ГЛАВА L.
ВЪ КОТТЕДЖѢ АДАМА.
Когда они сошли съ дороги въ поле, Адамъ не предложилъ Динѣ руки. Онъ никогда этого не дѣлалъ, хотя они часто гуляли вмѣстѣ, потому что замѣчалъ, что Дина никогда не ходила подъ руку съ Сетомъ, и думалъ, что, можетъ быть, это ей вообще непріятно. И такъ, они шли порознь, хоть и рядомъ, и низкія поля маленькой черной за тяпки Дины совершенно скрывали отъ Адама ея лицо.
-- Значитъ, вы таки ѣдете, Дина? Вы не чувствуете себя счастливой, живя на Большой Фермѣ? сказалъ Адамъ тономъ спокойнаго, братскаго участія, въ которомъ не было и тѣни сердечной тревоги.-- Какъ это жаль! они такъ васъ любятъ.
-- Вы знаете, Адамъ, что и я ихъ люблю, какъ только способна любить, и горячо принимаю къ сердцу всѣ ихъ тревоги и нужды. Но теперь я имъ не нужна: ихъ горести миновали, и я чувствую, что должна вернуться къ тому дѣлу, въ которомъ я всегда черпала силу; я чувствую, что здѣсь, среди обилія благъ земныхъ, она уже начала мнѣ измѣнять. Я знаю, что грѣшно бросать дѣло, ниспосланное намъ Богомъ, въ надеждѣ обрѣсти нѣчто лучшее, болѣе полезное для души; я понимаю, что въ этомъ мало смиренія, ибо человѣкъ не можетъ знать, что для него лучше и гдѣ онъ всего полнѣе почувствуетъ присутствіе Божества, а долженъ искать его тамъ, гдѣ его только и можно найти,-- въ повиновеніи волѣ Божіей. Но мнѣ кажется, что на этотъ разъ я имѣю положительное указаніе удалиться отсюда,-- по крайней мѣрѣ, на время. Впослѣдствіи, если тетя будетъ хворать, или вообще я ей такъ или иначе понадоблюсь, я вернусь.
-- Вамъ лучше знать, Дина, какъ вамъ слѣдуетъ поступить. Не думаю, чтобы вы пошли противъ желанія друзей, которые такъ васъ любятъ, если-бы у васъ не было на то основательныхъ причинъ. Я не имѣю права говорить о томъ, какъ это будетъ тяжело для меня; вы сами знаете, какъ много у меня основаній считать васъ самымъ дорогимъ другомъ, какой только у меня есть на землѣ, и если бы только вы согласились стать моей сестрой и навсегда остались-бы жить съ нами, я почелъ-бы это величайшимъ счастіемъ для насъ,-- величайшимъ счастіемъ, на какое я могу еще разсчитывать. Но Сетъ говорить, что на это нѣтъ надежды: вы не любите его, и, можетъ быть, я слишкомъ много 6ejDy на себя, заговаривая съ вами объ этомъ предметѣ.
Дина не отвѣтила. Такъ прошли они молча до небольшой каменной стѣнки со ступеньками, черезъ которую имъ надо было перейти. Адамъ перешелъ первый, и когда онъ повернулся къ Динѣ съ протянутой рукой, чтобы помочь ей подняться на высокую ступеньку, она не могла помѣшать ему увидѣть ея лицо. Это лицо поразило его: сѣрые глаза, всегда такіе кроткіе и спокойные, теперь глядѣли смущенно и блестѣли отъ сдерживаемаго волненія, а слабый румянецъ щекъ, съ какимъ она сошла внизъ послѣ слезъ, разгорѣлся, какъ зарево. Казалось, это была не Дина, а ея сестра. Адамъ онѣмѣлъ отъ изумленія и не зналъ, что ему дѣлать. Наконецъ, онъ сказалъ:
-- Надѣюсь, Дина, что я не разсердилъ и не огорчилъ васъ. Можетъ-быть, мнѣ не слѣдовало заговаривать съ вами объ этомъ. Ваши желанія всегда будутъ моми; я, кажется, согласился-бы даже на вѣки съ вами разстаться, еслибы вы сочли это нужнымъ. Я всегда буду думать о васъ, гдѣ бы вы не были, потому что съ мыслью о васъ для меня связано воспоминаніе, которое всегда будетъ со мною, пока не перестанетъ биться мое сердце.
Бѣдный Адамъ! Вотъ какъ заблуждаются люди! Дина и на этотъ разъ ничего не отвѣтила, но, спустя минуту, спросила:
-- Не знаете-ли вы, есть какія-нибудь извѣстія объ этомъ бѣдномъ молодомъ человѣкѣ съ тѣхъ поръ, какъ мы съ вами въ послѣдній разъ о немъ говорили?
Дина всегда такъ называла Артура, образъ котораго запечатлѣлся въ ея памяти такимъ, какъ она его видѣла въ тюрьмѣ.
-- Какже, отвѣчалъ Адамъ.-- Вчера мистеръ Ирвайнъ получилъ отъ него письмо и кое-что прочелъ мнѣ. Говорить, скоро будетъ заключенъ миръ, хотя едва-ли надолго; но онъ не думаетъ возвращаться на родину,-- пишетъ, что это былобы ему еще тяжело; да оно и лучше,-- лучше для всѣхъ. То-же думаетъ и мистеръ Ирвайнъ. Письмо очень грустное. По обыкновенію спрашиваетъ о васъ и о Пойзерахъ. Но есть въ немъ одна фраза, которая особенно больно поразила меня. Онъ пишетъ: "Вы не повѣрите, какимъ я чувствую себя старикомъ; я уже больше не строю плановъ и не мечтаю. Теперь лучшая для меня перспектива -- день усиленнаго перехода или близкое сраженіе впереди".
-- Да, у него горячая, пылкая натура, какъ у Исава, котораго я всегда особенно жалѣла. Это свиданіе братьевъ, когда Исавъ выказываетъ такое любящее, великодушное сердце, а Іаковъ такъ робокъ и недовѣрчивъ, не смотря на свою увѣренность въ томъ, что на немъ почіетъ благодать Божія, всегда несказанно меня волновало. Право, у меня бывало иногда искушеніе подумать, что Іаковъ -- человѣкъ низкой души. Вотъ какъ испытываетъ насъ Богъ! Мы должны учиться различать добро даже въ томъ, что покажется намъ непривлекательнымъ.
-- Нѣтъ, а я такъ больше всего люблю въ Ветхомъ Завѣтѣ все то, что касается Моисея. Онъ приводитъ къ благополучному концу трудное предпріятіе и^умираетъ, предоставляя другимъ пожинать плоды его трудовъ. Человѣкъ долженъ имѣть мужество смотрѣть на жизнь такимъ взглядомъ и думать о томъ, какъ будутъ жить другіе люди, когда самъ онъ умретъ и истлѣетъ въ землѣ. Хорошо и добросовѣстно выполненная работа живетъ годы и годы. Пусть это будетъ самая простая, нехитрая работа -- ну, хоть хорошо настланный полъ; кому-нибудь она все-таки принесетъ пользу, не говоря уже о самомъ работникѣ.
Адамъ и Дина оба были рады, что разговоръ перешелъ съ личной почвы на общую, и продолжали бесѣду въ томъ же духѣ вплоть до мостика черезъ ручей у изъ. Здѣсь Адамъ обернулся и сказалъ:
-- Вотъ и Сетъ. Такъ я и думалъ, что онъ первымъ поспѣетъ домой. Знаетъ-ли онъ, что вы уѣзжаете, Дина?
-- Да, я сказала ему еще въ воскресенье.
Тутъ Адамъ вспомнилъ, что въ воскресенье Сетъ вернулся домой очень грустный. Этого съ нимъ давно ужъ не случалось: счастье видѣть Дину каждую недѣлю, казалось, примирило его съ тою мыслью, что она никогда не будетъ его женой. Сегодня у него былъ его всегдашній спокойно-мечтательный видъ. Но когда онъ подошелъ къ Динѣ, онъ сейчасъ же замѣтилъ на ея лицѣ и длинныхъ рѣсницахъ слѣды недавнихъ слезъ. Онъ бросилъ быстрый взглядъ на брата, но Адамъ, очевидно, не зналъ о причинѣ ея волненія: у него, какъ всегда въ послѣднее время, былъ спокойно-равнодушный видъ человѣка, который ничего не ждетъ отъ жизни. Сетъ постарался ничѣмъ не выдать Динѣ, что онъ замѣтилъ ея волненіе; онъ сказалъ только:
-- Какъ хорошо, что вы пришли, Дина; мама весь день охала и вздыхала,-- такъ ей хотѣлось васъ видѣть; сегодня съ утра ея первыя слова были о васъ.
Когда они вошли въ домъ, Лизбета сидѣла въ своемъ креслѣ. Она всегда готовила ужинъ заранѣе, чтобы успѣть выйти на крыльцо и встрѣтить сыновей, какъ только послышатся ихъ приближающіеся шаги; но сегодня стряпня такъ ее утомила, что она была вынуждена отказать себѣ въ этомъ удовольствіи.
-- Наконецъ-то ты пришла, дитя мое, сказала она Динѣ, когда та къ ней подошла.-- Что это значитъ, что тебя цѣлую недѣлю не было видно?
-- Вы больны, дорогой другъ? промолвила Дина, взявъ ее за руку.-- Если-бъ я это знала, я пришла-бы раньше.
-- Какъ-же ты могла это знать, когда ты не приходила? Мальчики знаютъ только то, что я имъ сама скажу, а пока женщина еще можетъ двигаться, мужчины всегда будутъ думать, что она здорова. Впрочемъ, я не такъ уже больна; просто небольшая простуда. А тутъ еще мальчики ко мнѣ пристаютъ, чтобы я взяла кого-нибудь себѣ въ подмогу, и это только хз^же меня разстраиваетъ. Если ты побудешь со мной, они оставятъ меня въ покоѣ. Право, ты не такъ нужна Пойзерамъ, какъ мнѣ. Снимай-же шляпу: дай на себя посмотрѣть.
Дина сдѣлала было движеніе, чтобы отойти, но Лизбета ее не пустила, и все время, пока Дина снимала шляпу, она смотрѣла на нее, какъ смотритъ отжившая старость на только-что сорванный подснѣжникъ, воскрешающій въ ней полузабытыя впечатлѣнія юности,-- ея свѣжесть и чистоту.
-- Что это съ тобой? спросила съ удивленіемъ Лизбета.-- Ты плакала?
-- Такъ, пустяки,-- маленькое огорченіе,-- оно скоро пройдетъ, отвѣтила Дина, которой не хотѣлось въ эту минуту выслушивать жалобы Лизбеты по поводу ея отъѣзда изъ Гейслопа.-- Я вамъ все потомъ разскажу,-- мы съ вами поболтаемъ вечеркомъ: я вѣдь нынче ночую у васъ.
Это обѣщаніе успокоило Лизбету; у нея цѣлый вечеръ былъ впереди, и она могла отвести душу съ Диной, потому что теперь въ домѣ была лишняя комната, пристроенная, если вы помните, полтора года назадъ, въ ожиданіи новой жилицы.
Въ этой комнатѣ Адамъ всегда сидѣлъ, когда чертилъ свои планы или сводилъ счеты. Въ тотъ вечеръ и Сетъ сидѣлъ съ братомъ, такъ какъ онъ зналъ, что матери хочется вполнѣ завладѣть Диной.
Такимъ образомъ, по обѣ стороны стѣны, раздѣлявшей домъ на двѣ половины, вы могли видѣть двѣ прелестныя картинки. По одну сторону -- фигура широкоплечей, здоровой старухи, съ крупными чертами лица, въ синей домотканной кофтѣ и желтой косынкѣ на шеѣ, но спускавшей жаднаго взгляда выцвѣтшихъ глазъ съ миленькаго личика и тоненькой, хрупкой фигурки въ черномъ, которая, то безшумно двигалась по комнатѣ, приводя все въ порядокъ, то присаживалась поближе къ креслу старухи, брала ея сморщенную руку въ обѣ свои и нѣжно съ ней говорила. Дина говорила съ Лизбетой такимъ языкомъ, который былъ для нея понятнѣе библіи и книги псалмовъ. Сегодня Лизбета не захотѣла даже слушать чтенія. "Нѣтъ, нѣтъ, закрой книгу", сказала она. "Поговоримъ. Я хочу знать, о чемъ ты плакала. Неужто и у тебя есть свои огорченія, какъ у всѣхъ?"
По другую сторону сидѣли два брата, такъ поразительно похожіе, несмотря на все ихъ несходство. Адамъ -- съ нахмуренными бровями, со своею густою конною волосъ и мужественнымъ загорѣлымъ лицомъ, углубленный въ своя вычисленія; Сетъ -- тоже съ крупными чертами лица,-- вылитый портретъ брата, но съ болѣе свѣтлыми, вьющимися волосами, рѣдкими и волнистыми, и съ глубокими мечтательными глазами. которые онъ безпрестанно, съ разсѣяннымъ видомъ обращаетъ къ окну; во всякомъ случаѣ, такъ же часто, какъ и на страницы лежавшей передъ нимъ раскрытой книги, хотя это новая и очень для него интересная книга: "Краткая біографія мистрисъ Гюйонъ" Уэсли.
-- Не могу-ли я помочь тебѣ чѣмъ-нибудь? сказалъ Сетъ Адаму.-- Мнѣ не хотѣлось бы стучать въ мастерской.
-- Нѣтъ, голубчикъ, отвѣчалъ Адамъ;-- я все долженъ самъ сдѣлать. Но вѣдь у тебя есть новая кн ига.
И часто, когда Сетъ погруженъ былъ въ свои мысли, Адамъ, въ промежуткахъ между работой, проведя, напримѣръ, по линейкѣ черту на своемъ планѣ, украдкой поглядывалъ на брата, и глаза его сіяли доброй улыбкой. Онъ зналъ, что "парень любитъ иногда сидѣть и думать, самъ не зная о чемъ, и хоть это ни къ чему его не приведетъ, но за то дѣлаетъ счастливымъ". И за послѣдній годъ старшій братъ становится все болѣе и болѣе снисходительнымъ къ младшему. Эта возростающая мягкость была послѣдствіемъ горя, которое не переставало точить его сердце. Ибо, хотя Адамъ, какъ вы видите, вполнѣ справился съ собой и много работалъ, находя удовольствіе въ работѣ, потому что любовь къ труду была его натурой,-- онъ не пережилъ своего горя, не стряхнулъ его съ плечъ, какъ временный гнетъ, чтобы стать прежнимъ человѣкомъ. Да и многіе-ли изъ насъ способны на это? Нѣтъ, сохрани Богъ! Печальный-бы это былъ результатъ нашей борьбы и страданій, если-бы мы не пріобрѣтали ими ничего, кромѣ нашего прежняго "я", если-бы мы могли возвращаться къ нашей прежней слѣпой любви, къ высокомѣрному осужденію ближняго, къ легкому взгляду на человѣческія страданія, къ празднословію по поводу испорченной человѣческой жизни, къ слабому сознанію присутствія той высшей невидимой Силы, къ которой мы такъ страстно взывали въ горькой безпомощности нашей скорби. Поблагодаримъ лучше Бога за то, что наши печали такъ живучи, что онѣ остаются въ нашей душѣ несокрушимыя, мѣняя только форму, какъ всякая сила, и изъ личнаго страданія постепенно превращаясь въ любовь къ человѣку, въ которой заключены наши лучшія чувства,-- лучшая наша любовь. Нельзя сказать, чтобы въ душѣ Адама это превращеніе успѣло вполнѣ завершиться. Въ ней осталось еще много страданія, и онъ чувствовалъ, что это всегда будетъ такъ, пока ея страданія не отойдутъ въ область прошлаго, пока они будутъ дѣйствительностью, мысль о которой будетъ пробуждаться въ его сознаніи вмѣстѣ съ лучами каждаго нарождающагося дня. Но-человѣкъ привыкаетъ къ нравственному страданію, какъ и физическому, хотя это вовсе не значитъ, чтобы онъ пересталъ его чувствовать. Страдать какъ-бы входитъ въ привычку всей жизни, и мы уже не можемъ себѣ представить такого состоянія, когда мы могли-бы чувствовать себя вполнѣ удовлетворенными. Нетерпѣливое желаніе преображается въ болѣе чистое чувство -- покорность судьбѣ, и мы довольны нашимъ днемъ, когда сознаемъ, что мы несли наше горе въ молчаніи, ничѣмъ не обнаруживъ нашихъ страданій. Ибо въ такія эпохи нашей жизни укрѣпляется наше нравственное и религіозное чувство -- все то, что не имѣетъ непосредственнаго отношенія къ нашему я въ настоящемъ и будущемъ,-- какъ укрѣпляется мускулъ отъ постояннаго упражненія.
Такое именно время переживалъ Адамъ въ эту вторую осень послѣ постигшаго его горя. Работа, какъ вы уже знаете, всегда была частью его религіи; онъ съ дѣтства твердо вѣрилъ, что добросовѣстно исполняя свою плотничную работу, онъ исполняетъ волю Божію, выражающуюся по отношеніи къ нему, Адаму, именно въ этой формѣ труда. Но теперь для него уже не было области грезъ за этой холодной дѣйствительностью, не было праздниковъ въ этомъ мірѣ труда,-- ни одного мига въ далекой перспективѣ, когда суровый долгъ снимаетъ свою желѣзную броню, и для усталаго труженика настанетъ сладкій отдыхъ. Въ будущемъ онъ не видѣлъ для себя ничего, кромѣ трудовыхъ дней, какіе онъ проводилъ и теперь, и которые давали ему нѣкоторое удовлетвореніе и съ каждымъ днемъ все возростающій къ себѣ интересъ. Онъ думалъ, что любовь можетъ существовать для него только въ воспоминаніи, которое будетъ жить вѣчно и вѣчно болѣть, какъ болитъ отнятый членъ. Онъ не зналъ, что способность любить росла въ немъ и крѣпла,-- что душа его, обновленная цѣною тяжелаго опыта, жаждала прилѣпиться къ другой, близкой душѣ. Но онъ зналъ, что старыя привязанности стали теперь для него дороже прежняго, что онъ сталъ нѣжнѣе любить мать и брата, и что для него было невыразимымъ наслажденіемъ дѣлать ихъ счастливыми въ каждой мелочи. То-же самое было и съ Пойзерами: не проходило трехъ-четырехъ дней, чтобы онъ не почувствовалъ потребности повидать ихъ, обмѣняться съ ними дружескимъ словомъ. По всей вѣроятности, онъ чувствовалъ бы то-же даже въ томъ случаѣ, еслибы у нихъ не было Дины, хотя онъ сказалъ только голую правду, когда говорилъ ей, что она -- самый дорогой его другъ на землѣ. Да и могло-ли быть иначе? Въ самыя горькія минуты гнетущихъ воспоминаній мысль о ней являлась для него первымъ лучемъ утѣшенія; первые дни безпросвѣтнаго мрака на Большой Фермѣ, благодаря ея присутствію, смѣнились мало по малу тихимъ свѣтомъ -- покорностью судьбѣ. То-же самое было и дома, потому-что въ каждую свободную минуту она приходила утѣшать его бѣдную мать, которую до такой степени пугало измѣнившееся отъ горя лицо ея дорогого Адама, что она забыла даже ныть и брюзжать. Часто бывая на фермѣ, онъ привыкъ къ ея легкой походкѣ, къ ея спокойнымъ движеніямъ, къ ея ласковой, милой манерѣ съ дѣтьми, къ ея голосу, который былъ для него настоящею музыкой; онъ привыкъ думать, что все, что она говоритъ и что дѣлаетъ,-- хорошо, и лучше быть не можетъ. Не смотря на всю свою разсудительность, онъ не могъ найти ничего дурного даже въ ея снисходительности къ дѣтямъ,-- снисходительности, доходившей до баловства. По крайней мѣрѣ, ея племянники ухитрились превратить ее, Дину проповѣдницу, предъ которою, случалось, дрожали сильные, грубые люди, въ покорную и очень удобную домашнюю рабу; впрочемъ, она и сама немножко стыдилась этой своей слабости и но безъ внутренней борьбы поставила крестъ на мудрыхъ воспитательныхъ совѣтахъ Соломона. Одно только Адамъ хотѣлъ-бы въ ней измѣнить: онъ хотѣлъ-бы, что бы она полюбила Сета и согласилась выйти за него. Конечно, прежде всего ему жаль было брата, но и помимо этого онъ но могъ, думая о Динѣ, думать безъ сожалѣнія о томъ, что, сдѣлавшись женою Сета, она принесла-бы счастье имъ всѣмъ, насколько счастье было имъ доступно: вѣдь она была единственнымъ существомъ въ мірѣ, которое умѣло успокаивать его мать и могло дать миръ ея душѣ въ ея послѣдніе дни. Просто непонятно, отчего она не любитъ его", думалъ иногда Адамъ:" посмотрѣть со стороны, такъ они какъ будто созданы другъ для друга. Должно быть ужъ слишкомъ мысли ея заняты другимъ. Это одна изъ тѣхъ женщинъ, у которыхъ нѣтъ личныхъ чувствъ, которыя не хотятъ имѣть свою семью. Она боится, что мужъ и дѣти слишкомъ наполнили-бы собой ея жизнь, а она такъ привыкла жить заботой о другихъ, что для нея невыносима одна эта мысль. Мнѣ кажется, я понимаю, въ чемъ тутъ дѣло: она иначе создана, чѣмъ большинство женщинъ,-- я давно это вижу. Она только тогда и счастлива, когда помогаетъ другимъ, и, конечно, въ этомъ отношеніи, замужество было бы для нея только помѣхой. Въ сущности, я не имѣю никакого права рѣшать за нее и думать, что было-бы лучше, если бы она вышла за Сета, какъ будто я умнѣе ея или даже не самого Бога, создавшаго ее такою, какъ она есть.
Я -- да и не я одинъ,-- долженъ благодарить Его за то, что Онъ создалъ ее такою и даровалъ мнѣ великое счастье встрѣтить ее".
Эти слова самоосужденія выговорились въ сознаніи Адама особенно ярко, когда по лицу Дины онъ догадался, что огорчилъ ее намекомъ на свое желаніе видѣть ее женою Сета; потому-то онъ и постарался какъ можно сильнѣе выразить свою увѣренность въ непогрѣшимости всякаго ея рѣшенія, потому и сказалъ, что онъ готовъ даже разстаться съ нею и помириться съ тою мыслью, что она уже не будетъ составлять части его жизни, а будетъ жить только въ его памяти, если только она находитъ эту разлуку необходимой. Онъ былъ увѣренъ, что она знаетъ, какъ онъ дорожитъ ея дружбой, возможностью видѣть ее постоянно и дѣлить съ нею безъ словъ ихъ общее роковое воспоминаніе. Въ его словахъ, въ его одобреніи ея желанія уѣхать, не было ничего кромѣ самоотверженной привязанности и уваженія къ ней; не можетъ быть, чтобы она увидѣла въ нихъ что-нибудь другое. А между тѣмъ въ душѣ его было такое чувство, какъ будто онъ сказалъ не совсѣмъ то, что слѣдовало,-- что Дина не такъ его поняла.
Поутру Дина поднялась, должно быть, до зари, потому-что не было еще пяти часовъ, когда она сошла внизъ. Сетъ тоже всталъ рано. Благодаря упорному нежеланію матери взять себѣ помощницу но хозяйству, онъ превратился, по выраженію Адама, въ "опытную хозяйку", чтобы избавить мать отъ непосильной работы. Надѣюсь, что вы не назовете его за это бабой, или по крайней мѣрѣ признаете его не менѣе мужественнымъ, чѣмъ, напримѣръ, доблестнаго полковника Бата, собственноручно варившаго кашку для своей больной сестры. Адамъ, который наканунѣ поздно засидѣлся за своими счетами, еще спалъ и, по словамъ Сета, нельзя было разсчитывать, чтобы онъ сошелъ внизъ раньше, какъ къ завтраку. Какъ ни часто навѣщала Дина Лизбету въ эти полтора года, она ни разу не ночевала у нея со дня смерти Тіаса, когда, если вы помните, Лизбета такъ хвалила ее за проворство и ловкость и даже соблаговолила высказать умѣренное одобреніе приготовленной ею похлебкѣ. Но въ этотъ долгій промежутокъ времени Дина сдѣлала большіе успѣхи въ домашнемъ хозяйствѣ, и въ это утро, съ помощью Сета, принялась приводить весь домъ въ такой порядокъ, который удовлетворилъ бы, пожалуй, даже самое мистрисъ Пойзеръ. А въ послѣднее время домику Видовъ было далеко до этого высокаго образца, такъ какъ ревматизмъ Лизбеты принудилъ ее отказаться отъ ея старой излюбленной привычки все мыть и скоблить. Когда кухня была доведена до удовлетворительной степени чистоты даже по понятіямъ Дины, она перешла въ сосѣднюю комнату, гдѣ Адамъ сидѣлъ наканунѣ за счетами, чтобы посмотрѣть, не надо-ли и тамъ подмести и вытереть пыль. Она открыла окно, и въ комнату пахнуло свѣжимъ воздухомъ и запахомъ шиповника. Яркіе косые лучи восходящаго солнца окружали ореоломъ ея блѣдное лицо и свѣтлорусые волосы, пока она подметала полъ, напѣвая про себя такимъ тихимъ голосомъ, что надо было прислушиваться къ ея пѣнію, какъ къ шепоту лѣтняго вѣтерка, чтобы услышать его. Она пѣла одинъ изъ гимновъ Чарльза Уэсли:
"Родникъ безконечной любви,
"Источникъ вѣчнаго свѣта,
"Ты, въ Комъ сіяетъ слава Отца Твоего,
"Здѣсь, на землѣ, и на небесахъ,--
"Іисусъ! прибѣжище усталаго путника!
"Облегчи мнѣ мой крестъ,
"Вложи въ мою душу терпѣніе и силу,
"Чистую любовь и святое смиреніе.
"Скажи: "Молчи!" моимъ бунтующимъ страстямъ,
"Скажи моему трепещущему сердцу: "успокойся!"
"Ты -- моя сила и крѣпость,
"Ибо все покорно одной Твоей волѣ!
Дина отставила въ уголъ щетку и взяла метелочку для пыли, и еслибы вы видѣли, какъ производится уборка въ домѣ мистрисъ Пойзеръ, вы поняли-бы, какъ дѣйствовала эта метелочка въ проворныхъ рукахъ Дины,-- какъ она пробиралась во всѣ уголки, во всѣ невидимыя щели, какъ обходила вокругъ ножекъ каждаго стола и стула и скользила по всему, что лежало на столѣ, пока, наконецъ, не дошла очередь до открытой конторки Адама, гдѣ лежали его счеты, линейки и проч. рабочія принадлежности. Дойдя до этой конторки, Дина пріостановилась, нерѣшительно поглядывая на лежавшія передъ нею бумаги. Больно было смотрѣть, сколько накопилось здѣсь пыли. Пока она стояла такимъ образомъ, не рѣшаясь трогать бумагъ, въ сосѣдней комнатѣ послышались мужскіе шаги, и Дина, стоя спиной къ открытой двери и думая, что это Сетъ, окликнула его, слегка возвысивъ свой чистый грудной голосъ:
-- Сетъ, вашъ братъ очень сердится, когда трогаютъ его бумаги?
-- Да, очень, когда ихъ не кладутъ потомъ на мѣсто,-- отвѣтилъ густой, звучный голосъ,-- только не голосъ Сета.
На Дину онъ произвелъ такое-же дѣйствіе, какъ если-бы она нечаянно дотронулась до дрожащей струны: она вся вздрогнула и на одинъ мигъ почти лишилась сознанія; потомъ она почувствовала, что щеки ея пылаютъ, и, не смѣя обернуться назадъ, стояла не шевелясь и чувствуя себя совершенно несчастной оттого, что она не можетъ даже сказать "доброе утро" простымъ, дружескимъ тономъ. Видя, что она не оборачивается и, слѣдовательно, не можетъ догадаться по его улыбкѣ, что онъ шутитъ, Адамъ испугался, какъ-бы она не приняла серьезно его словъ, и подошелъ къ ней такъ, что она должна была поневолѣ взглянуть на него.
-- Неужто вы и впрямь повѣрили, что я такой сердитый, Дина, сказалъ онъ, улыбаясь.
-- О, нѣтъ, отвѣчала она, поднимая на него робкій взглядъ.-- Но вѣдь, я въ самомъ дѣлѣ могла произвести безпорядокъ въ вашихъ бумагахъ; вамъ пришлось-бы потомъ ихъ разбирать. Даже Моисей, кротчайшій изъ людей,-- и тотъ иногда сердился.
-- Ну, такъ постойте, я вамъ помогу, сказалъ Адамъ, глядя на нее ласковымъ взглядомъ,-- и тогда все будетъ въ порядкѣ. Я вижу, въ отношеніи аккуратности вы становитесь настоящею племянницею вашей тетки.
-- Они принялись за дѣло вмѣстѣ, но Дина была все еще такъ смущена, что не находила словъ, и Адамъ съ тревогой поглядывалъ на нее. Съ нѣкоторыхъ поръ ему начинало казаться, что Дина за что-то имъ недовольна: она не была съ нимъ такъ привѣтлива и откровенна, какъ прежде. Вотъ и теперь: ему такъ хотѣлось, чтобы она взглянула на него; и онъ могъ-бы прочесть въ ея взглядѣ, что и ей эта ихъ общая работа такъ-же пріятна, какъ и ему. Но она какъ будто избѣгала смотрѣть на него, что было вовсе нетрудно, если принять въ разсчетъ его большой ростъ. Когда, наконецъ, вся пыль была вытерта, и у Адама не было больше предлога оставаться возлѣ нея, онъ не могъ выносить далѣе этой неизвѣстности и сказалъ умоляющимъ тономъ:
-- Дина, за что вы на меня сердитесь? Что я сказалъ или сдѣлалъ, что вы мной недовольны?
Этотъ вопросъ удивилъ ее и принесъ ей облегченіе, потому-что далъ новое направленіе ея мыслямъ. Теперь она взглянула ему въ лицо, серьезно, почти со слезами, и сказала:
-- Сержусь на васъ, Адамъ? Какъ вы могли это подумать?
-- Мнѣ было-бы слишкомъ тяжело, если-бы вы не считали меня настолько-же вашимъ другомъ, какъ я васъ -- моимъ, сказалъ Адамъ.-- Вы сами не знаете, какъ вы мнѣ дороги, Дина. Именно это я и разумѣлъ вчера, когда говорилъ, что готовъ былъ-бы разстаться съ вами навѣки, если-бы вы сочли это нужнымъ. Этимъ я хотѣлъ только сказать, что одна мысль о васъ такъ мнѣ дорога; что я не смѣю роптать, если бы даже вы осудили меня на разлуку съ вами. Вы вѣдь знаете, что мнѣ тяжело разставаться съ вами,-- не правда-ли, Дина?
-- Да, дорогой другъ, отвѣчала Дина дрожа, но стараясь говорить спокойно;-- я знаю, что вы меня любите, какъ братъ, и мы съ вами никогда не забудемъ другъ друга. Но въ настоящее время я очень измучена борьбою со всякаго рода соблазнами; вы не должны обращать на это вниманіе. Я чувствую, что призвана уѣхать отсюда, по крайней мѣрѣ, на время; но это большое для меня испытаніе: плоть наша немощна.
Адамъ видѣлъ, что ей тяжело говорить, и поспѣшилъ сказать:
-- Простите, Дина, что я опять заговорилъ съ вами объ этомъ: больше я ничего не скажу. Пойдемте, узнаемъ, не готовъ-ли завтракъ у Сета.
Очень простая сцена, читатель, не та къ-ли? Но если -- что весьма вѣроятно,-- вы были когда-нибудь влюблены, и даже, можетъ быть, не одинъ разъ, хотя едва-ли вы въ этомъ сознаетесь всѣмъ вашимъ пріятельницамъ,-- вы не найдете ее незначительной и пустой. Эти простыя слова, это смущеніе, эти робкіе взгляды, постепенно незамѣтно сближающіе два человѣческія сердца,-- такъ-же незамѣтно и несмѣло, какъ сближаются два ручейка, прежде чѣмъ слиться во-едино, вы не найдете ихъ, говорю я, ничтожными и банальными, какъ не найдете банальными первые признаки приближающейся весны,-- то, почти неуловимое, неосязаемое нѣчто, что разлито въ воздухѣ, слышится въ пѣніи птицъ, чуется въ едва замѣтномъ на глазъ наливаніи почекъ на вѣтвяхъ придорожныхъ кустовъ. Эти простыя слова, эти робкіе взгляды -- языкъ души или, по крайней мѣрѣ, часть его; а изъ чего-же слагается самая поэтическая рѣчь, какъ не изъ простыхъ словъ,-- такихъ, какъ "свѣтъ", "звѣзды", "музыка",-- словъ очень обыкновенныхъ по своему виду и звуку и которыя сами по себѣ, когда мы ихъ слышимъ въ отдѣльности или читаемъ, производятъ на насъ не больше впечатлѣнія, чѣмъ слова "щепка" или "опилки", но которыя дѣйствуютъ на насъ потому, что они суть символы чего-то невыразимо великаго и прекраснаго. А я того мнѣнія, что любовь -- тоже прекрасная и великая вещь, и если вы со мной въ этомъ согласны, то ни одно самое малѣйшее ея проявленіе не будетъ для васъ "щепками" и "опилками", а скорѣе однимъ изъ такихъ словъ, какъ "свѣтъ" или "музыка", заставляющихъ трепетать самыя глубокія фибры нашей памяти и обогащающихъ наше настоящее самымъ дорогимъ, что только было у насъ въ прошломъ.