью молодому художнику.

-- Только не сегодня,-- это только повредило бы работѣ,-- возразилъ архитекторъ.-- Пусть чувство досады, которое выразилось въ тебѣ съ такою силой, разсѣется гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ. Пожалуйста, сдѣлай, чтобы Поллуксъ не зналъ, что ты видѣла эту каррикатуру,-- это лишило бы его того спокойствія, которое необходимо для творчества. Если ты завтра воротишься сюда съ успокоеннымъ сердцемъ и своей обычной веселостью, то Поллуксъ создастъ изображеніе, которое удовлетворитъ внуку Клавдія Бальбилла.

-- И, надо надѣяться, также внука мудраго учителя моего стараго дѣда?-- сказала дѣвушка, ласково поклонилась архитектору и пошла вмѣстѣ съ своей спутницей къ выходнымъ дверямъ залы музъ, за которыми дожидались ее нѣсколько рабовъ.

Понтій молча проводилъ ее, потомъ вернулся въ мастерскую ваятеля и снова крѣпко обвязалъ холстомъ безобразный бюстъ. Выходя изъ-за перегородки, онъ встрѣтилъ Поллукса.

-- Архитекторъ изъ Рима зоветъ тебя,-- крикнулъ ему пришедшій.-- Дѣйствительно замѣчательный человѣкъ.

-- За Бальбиллой только-что прислали и она велѣла тебѣ кланяться,-- сказалъ Понтій.-- Убери куда-нибудь эту чучелу тамъ, пока она не увидала,-- эта насмѣшка такъ груба и отвратительна.

Черезъ нѣсколько минутъ онъ уже стоялъ передъ императоромъ, который выразилъ ему свое желаніе нѣсколько подслушать разговоръ Бальбиллы, когда она будетъ сидѣть передъ скульпторомъ.

Когда архитекторъ, прося ничего не говорить о случившемся Поллуксу, разсказалъ ему то, что произошло за перегородкой, и передалъ, какъ сильно взволновала молодую римлянку его безъ сомнѣнія обидная для нея каррикатура, Адріанъ, потирая руки отъ удовольствія, громко расхохотался.

Понтій стиснулъ зубы отъ досады.

-- Бальбилла, кажется мнѣ, веселая, но благородная и честная дѣвушка,-- сказалъ онъ серьезно.-- Я не вижу причины поднимать ее на смѣхъ.

Адріанъ пристально посмотрѣлъ въ глаза смѣлому архитектору и тяжело опустилъ свою руку ему на плечо.

-- Да; и еслибъ это сдѣлалъ ты или кто другой въ моемъ присутствіи, ему бы не посчастливилось,-- сказалъ онъ съ оттѣнкомъ угрозы въ голосѣ.-- Старикъ позволяетъ себѣ играть художественными произведеніями, до которыхъ дѣти никогда не должны даже прикасаться.