Глава восемнадцатая.
Черезъ ворота въ необозримо-длинной стѣнѣ изъ необожженныхъ кирпичей Селена вступила на обширную площадь, занятую дворами, цистернами и зданіями папирусной фабрики Плутарха, куда она ходила работать съ сестрой. Обыкновенно, ей достаточно было четверти часа, чтобы достигнуть фабрики; сегодня же она употребила на это вчетверо болѣе времени и то еще удивлялась, какъ ей удалось держаться на ногахъ и, хромая и спотыкаясь, подвигаться впередъ.
Она готова была опереться на каждаго прохожаго, повиснуть на каждой проѣзжавшей мимо повозкѣ, на каждомъ вьючномъ животномъ; но безжалостно и не обращая на нее вниманія шли своею дорогой и человѣкъ и животное.
Не разъ толкали ее спѣшившіе на фабрику рабочіе, даже едва оглядываясь, когда она съ тихимъ стономъ опускалась на ближайшее крыльцо, тумбу или тюкъ, чтобъ осушить глаза или слегка нажать ладонью сильно распухшую ногу. Дѣлая это, она думала, благодаря новой боли, хотя на мгновенье забыть прежнюю однообразную, невыносимую муку.
Уличные мальчишки, преслѣдовавшіе ее своими насмѣшками, наконецъ, отстали отъ нея, когда она стала часто останавливаться.
Женщина съ ребенкомъ на рукахъ, увидавъ ее на порогѣ какого-то дома, спросила, что съ ней, но прошла мимо, когда Селена, не давъ отвѣта, только покачала головой. Разъ ей показалось, что ее окончательно затолкаютъ, такъ какъ дорогу внезапно загородила шумная, веселая толпа любопытныхъ -- дѣтей, женщинъ и мужчинъ: надменный Веръ проѣзжалъ на своей колесницѣ, и что это была за колесница!... Жители Александріи привыкли видѣть много чудеснаго на оживленныхъ улицахъ своего многолюднаго города; но этотъ экипажъ все-таки обращалъ на себя всеобщее вниманіе и всюду, гдѣ бы ни показывался, возбуждалъ удивленіе, восторгъ, веселость, а нерѣдко -- и горькую насмѣшку.
Стоя на своей раззолоченной колесницѣ, красивый римлянинъ правилъ четверней бѣлыхъ коней. На головѣ его былъ вѣнокъ, черезъ плечо -- гирлянда изъ розъ. На подножкѣ колесницы сидѣло двое прелестныхъ, одѣтыхъ амурами, дѣтей. Ножки ихъ болтались въ воздухѣ, а въ ручкахъ они держали на длинныхъ золотыхъ проволокахъ бѣлыхъ голубей, которые летѣли передъ Веромъ. Густая толпа, стремившаяся за колесницей, безжалостно прижала Селену къ стѣнѣ.
Не обращая вниманія на рѣдкое зрѣлище, бѣдняжка закрыла лицо руками, чтобы скрыть исказившіяся отъ боли черты. Тѣмъ не менѣе блестящая колесница, раззолоченная упряжь коней, образъ надменнаго римлянина -- все это промелькнуло какъ сновидѣніе передъ ея отуманенными болью взорами. Горькое враждебное чувство проснулось въ ея утомленной горемъ и страданьемъ душѣ и ей пришло на мысль, что одни удила этихъ богатоукрашенныхъ коней могли бы на цѣлый годъ спасти ее и всю семью отъ нищеты.
Когда поѣздъ, сопровождаемый толпой, завернулъ за ближайшій уголъ улицы, ее едва не сбили съ ногъ. Идти дальше она не могла и стала искать глазами носилокъ, которыхъ сегодня, какъ нарочно, нигдѣ не было видно. До фабрики оставалось не болѣе ста шаговъ, но въ ея воображеніи разстояніе это представлялось въ нѣсколько стадій.
Нѣсколько рабочихъ и работницъ, возвращаясь съ фабрики, прошли мимо нея.
Они громко смѣялись, показывая другъ другу только-что полученную плату.
Раздача денегъ была, слѣдовательно, въ полномъ разгарѣ.
По положенію солнца она узнала, какъ долго была въ дорогѣ, и вспомнила, зачѣмъ шла на фабрику.
Собравъ послѣднія силы, хромая, она протащилась еще нѣсколько шаговъ; но энергія скоро снова покинула ее. Въ эту минуту ей повстрѣчалась маленькая дѣвочка, прислуживавшая за столомъ, за которымъ она обыкновенно работала съ Арсиноей; маленькая, смуглая египтянка бѣжала куда-то съ кружкой въ рукахъ.
-- Пожалуйста, Гаторъ,-- сказала Силена, окликнувъ ребенка,-- дойди со мной до фабрики; я не могу идти дальше одна, такъ страшно болитъ у меня нога. Если я слегка обопрусь на твое плечо, мнѣ станетъ легче,
-- Не могу,-- отвѣчала дѣвочка.-- Если я скоро вернусь, мнѣ дадутъ финиковъ.
Съ этими словами она побѣжала дальше.
Селена посмотрѣла ей вслѣдъ и къ ней заговорилъ внутренній голосъ, съ которымъ ей не въ первый разъ приходилось бороться сегодня,-- голосъ, спрашивавшій ее, почему именно она должна страдать и мучиться за другихъ, тогда какъ остальные люди думаютъ, только о себѣ.
Со вздохомъ попыталась она продолжать муть.
Едва сдѣлала она нѣсколько шаговъ, не видя и не слыша ничего, что происходило кругомъ, какъ услышала за собой голосъ дѣвушки, которая робко и ласково скрашивала, что съ ней. Это была работница, сидѣвшая на фабрикѣ напротивъ нея, бѣдное, горбатое созданіе, которое всегда весело работало своими ловкими пальцами и вначалѣ научило Селену и Арсиною многимъ полезнымъ пріемамъ.
Не дожидаясь просьбы, дѣвушка сама предложила Селенѣ опереться на ея кривое плечо и такъ ловко соразмѣряла свои шаги съ шагами больной, что казалось она сама испытывала одинаковую съ нею боль.
Такимъ образомъ, не говоря другъ съ другомъ, онѣ достигли воротъ фабрики.
На первомъ дворѣ горбунья заставила Селену присѣсть на связку папирусовыхъ стеблей, которые лежали, разсортированные и сложенные грудами, подлѣ обширныхъ водохранилищъ, гдѣ промывали эти растенія.
Отдохнувъ немного, онѣ прошли заду, гдѣ трехгранные зеленые стебли сортировались по качеству заключавшейся въ нихъ мягкой сердцевины.
Въ слѣдующихъ помѣщеніяхъ рабочіе отдѣляли зеленую оболочку стеблей отъ сердцевины; дальше, въ длинныхъ залахъ, особенно ловкіе мастера разрѣзали сердцевину острыми ножами на длинныя сырыя полосы, шириной въ палецъ и различной толщины.
Чѣмъ дальше подвигалась Селена, тѣмъ безконечнѣе казались ей эти комнаты.
Обыкновенно по длинному проходу то и дѣло сновали рабы, относившіе готовыя полосы въ сушильню, а по правую и лѣвую стороны сидѣли длинными рядами, каждый за своимъ столикомъ, разрѣзавшіе сердцевину рабочіе; сегодня большинство ихъ покинуло свои мѣста и стоило, болтая между собой или укладывая свои инструменты, ножи, бруски.
Не дошли дѣвушки и до половины этой комнаты, какъ рука Селены спустилась съ плеча ея спутницы,-- ей сдѣлалось дурно.
-- Я не могу больше,-- прошептала она едва внятно.
Горбунья поддерживала ее, какъ могла, и несмотря на то, что она сама не была сильна, ей все-таки удалось почти донести Селену до свободной скамейки.
Нѣсколько рабочихъ собралось вокругъ лежавшей безъ чувствъ дѣвушки и одинъ изъ нихъ принесъ воды; когда больная снова открыла глаза и окружавшіе ее узнали, что она работаетъ въ томъ отдѣленіи, гдѣ готовыя полосы папируса склеиваются вмѣстѣ, нѣкоторые изъ нихъ предложили отнести ее туда.
Не дождавшись согласія Селены, они подняли ее вмѣстѣ со скамьей и раненая нога повисла въ воздухѣ, причиняя дѣвушкѣ такую боль, что она громко вскрикнула. Спутница Селены незамедлила оказать ей помощь, взяла въ руку ея ногу и осторожно, съ нѣжною заботливостью, поддерживала ее.
Всѣ взоры обратились на дѣвушку, которую мужчины несли словно въ тріумфальномъ шествіи; больная чувствовала это, но ей казалось, будто она преступница, которую для позора возятъ по городу.
Въ большой мастерской, гдѣ по одну сторону мужчины, а по другую -- ловкія и проворныя дѣвушки и женщины склеивали въ листы крестообразно положенныя другъ на друга, уже высушенныя, узкія полосы папируса, Селена почувствовала себя достаточно сильной, чтобъ опустить густое покрывало на свое покрытое яркою краской лицо.
Чтобъ оставаться неузнанными, Арсиноя и она всегда проходили эти комнаты съ закрытыми лицами и снимали свои покрывала только въ маленькомъ покоѣ, гдѣ онѣ работали вмѣстѣ съ двадцатью другими женщинами. Теперь всѣ ее разглядывали съ удивленіемъ и любопытствомъ.
Какъ ни ныла ея нога, какъ ни горѣла рана на головѣ, какъ ни чувствовала она себя несчастной, все же глупая нищенская гордость, унаслѣдованная ею отъ отца, и унизительное сознаніе, что всѣ эти ничтожные люди считаютъ ее за равную себѣ, тревожили ея наболѣвшую душу.
Въ ея мастерской работали только свободныя женщины, но вѣдь на фабрикѣ было болѣе тысячи рабовъ, а для нея имѣть съ ними что-либо общее было такъ же тяжело, какъ согласиться ѣсть изъ одного корыта съ животными.
Однажды, когда дома положительно не было куска хлѣба, отецъ ея самъ неосторожно обратилъ ея вниманіе на фабрику, съ негодованіемъ разсказавъ, какъ дочери какого-то обѣднѣвшаго гражданина унижали себя и все ихъ сословіе, занимаясь изъ-за денегъ выдѣлкою папируса. Правда, имъ отлично платятъ, говорилъ онъ и на вопросъ Селены назвалъ имя богатаго фабриканта, купившаго на свое золото ихъ гражданскую честь.
Вскорѣ послѣ этого разговора Селена одна отправилась на фабрику, переговорила обо всемъ необходимомъ съ управляющимъ и затѣмъ начала вмѣстѣ съ Арсиноей свою работу въ мастерской, гдѣ онѣ, вотъ уже два года, изо дня въ день по нѣскольку часовъ склеивали готовыя полосы папируса.
Какъ часто Арсиноя, въ началѣ новой недѣли или когда работа становилась ей почему-либо особенно противной, отказывалась слѣдовать за сестрой на фабрику и сколько краснорѣчія приходилось тратить Селенѣ, сколько новыхъ лентъ, сколько билетовъ въ театръ, стоившихъ чуть ли не половину цѣлой недѣльной платы, покупала она, чтобы склонить Арсиною продолжать работу и не приводить въ исполненіе своей угрозы разсказать отцу, куда направлялись онѣ во время своихъ такъ-называемыхъ прогулокъ.
Когда Селена, донесенная до дверей мастерской, снова сидѣла на своей обычной скамьѣ передъ длинною доской, на которой были сложены для склеиванія цѣлыя груды готовыхъ листковъ папируса, у нея едва хватило силы откинуть съ лица покрывало.
Она взяла, однако, верхній листокъ, обмакнула кисточку въ стклянку съ клеемъ и начала уже намазывать края листа, какъ силы ее оставили, работа выпала изъ рукъ; она положила руки на столъ, спрятала въ нихъ лицо и тихо заплакала. Все обильнѣе текли слезы по ея щекамъ, плечи судорожно подергивались и дрожь пробѣгала по всему ея молодому тѣлу.
Женщина, сидѣвшая напротивъ Селены, подозвала къ себѣ горбунью, шепнула ей что-то на ухо, крѣпко и ласково пожала ей руку и посмотрѣла ей въ лицо своими безстрастными, но ясными и блестящими глазами. Горбунья молча сѣла тогда на пустое мѣсто Арсинои подлѣ Селены, подвинула женщинѣ меньшую половину лежавшихъ передъ нею листковъ -- и обѣ принялись усердно клеить.
Долго занимались онѣ этою работой, когда Селена подняла, наконецъ, голову и снова попробовала взяться за кисточку.
Оглянувшись, она замѣтила подлѣ себя свою бывшую спутницу, которую она даже и не поблагодарила за оказанную ей помощь. Вопросительно посмотрѣла она на свою сосѣдку, все еще влажными отъ слезъ глазами, но та, поглощенная своею работой, не замѣтила этого взгляда.
-- Это мѣсто моей сестры,-- скорѣе удивленно, чѣмъ ласково, сказала Селена.-- Сегодня ты можешь тутъ сидѣть, но завтра, когда начнется работа, она снова будетъ подлѣ меня.
-- Знаю, знаю,-- робко возразила работница.-- Я только склеиваю ваши полосы, потому что мнѣ нечего болѣе дѣлать, а у тебя такъ болитъ нога.
Такой поступокъ былъ для Селены чѣмъ-то до того новымъ и дикимъ, что она даже не поняла своей сосѣдки и пожала плечами.
-- Мнѣ, конечно, все равно,-- сказала она.-- Заработывай для себя сколько хочешь, потому что я, очевидно, ничего не сдѣлаю сегодня.
Горбунья слегка покраснѣла и нерѣшительно взглянула на сидѣвшую противъ нея женщину. Послѣдняя тотчасъ же отложила въ сторону кисточку и проговорила, обращаясь къ Селенѣ:
-- Марія не то хотѣла сказать, милое дитя! Она взялась сдѣлать одну половину твоей работы, а я другую, чтобы страданья не лишили тебя твоей сегодняшней платы.
-- Развѣ я кажусь такою бѣдною?-- спросила дочь Керавна, и легкій румянецъ разлился по ея блѣднымъ щекамъ.
-- Конечно, нѣтъ, милая,-- возразила женщина:-- вы съ сестрой, безъ сомнѣнья, изъ хорошаго дома, но все-таки позволь намъ имѣть удовольствіе тебѣ помочь.
-- Я, право, не знаю...-- пробормотала Селена.
-- Еслибы вѣтеръ сдулъ эти листки на землю, развѣ бы ты, зная, что мнѣ трудно нагибаться, не подняла ихъ охотно для меня?-- спросила женщина.-- То, что мы дѣлаемъ теперь для тебя, не меньше, но и не больше этого. Черезъ нѣсколько минутъ мы кончимъ и тогда можемъ уйти, какъ прочія работницы. Я, какъ ты знаешь, ваша надзирательница и должна безъ того оставаться здѣсь, пока есть кто-нибудь въ мастерской.
Селена хорошо чувствовала, что должна быть благодарной за ласку, которую ей оказывали эти двѣ женщины, а все-таки ихъ непрошенная помощь казалась ей обидной милостыней.
-- Я вамъ очень признательна за ваше доброе намѣреніе, конечно, очень признательна,-- быстро отвѣчала она, все еще съ краской стыдливости на щекахъ;-- но тутъ всякій работаетъ для себя и мнѣ не слѣдъ принимать отъ васъ въ подарокъ заработанныя вами деньги.
Эти слова, произнесенныя дѣвушкой рѣшительно и не безъ нѣкоторой гордости въ голосѣ, не смутили, однако, добродушнаго спокойствія ея собесѣдницы, которую работницы звали обыкновенно вдовой Ганной. Устремивъ на Селену кроткій взглядъ своихъ большихъ глазъ, она ласково отвѣтила:
-- Мы охотно поработали за тебя, милая, а Божественный Учитель говорилъ, что дающій блаженнѣе принимающаго. Понимаешь ли ты, что это значитъ? Въ настоящемъ случаѣ это значитъ, что добрые люди чувствуютъ себя гораздо счастливѣе, оказывая кому-нибудь услугу, чѣмъ принимая богатые подарки отъ другихъ. Вѣдь, ты говоришь, что благодарна намъ,-- развѣ ты захочешь испортить нашу радость?
-- Я это не совсѣмъ понимаю,-- возразила Селена.
-- Не понимаешь?-- перебила ее вдова Ганна.-- Такъ ты попробуй хоть разъ сама съ искренней, сердечной любовью сдѣлать что-нибудь доброе для другихъ -- и ты увидишь, какъ хорошо и легко станетъ у тебя на душѣ и какъ всякій трудъ обратится для тебя въ удовольствіе. Не правда ли, Марія, мы отъ души поблагодаримъ Селену, если она не лишитъ насъ наслажденья немножко поработать за нее?
-- Мнѣ это было такъ пріятно,-- проговорила горбунья.-- Да вотъ я уже и кончила.
-- И я также,-- сказала вдова, приглаживая тряпкой послѣдній наклеенный ею листокъ и складывая свои готовыя полосы съ полосами Маріи.
-- Я вамъ очень благодарна,-- прошептала Селена, опуская глаза и поднимаясь съ своего мѣста. При этомъ она попыталась опереться на свою больную ногу, но это причинило ей такую боль, что она съ слабымъ крикомъ снова упала на скамью.
Вдова немедленно бросилась къ ней, встала подлѣ нея на колѣни и, взявъ раненную ногу нѣжно и осторожно въ свои красивыя, тонкія руки, внимательно осмотрѣла и слегка ощупала больное мѣсто.
-- Господи!-- воскликнула она въ ужасѣ.-- Съ такою ногой прошла она цѣлую улицу!... Бѣдное, бѣдное дитя!-- прибавила она потомъ, съ любовью глядя на Селену.-- Какъ ты должна страдать! Ремни твоихъ сандалій врѣзались въ распухшее тѣло. Это ужасно! Что же намъ теперь съ тобой дѣлать? Далеко ты отсюда живешь?
-- Въ полчаса я буду дома.
-- Это немыслимо... Вотъ я сначала справлюсь на моей таблицѣ, сколько тебѣ слѣдуетъ получить съ плательщика, схожу за твоими деньгами, а тамъ ужь будетъ видно, что намъ дѣлать. Ты же покамѣстъ сиди спокойно, милая, а ты, Марія, поставь ей подъ ноги скамейку и осторожно распусти эти ремни на щиколодкѣ. Не бойся, дитя,-- у нея нѣжныя, привычныя руки.
Съ этими словами она встала и поцѣловала Селену въ лобъ и въ глаза, больная обняла ее и съ глазами полными слезъ прошептала дрожащимъ отъ волненія голосомъ:
-- Милая, милая Ганна!
Подобно тому, какъ теплый лучъ октябрьскаго солнца заставляетъ путника задуматься о минувшемъ лѣтѣ, такъ обращеніе вдовы напомнило Селенѣ уже давно неиспытываемыя ею ласки и заботы ея покойной матери. Къ горечи ея страданій примѣшивалось теперь какое-то благотворное, отрадное чувство. Съ признательной улыбкой кивнувъ вдовѣ, она послушно осталась на своемъ мѣстѣ. Ей было такъ сладко снова кому-нибудь повиноваться, повиноваться добровольно, чувствовать себя ребенкомъ и быть благодарной за нѣжныя заботы.
Вдова удалилась. Марія стала передъ Селеной на одно колѣно, чтобы распустить и снять ремни, которые на половину закрывались распухшими мышцами. Несмотря на то, что она это дѣлала весьма ловко, больная вздрагивала всѣмъ тѣломъ при малѣйшемъ прикосновеніи ея пальцевъ и, наконецъ, потеряла сознаніе прежде, чѣмъ горбунья удалила ремни.
Принеся воды, Марія освѣжила ей лобъ и воспаленную рану на головѣ. Когда Селена снова открыла глаза, Ганна уже возвратилась и гладила ее по густымъ, мягкимъ волосамъ. Бѣдная дѣвушка улыбнулась и тихо спросила:
-- Я спала?
-- Глаза твои были закрыты, милое дитя,-- возразила надзирательница.-- Вотъ плата за двѣнадцать дней твоей работы и работы твоей сестры. Не шевелись; я положу тебѣ деньги въ карманъ. Марія не съумѣла развязать твои сандаліи, но сейчасъ будетъ здѣсь врачъ, состоящій при фабрикѣ; онъ пропишетъ хорошее лѣкарство для твоей бѣдной ноги. Главный управляющій велѣлъ также привезти для тебя носилки. Гдѣ вы живете?
-- Мы?-- испуганно спросила Селена.-- Нѣтъ, нѣтъ, я сама пойду домой.
-- Но, милое дитя, вѣдь ты не дойдешь до перваго двора, если даже мы обѣ поведемъ тебя.
-- Такъ вели привезти мнѣ носилки съ улицы. Мой отецъ... Впрочемъ, никто не долженъ этого знать... Я просто не могу его назвать.
Ганна знакомъ пригласила Марію удалиться, и когда дверь затворилась за горбуньей, подвинула скамейку къ Селенѣ и, сѣвъ на нее, положила руку на здоровое колѣно больной.
-- Теперь мы однѣ, милая,-- сказала она.-- Я не болтлива и, конечно, не употреблю во зло твоего довѣрія. Отвѣть мнѣ спокойно, откуда ты. Неправда ли, ты вѣришь, что я желаю тебѣ добра?
-- Да,-- чистосердечно возразила Селена, взглянувъ въ правильное лицо вдовы, обрамленное каштановыми, гладко причесанными волосами; каждая черта этого лица носила отпечатокъ душевной доброты.-- Да,-- повторила Селена,-- ты даже напоминаешь мнѣ мою мать.
-- Я гожусь тебѣ въ матери,-- замѣтила Ганна.
-- Мнѣ уже девятнадцать лѣтъ.
-- Уже?-- съ улыбкой переспросила Ганна.
-- Значитъ, я живу на свѣтѣ вдвое долѣе тебя. У меня также былъ ребенокъ, сынъ, но я лишилась его, когда онъ еще былъ маленькимъ. Теперь онъ былъ бы годомъ старше тебя, милая. У тебя жива еще мать?
-- Нѣтъ,-- возразила Селена со старою, обратившеюся у нея въ привычку, жесткостью.-- Ей теперь, какъ и тебѣ, не было бы еще сорока лѣтъ и она была такая же красивая и добрая, какъ ты. Умирая, она оставила на моихъ рукахъ семеро дѣтей, все маленькихъ, изъ которыхъ одинъ мальчикъ совсѣмъ слѣпой. Я -- старшая и дѣлаю для нихъ все, что могу, чтобъ они не погибли.
-- Богъ поможетъ тебѣ въ этомъ добромъ дѣлѣ.
-- Боги?-- съ горечью воскликнула Селена.-- Они даютъ имъ расти, а объ остальномъ мнѣ приходится заботиться одной. О, моя нога, моя нога!
-- Мы прежде всего и подумаемъ о ней. Твой отецъ еще живъ?
-- Да.
-- И онъ не долженъ знать, что здѣсь работаешь?
Селена утвердительно покачала головой.
-- Онъ, вѣроятно, не богатъ, но знатнаго происхожденія?
-- Да.
-- Вотъ, кажется, и докторъ. Ну, что же? Такъ ты и не скажешь мнѣ имени своего отца? Вѣдь надо же будетъ доставить тебя домой.
-- Я дочь дворцоваго управителя Керавна и мы живемъ во дворцѣ на Лохіи,-- быстро рѣшившись, отвѣтила Селена, но такъ тихо, чтобъ ее не разслышалъ врачъ, отворившій въ эту минуту дверь въ мастерскую.-- Никто не долженъ знать, что мы тутъ дѣлаемъ, и всего меньше -- мой отецъ.
Вдова успокоила ее наклоненіемъ головы и, привѣтствовавъ сѣдаго врача, вошедшаго въ сопровожденіи своего помощника, повела его къ больной. Освѣживъ мокрымъ платкомъ лобъ и раны дѣвушки и поддерживая голову ея руками, она цѣловала ея лицо всякій разъ, какъ жгучая боль угрожала новымъ обморокомъ, между тѣмъ какъ старикъ осматривалъ больную ногу и перерѣзывалъ острыми ножницами послѣдніе, стягивавшіе щиколодку, ремни.
Не разъ глубокіе, вырывавшіеся изъ груди дѣвушки, стоны и болѣзненный крикъ выдавали, какую нестерпимую боль переносила Селена. Когда, наконецъ, ея нѣжная, красивая нога, обезображенная теперь высокой опухолью, была освобождена отъ перетяжекъ, врачъ, окончивъ свой осмотръ, воскликнулъ, обращаясь къ своему помощнику:
-- Посмотри-ка, Ипполитъ, съ этакой штукой она ходила по улицѣ! Разскажи мнѣ о такомъ случаѣ кто-нибудь другой, я бы, право, попросилъ его приберечь свои выдумки для себя или разсказывать ихъ маленькимъ дѣтямъ. Кость сломана и съ такою ногой бѣдняжка пробѣжала дальше, чѣмъ я рѣшаюсь пройти безъ моихъ носилокъ. Клянусь собакой, дѣвушка, если ты не останешься на всю жизнь хромой, то это будетъ чудо.
Селена съ закрытыми глазами, равнодушно, почти безсознательно слушала врача. На послѣднія слова его она съ презрительнымъ движеніемъ губъ пожала плечами.
-- Тебѣ, значитъ, ничего остаться хромой?-- спросилъ старикъ, отъ проницательнаго взгляда котораго не ускользало ни одно движеніе паціентки.-- Это ужь твое дѣло, моя же обязанность помѣшать тебѣ сдѣлаться калѣкой на моихъ рукахъ. Случай дѣлать чудеса не каждый день представляется нашему брату, а ты, къ счастью, сама даешь мнѣ надежнаго помощника. Я говорю не о какомъ-нибудь сердечномъ дружкѣ, хоть ты и безсовѣстно хороша, а о твоей прекрасной, здоровой молодости. Рана на головѣ воспаленнѣе, чѣмъ можно бы желать. Освѣжите-ка ее получше водой. Гдѣ ты живешь, дѣвушка?
-- Съ полчаса ходьбы отсюда,-- поспѣшила отвѣтить за Селену Ганна.
-- Ну, такъ далеко даже на носилкахъ нельзя ее теперь нести,-- возразилъ старикъ.
-- Мнѣ непремѣнно нужно домой!-- рѣшительнымъ голосомъ воскликнула Селена, стараясь привстать.
-- Глупости!-- остановилъ ее врачъ.-- Я прошу тебя не дѣлать такихъ движеній. Тебѣ надо лежать смирно, терпѣть и слушаться, иначе эта и безъ того плохая шутка можетъ кончиться очень печально. Лихорадка уже началась и къ вечеру должна усилиться; для ноги-то это бы еще ничего, а вотъ для раны на головѣ -- очень даже неутѣшительно.
-- Развѣ вотъ что,-- продолжалъ онъ, обращаясь къ Ганнѣ,-- не устроить ли ей здѣсь постель, на которой она могла бы остаться, пока не откроется фабрика?
-- Я соглашусь скорѣе умереть!-- воскликнула Селена и хотѣла уже освободить ногу изъ рукъ врача.
-- Потише, пожалуйста, потише, милое дитя,-- успокоивала ее вдова.-- Я уже знаю, куда тебя перенести. Мой домъ стоитъ въ саду Паулины, вдовы Пудента, на самомъ берегу моря, не болѣе тысячи шаговъ отсюда; ты найдешь тамъ мягкое ложе и мы съумѣемъ за тобою ухаживать. Удобныя носилки стоятъ наготовѣ и мнѣ кажется, что тебѣ...
-- Все-таки разстояніе порядочное,-- перебилъ ее старикъ;-- но, конечно, лучше, чѣмъ у тебя, Ганна, ей нигдѣ не будетъ. Пожалуйста, попробуемъ; я провожу ее, чтобы переломать кости проклятымъ носильщикамъ, если они не будутъ идти въ ногу.
Селена не противорѣчила этому рѣшенію и охотно выпила лѣкарство, которое ей подалъ старый врачъ. Она однако тихо плакала, пока ее усаживали на носилки и обкладывали ей ногу подушками.
На улицѣ, куда ее скоро вынесли черезъ боковую дверь, сознаніе ея снова затуманилось и какъ въ полуснѣ слышался ей голосъ врача, убѣждавшій носильщиковъ идти осторожнѣе, и видѣла она проходившихъ людей, всадниковъ и повозки. Потомъ она замѣтила, что ее несли большимъ садомъ и, наконецъ, смутно чувствовала, какъ ее укладывали въ постель.
Съ этой минуты сновидѣнія овладѣли ея душой, но дѣйствительность давала себя однако чувствовать, что доказывалось частыми болѣзненными подергиваньями лица и время отъ времени быстрымъ движеніемъ руки, хватавшейся за пораненную голову.
У изголовья сидѣла Ганна, точно исполняя предписанія врача, который оставилъ больную не ранѣе, чѣмъ удостовѣрился въ удобствѣ постели.
Сидѣвшая подлѣ вдовы Марія помогала ей мѣнять компрессы и готовить бинты изъ стараго полотна.
Когда Селена начала дышать спокойнѣе, Ганна нагнулась къ своей помощницѣ.
-- Можешь ли ты остаться здѣсь до завтра?-- спросила она шепотомъ.-- Намъ надо перемѣняться, потому что можетъ-быть придется не отходить отъ постели въ продолженіе нѣсколькихъ ночей. Посмотри-ка, какой жаръ въ ея головѣ.
-- Я останусь. Только надо сказать матери, чтобъ она не безпокоилась.
-- Хорошо. А потомъ тебѣ придется еще разъ пройтись, потому что я не могу оставить бѣдняжку одну.
-- Родные ея, я думаю, должны очень безпокоиться.
-- Вотъ къ нимъ-то тебѣ и надо сходить; но никто кромѣ насъ двухъ не долженъ знать, кто она. Спроси сестру Селены и разскажи ей о томъ, что случилось. Если увидишь отца, скажи ему, что я ухаживаю за это дочерью и что врачъ строго запретилъ ей ходить и даже не велѣлъ ее переносить. Онъ не долженъ знать, что Селена находится въ числѣ нашихъ работницъ; поэтому не говори ни слова о фабрикѣ. Если ни Арсинои, ни отца ея не будетъ дома, то скажи просто тому, кто тебѣ отворитъ ворота, что больная у меня и что я съ радостью сдѣлаю для нея все возможное. Про нашу мастерскую, слышишь, не упоминай вовсе. Да вотъ еще что: бѣдная дѣвушка, конечно, не отправилась бы съ такою болью на фабрику, еслибы родные ея не очень нуждались въ заработанныхъ ею деньгахъ. Отдай имъ эти драхмы и скажи,-- что дѣйствительно и правда,-- что мы нашли ихъ у Селены.