Глава седьмая.
Въ Кесареумѣ одинъ изъ дворцовыхъ чиновниковъ дожидался претора, чтобы вести его къ императрицѣ, которая желала видѣть его, несмотря на поздній часъ.
Веръ нашелъ свою покровительницу въ сильномъ волненіи.
Она, противъ обыкновенія, не лежала на мягкихъ подушкахъ, а неженственно-большими шагами ходила по комнатѣ.
-- Хорошо, что ты пришелъ,-- воскликнула она, идя на встрѣчу претору.-- Лентулъ увѣряетъ, что видѣлъ гдѣ-то раба Мастора, а Бальбилла думаетъ... Но вѣдь это же невозможно...
-- Она думаетъ, что императоръ здѣсь?-- спросилъ Веръ.
-- Какъ, и тебѣ уже говорили объ этомъ?
-- Нѣтъ. Я не останавливаюсь на дорогѣ, когда ты зовешь меня и когда я имѣю передать тебѣ важное извѣстіе. Мы не видались съ Бальбиллой, но... прошу тебя, не пугайся.
-- Пожалуйста, безъ лишнихъ словъ.
-- Во-первыхъ, я встрѣтилъ сегодня.
-- Кого?
-- Самого Адріана.
-- И ты не ошибся? Ты дѣйствительно его видѣлъ?
-- Такъ же ясно, какъ вижу теперь тебя.
-- Это неслыханно! Это возмутительно, ужасно!-- закричала Сабина такъ громко и страстно, что испугалась сама пронзительнаго звука своего голоса. Сухая, высокая фигура ея дрожала отъ волненія, всякому другому она показалась бы въ эту минуту некрасивою, неженственною, отталкивающею; но Веру, привыкшему съ дѣтства смотрѣть на нее болѣе нѣжными глазами, стало жаль ее.
Императрица имѣла основаніе быть глубоко возмущенной новымъ оскорбленіемъ, нанесеннымъ ей мужемъ.
Не довольствуясь отдѣлкой для себя особаго, отдѣльнаго отъ ея дворца, жилища, онъ проживалъ теперь въ Александріи, не находя даже нужнымъ извѣстить ее о своемъ прибытіи.
Руки ея тряслись отъ негодованія и досады и не то словами, не то еле внятными звуками она приказала претору велѣть приготовить для нея успокоительное лѣкарство.
Когда Веръ возвратился, исполнивъ порученіе, Сабина уже лежала на своихъ подушкахъ, повернувшись лицомъ къ стѣнѣ.
-- Я зябну,-- проговорила она жалобнымъ голосомъ,-- покрой меня одѣяломъ. Я -- жалкое, обиженное созданіе...
-- Ты слишкомъ впечатлительна и слишкомъ принимаешь все это къ сердцу,-- рѣшился возразить преторъ.
Сабина гнѣвно приподнялась на своемъ ложѣ, не дала ему кончить и стала такъ строго допрашивать его, точно онъ былъ обвиняемый, а она -- его судья.
Изъ разсказа Вера она скоро узнала, что мужъ ея живетъ на Лохіи, что онъ участвовалъ, переодѣтый, въ праздничныхъ торжествахъ и подвергался серьезной опасности передъ домомъ Аполлодора.
Далѣе она вывѣдала, какъ былъ спасенъ израильтянинъ, кого встрѣтилъ другъ ея въ его жилищѣ, и осыпала Вера горькими упреками за то непростительное, безумное легкомысліе, съ которымъ онъ ради презрѣннаго еврея рисковалъ своею жизнью, предназначенною для достиженія высшаго могущества на землѣ.
Преторъ молча выслушалъ ее до конца, потомъ онъ нагнулся и поцѣловалъ протянутую ему худощавую руку.
-- Твое доброе сердце,-- сказалъ онъ,-- предвидитъ для меня то, на что самъ я не дерзаю надѣяться. Какой-то свѣтъ мерцаетъ на горизонтѣ моего будущаго. Послѣдніе ли это лучи моего заходящаго счастія или заря будущихъ дней величія и блеска,-- кто знаетъ? Я терпѣливо жду. Ближайшіе дни рѣшатъ мою судьбу.
-- Да, они рѣшатъ ее, они положатъ предѣлъ этой неизвѣстности,-- прошептала Сабина.
-- Теперь успокойся и постарайся заснуть,-- просилъ Веръ со свойственною его голосу задушевною искренностью.-- Теперь уже далеко за полночь, а врачъ не разъ приказывалъ тебѣ не утомлять себя долгимъ бдѣніемъ. Прощай, спи спокойно и оставайся для меня, какъ мужа, тѣмъ, чѣмъ ты была для ребенка и юноши.
Сабина отдернула руку, которую онъ взялъ, чтобы проститься.
-- Не оставляй меня, ты мнѣ нуженъ,-- сказала она.-- Я не могу оставаться теперь одна безъ тебя.
-- До утра, до безконечности буду я съ тобой, если ты позволишь.
Императрица снова протянула ему руку и тихо вздохнула въ то время, какъ онъ, нагнувшись, долго прижималъ ее къ губахъ.
-- Ты -- мой другъ, Веръ, мой другъ! Да, я знаю это,-- прервала она, наконецъ, молчаніе.
-- О, Сабина, матушка,-- возразилъ онъ, тронутый до глубины души.-- Ты еще, когда я былъ мальчикомъ, избаловала меня своими ласками... Что мнѣ сдѣлать, чтобы выразить тебѣ всю мою благодарность?
-- Будь всегда такимъ, какъ сегодня. Обѣщаешься ли ты относиться ко мнѣ такъ всегда, во всякое время, какъ бы ни сложилась твоя судьба?
-- Въ счастіи и въ несчастіи я всегда останусь такимъ же, каковъ я теперь, твоимъ другомъ, готовымъ пожертвовать для тебя жизнью.
-- Несмотря на обращеніе со мною мужа, даже когда ты подумаешь, что не нуждаешься болѣе въ моемъ расположеніи?
-- Всегда, потому что безъ него я -- ничто, я жалокъ.
Императрица глубоко вздохнула и сѣла, выпрямившись, на своемъ ложѣ. Она видимо рѣшилась на великій шагъ.
-- Если на небѣ,-- заговорила она медленно, отчеканивая каждое слово,-- въ ночь твоего рожденія не случится ничего необычайнаго, ты будешь нашимъ сыномъ, ты будешь преемникомъ и наслѣдникомъ Адріана... Даю тебѣ въ этомъ клятву.
Въ голосѣ ея слышалось что-то торжественное и маленькіе глаза ея были широко раскрыты.
-- Сабина, матушка, духъ-покровитель моей жизни!-- воскликнулъ Веръ и бросился передъ нею на колѣни.
Она съ нѣжностью посмотрѣла на его красивое лицо, привлекла къ себѣ его голову и прильнула губами къ его каштановымъ волосамъ. Обыкновенно безжизненные, глаза ея сіяли тихою радостью. Мягкимъ, умоляющимъ голосомъ, незнакомымъ даже самому Веру, она продолжала:
-- Но даже на высотѣ счастья, даже послѣ усыновленія, даже въ пурпурѣ ты будешь ласковъ и добръ ко мнѣ, какъ сегодня, не правда ли?... Отвѣчай мнѣ... да?
-- Всегда, всегда!-- воскликнулъ Веръ.-- И если желаніе наше исполнится...
-- Тогда,-- перебила его, вздрогнувъ, Сабина,-- тогда я буду любить тебя такъ же, какъ теперь; а ты... кто знаетъ? Храмы пустѣютъ, когда смертнымъ нечего болѣе желать.
-- О, нѣтъ, тогда приносятъ небожителямъ благодарственныя жертвы,-- возразилъ Веръ, съ улыбкой поднимая глаза на императрицу, но Сабина отвернулась отъ его взгляда.
-- Пожалуйста, не играй словами!-- вскричала она испуганно.-- Всѣми богами заклинаю тебя, не шути теперь! Для меня эта ночь то же между другими ночами, что освященный храмъ между простыми зданіями, что живительное солнце между остальными свѣтилами неба. Ты не знаешь, каково у меня на душѣ; я даже сама едва могу отдать себѣ въ этомъ отчетъ. Теперь, только теперь не говори пустыхъ рѣчей!
Веръ съ возрастающимъ удивленіемъ поглядѣлъ на Сабину.
Она всегда бывала къ нему добрѣе, чѣмъ ко всѣмъ другимъ; онъ чувствовалъ себя связаннымъ съ ней узами благодарности и свѣтлыми воспоминаніями дѣтства. Уже мальчикомъ онъ, единственный изъ своихъ сверстниковъ, не только не боялся ея, но даже привязался къ ней. Но ни онъ, ни другіе никогда не видали Сабину такой, какой она являлась ему въ эту минуту.
Неужели это была та же суровая, непріятная женщина, сердце которой, казалось, бывало наполненнымъ желчью, а языкъ ранилъ всякаго, какъ кинжалъ, противъ кого обращался? Неужели это была жена Адріана, правда расположенная къ нему, но не любившая въ теченіе своей жизни никого другаго, ни даже самое себя?
Не сонъ ли это? Не обманулся ли онъ?
Слезы, настоящія, неподдѣльныя слезы наполняли ея глаза, когда она заговорила снова:
-- Передъ тобою бѣдная, болѣзненная женщина; душа и тѣло у меня такъ раздражительны, словно я вся покрыта ранами. Всякое прикосновеніе, даже прикосновеніе человѣческаго взгляда или голоса, причиняетъ мнѣ боль. Я стара, гораздо старѣе, чѣмъ ты думаешь, и такъ жалка, такъ жалка, какъ вы всѣ не можете себѣ и вообразить! Ни ребенкомъ, ни дѣвушкой не знала я счастья, а женой -- вѣчные боги!-- за каждое ласковое слово, которымъ дарилъ меня Адріанъ, я платила тысячами самоуниженій...
-- Онъ всегда относится къ тебѣ съ уваженіемъ,-- перебилъ ее Веръ.
-- Да, передъ вами, передъ людьми! Да и къ чему мнѣ уваженіе? Милліоны станутъ покланяться мнѣ, даже боготворить меня, если я того пожелаю. Любви нужно мнѣ, хоть малость самоотверженной любви, и еслибъ я была рѣрена, еслибъ я только могла надѣяться, что ты питаешь ее ко мнѣ,-- о, я вознаградила бы тебя всѣмъ, что имѣю, и этотъ часъ былъ бы самымъ благословеннымъ часомъ моей жизни!
-- Можешь ли ты сомнѣваться во мнѣ, моя дорогая, моя горячо любимая мать?!
-- Какъ это хорошо, какъ сладко!-- прошептала Сабина.-- Звуки твоего голоса никогда не терзаютъ моего слуха. Я вѣрю тебѣ, я могу тебѣ вѣрить. Да, этотъ часъ дѣлаетъ тебя моимъ сыномъ, дѣлаетъ меня твоею матерью.
Умиленіе, смягчающее сердце, умиленіе наполняло душу Сабины и свѣтилось въ ея глазахъ.
Она была счастлива, какъ молодая женщина, родившая перваго своего ребенка.
-- Дай мнѣ руку, сынъ мой,-- воскликнула она, ласково глядя на Вера,-- помоги мнѣ встать; я не хочу болѣе лежать. Какъ хорошо мнѣ теперь! Да, вотъ то блаженство, которое другимъ женщинамъ боги посылаютъ ранѣе, чѣмъ посѣдѣютъ ихъ волосы!... Но, дитя, милое, единственное дитя мое, ты не можешь любить меня совершенно какъ мать! Я устарѣла для нѣжной болтовни; но я не потерплю и того, чтобы ты относился ко мнѣ только съ сыновнимъ благоговѣніемъ. Нѣтъ, нѣтъ, ты долженъ быть моимъ другомъ,-- такимъ другомъ, которому сердце подсказывало бы мои желанія, который могъ бы сегодня веселиться, завтра горевать со мною, который радовался бы, встрѣчая мой взглядъ. Теперь ты мнѣ сынъ и скоро будешь носить это названіе... Но довольно счастія для одного вечера! Этотъ часъ походитъ на оконченную картину художника: каждый штрихъ, прибавленный къ ней, можетъ испортить ея красоту. Поцѣлуй меня въ лобъ, дай мнѣ поцѣловать твой и я пойду отдыхать. Прощай! Завтра, когда я проснусь, первая мысль моя будетъ, что жизнь моя не безцѣльна болѣе, что она нужна другому, что у меня есть сынъ!
-----
Оставшись одна, императрица воздѣла руки для молитвы, но слова благодаренія не шли ей на умъ. Что-жь изъ того, что она въ продолженіе часа наслаждалась чистымъ, безмятежнымъ счастіемъ? Сколько было за то въ ея прошедшемъ дней, мѣсяцевъ, годовъ, полныхъ мрачной тоски безъ единаго проблеска радости! Что значитъ одинъ часъ въ сравненіи съ цѣлою жизнью, разбитой и искалѣченною судьбой!
Безразсудная женщина! Она упрекала боговъ въ скупости и жестокости, потому что они не давали ей до того пожинать любовь,-- любовь, которую она никогда не сѣяла.
И на какую же почву пали теперь сѣмена ея материнской нѣжности?...
Веръ, покидая императрицу, былъ безспорно веселъ и полонъ надеждъ; измѣненіе, внезапно происшедшее въ Сабинѣ, безспорно, тронуло его сердце и укрѣпило въ немъ рѣшимость остаться вѣрнымъ ей и послѣ усыновленія, но глаза его все-таки не блестѣли, какъ у счастливаго сына, а скорѣе сверкали, какъ у борца, который предвидитъ скорую побѣду.
Жена его, несмотря на поздній часъ, еще не ложилась, дожидаясь его возвращенія.
Быстрые шаги претора громко раздавались среди каменныхъ стѣнъ дворца. Услыхавъ ихъ еще издалека, Люцилла выбѣжала встрѣтить мужа на порогѣ.
Весь сіяя довольствомъ, взволнованный, съ раскраснѣвшимися щеками, протянулъ онъ ей обѣ руки.
Она была такъ красива въ своей ночной одеждѣ изъ тонкой бѣлой ткани, а сердце его было такъ полно, что онъ прижалъ ее къ своей груди такъ же страстно, какъ въ первый, слѣдовавшій за ихъ свадьбою, вечеръ; да и она любила его не менѣе, чѣмъ тогда, и въ сотый разъ съ восторгомъ благодарила боговъ за то, что ея вѣроломный вѣтренникъ все-таки возвращается, какъ странствующій по свѣту корабль въ родную пристань, въ ея объятія, на ея неизмѣнно-вѣрную грудь.
-- Люцилла!-- воскликнулъ Веръ, освобождая шею свою отъ ея рукъ;-- о, Люцилла, что это была за ночь! Я всегда судилъ о Сабинѣ иначе, чѣмъ всѣ вы, и былъ благодаренъ ей за ея доброту во мнѣ. Теперь наши отношенія ясны! Она назвала меня своимъ сыномъ, а себя моею матерью. Теперь пурпуръ нашъ! Ты -- супруга кесаря Вера, если только необычайныя знаменія не испугаютъ императора.
Въ короткихъ словахъ, дышавшихъ не только гордостью счастливаго трона, но и умиленіемъ и благодарностью, онъ передалъ ей все, что перешилъ въ этотъ вечеръ у Сабины.
Его бодрая, самоувѣренная веселость заставила смолкнуть ея страхи и опасенія передъ чудовищемъ блеска и могущества, которое, заманчиво улыбаясь и вмѣстѣ угрожая ей, надвигалось очевидно все ближе и ближе.
Слушая разсказъ мужа, она уже представляла себѣ любимаго ей человѣка и за нимъ своего сына на тронѣ кесарей, она уже видѣла себя самое увѣнчанной блестящею діадемой той женщины, которую она ненавидитъ всѣми силами души.
Дружескія отношенія Вера къ Сабинѣ, неизмѣнная привязанность, которую онъ питалъ къ ней съ самаго дѣтства, не безпокоили Люциллу, но, какъ женщина, съ радостью привѣтствуя всякій даръ, получаемый избранникомъ ея сердца, она не могла помириться съ любовью къ нему другой женщины,-- она скорѣе простила бы ей ненависть и преслѣдованіе, чѣмъ эту любовь.
Жена претора была сильно взволнована. Мысль, уже иного лѣтъ таившаяся въ глубинѣ ея сердца, съ новою силой завладѣла въ эту минуту ея сознаніемъ и порывалась ей на уста.
Адріанъ слылъ за убійцу ея отца, но никто не могъ сказать съ увѣренностью, онъ ли или кто другой на самомъ дѣлѣ умертвилъ благороднаго Нигрина.
-- О судьба, судьба!-- воскликнула она, поднимая руку, словно для клятвы:-- мой мужъ -- наслѣдникъ человѣка, убившаго...
-- Люцилла!-- поспѣшно перебилъ ее Веръ,-- думать такія ужасныя вещи безразсудно, а говорить ихъ -- чистое безуміе. Не произноси этихъ словъ вторично, а особенно сегодня. То, что случилось когда-то прежде, не должно отравлять намъ настоящаго и будущаго, которое принадлежитъ не только намъ, но и нашимъ дѣтямъ.
-- Нигринъ былъ дѣдомъ этихъ дѣтей,-- возразила римлянка, сверкая глазами.
-- Значитъ, тебѣ хотѣлось бы вселить въ нихъ желаніе отомстить за дѣда кесарю?
-- Я -- дочь убитаго.
-- Но вѣдь ты не знаешь убійцы, а пурпуръ стоитъ болѣе одной жизни, потому что не разъ покупался цѣною многихъ тысячъ жизней. Къ тому же, Люцилла, я, какъ ты знаешь, люблю только веселыя лица, а у мести чело такое мрачное: Будемъ же наслаждаться нашимъ счастіемъ, супруга кесаря! Завтра мнѣ предстоитъ разсказать тебѣ еще многое; теперь же, къ несчастію, нельзя,-- мнѣ пора на великолѣпное ночное пиршество, которое устраиваетъ въ честь меня сынъ богатаго Плутарха. Я не могу остаться съ тобой, право же не могу,-- меня и такъ уже давно ждутъ. Смотри, когда мы вернемся въ Римъ, никогда не упоминай при дѣтяхъ объ этомъ старомъ мрачномъ дѣлѣ,-- я не хочу этого, слышишь, милая?-- я не хочу!
-----
Проходя, въ сопровожденіи освѣщавшихъ дорогу рабовъ по садамъ Кесареума, Веръ увидалъ свѣтъ въ комнатѣ, которую занимала поэтесса Бальбилла.
-- Добраго вечера, прекрасная муза!-- крикнулъ онъ ей.
-- Доброй ночи, коварный Эротъ!-- послышался голосъ сверху.
-- Ты наряжаешься въ чужія перья, вдохновенная дѣва,-- засмѣялся преторъ.-- Не ты, а злые александрійцы придумали для меня это названіе.
-- Какъ и многія другія, не менѣе удачныя,-- возразила дѣвушка.-- Чего я только не насмотрѣлась и не наслушалась сегодня!
-- И все это ты увѣковѣчишь въ своихъ произведеніяхъ?
-- Не все, а кое-что именно въ сатирѣ, направленной противъ тебя.
-- Я уже дрожу.
-- Надѣюсь, отъ счастія. Стихи мои передадутъ твое имя потомству...
-- Это правда, и чѣмъ они будутъ злѣе, тѣмъ съ большимъ основаніемъ выведутъ наши потомки заключеніе, что Веръ былъ Фаономъ для Сафо-Бальбиллы и что ожесточеніе сладкогласой пѣвицы вызывалось отвергнутою любовью.
-- Благодарю за это предостереженіе. Сегодня, впрочемъ, моя лира для тебя не опасна, потому что я устала до изнеможенія.
-- Неужели ты отважилась показаться на улицѣ?
-- Это было неопасно,-- со мною былъ надежный спутникъ.
-- Осмѣлюсь ли спросить, кто?
-- Отчегоже нѣтъ? Насъ сопровождалъ архитекторъ Понтій.
-- Онъ отлично знаетъ городъ.
-- Объ руку съ нимъ я рѣшилась бы спуститься въ адъ, подобно Орфею.
-- Счастливый Понтій!
-- Блаженный Веръ!
-- Какъ прикажешь понять эти слова, прелестная Бальбилла?
-- Очень просто. Бѣдный архитекторъ нравится только какъ хорошій спутникъ, тогда какъ тебѣ всецѣло принадлежитъ сердце твоей прекрасной супруги Люциллы.
-- Также какъ и ей мое, насколько оно не занято тобой. Пріятнаго сна, жестокая муза!
-- Непріятнаго сна, неисправимый мучитель,-- отвѣчала на это пожеланіе Бальбилла, задергивая занавѣску на своемъ окнѣ.