ГЛАВА LXIX.
Сэръ Гюго исполнилъ обѣщаніе, данное имъ Гаскойну, провести часть осени въ Дипло, и его пребываніе въ замкѣ съ начала октября придавало какое-то особое оживленіе всѣмъ окрестностямъ, отъ роскошныхъ домовъ въ Бракеншо и Кветчамѣ до гостепріимныхъ и уютныхъ домиковъ Ванчестера. Сэръ Гюго умѣлъ быть любезнымъ со всѣми и, умѣя искусно поддерживать свою популярность, причислялъ себя къ тѣмъ аристократамъ-либераламъ, которые стоятъ за всевозможныя реформы, но, въ то-же время, требуютъ сохраненія стариннаго англійскаго строя, въ томъ числѣ раздѣленія общества на строго разграниченные классы. Онъ гостепріимно принималъ въ Дипло и старыхъ ванчестерскихъ стряпчихъ, и молодыхъ сельскихъ пасторовъ, но всегда очень разборчиво составлялъ списокъ приглашаемыхъ на обѣдъ. Добродушный лордъ Бракеншо, напримѣръ, не разсердился-бы, если-бъ его посадили за одинъ столъ со стряпчимъ Робинсономъ, но Робинсонъ не былъ-бы доволенъ обѣдомъ вмѣстѣ съ лицами, считавшими себя равными ему. Всѣ эти тонкости хорошо понималъ сэръ Гюго и, стараясь каждому доставить наибольшее удовольствіе, незамѣтно увеличивалъ свою популярность.
Но особымъ расположеніемъ его теперь пользовался пеникотскій пасторъ. Баронетъ не только находилъ Гаскойна пріятнымъ собесѣдникомъ, но желалъ сохранить съ нимъ дружескія отношенія ради м-съ Грандкортъ, къ которой онъ относился съ чисто-рыцарской преданностью, возникавшей, главнымъ образомъ, изъ того обстоятельства, о которомъ онъ даже не упоминалъ леди Малинджеръ. Его рыцарскія чувства доходили до того, что онъ считалъ недостойнымъ порядочнаго человѣка открывать тайну женщины кому-бы то ни было, даже своей женѣ.
Послѣ объясненія съ Мирой, Деронда нашелъ нужнымъ увѣдомить сэра Гюго о предстоявшемъ ему бракѣ, но, опасаясь, что это извѣстіе возбудитъ неудовольствіе баронета и приведетъ къ какому-нибудь непріятному объясненію, онъ предпочелъ сообщить ему объ этомъ письменно. Дѣйствительно, сэръ Гюго, прочитавъ это неожиданное посланіе, вышелъ изъ себя, хотя, но правдѣ сказать, оно его не очень удивило. Чтобъ сорвать на комъ-нибудь свою злобу, онъ тотчасъ-же понесъ письмо къ женѣ, и, когда она выразила глубокое сожалѣніе, что необыкновенные таланты Даніеля пропадутъ даромъ, благодаря его сумасбродной еврейской фантазіи, баронетъ рѣзко сказалъ:
-- Все это вздоръ! Повѣрь мнѣ, Данъ никогда не былъ дуракомъ. У него высшіе политическіе взгляды на еврейскій вопросъ, которыхъ ты понимать не можешь, и не бойся: онъ себя никогда не осрамитъ.
Что-же касается до брака Деронды, то мнѣніе леди Малинджеръ настолько согласовалось съ его собственнымъ, что сэръ Гюго не могъ назвать его ошибочнымъ. Она съ сожалѣніемъ заявила, что никогда не думала о возможности такого брака, приглашая Миру пѣть на домашнемъ концертѣ и давать уроки ея дочерямъ; напротивъ: она была увѣрена, что Деронда женится на м-съ І'рандкортъ, которая, во всякомъ случаѣ, была лучше какой-то еврейки, хотя лично она ей не очень нравилась. Баронетъ на это замѣчаніе ничего не отвѣтилъ, а только попросилъ до поры до времени сохранять втайнѣ сообщенное извѣстіе, такъ-какъ, думалъ, что чѣмъ долѣе Гвендолина объ этомъ не узнаетъ, тѣмъ лучше; лучше, чтобъ онъ самъ ей это разсказалъ. Между тѣмъ, сосѣдство Гвендолины съ Дипло позволяло ему и леди Малинджеръ окружать бѣдную вдову самымъ дружескимъ вниманіемъ.
Гвендолина привела въ исполненіе свой планъ поселиться въ Офендинѣ и поражала добрую м-съ Давило своимъ необыкновеннымъ спокойствіемъ. Она находилась въ томъ мирномъ, меланхолическомъ настроеніи, которое всегда доступно человѣку, отказывающемуся отъ всякихъ самолюбивыхъ стремленій и принимающему за особый, неожиданный даръ судьбы каждую, хотя-бы и самую мелкую, радость въ жизни, особенно всякія добрыя душевныя проявленія не только въ людяхъ, но даже и въ собакахъ. Развѣ кто-нибудь, освободившись изъ мрачной, душной тюрьмы, можетъ жаловаться на свѣжій воздухъ и дневной свѣтъ? Можно примириться со всякой тяжелой долей, если смотрѣть на свою жизнь, какъ на избавленіе отъ другого, болѣе худшаго существованія. Подобное чувство доступно всякому, кто одаренъ способностью Гамлета къ самопознанію и самобичеванію. Къ такимъ натурамъ принадлежала и Гвендолина, тысячу разъ мысленно переживавшая страшную исторію своего паденія, начиная отъ удовлетворенія своей самолюбивой страсти къ удовольствіямъ, впервые заставившаго ее нѣкогда отвернуться отъ голоса совѣсти, до пламенной ненависти, которая неудержимо повлекла ее къ преступленію, несмотря на всѣ ея старанія найти опору въ нѣкогда попранной ею совѣсти. Она теперь постоянно повторяла про себя слова Деронды, придавшія ей силу бороться съ овладѣвшимъ ею отчаяніемъ, и ясно доказавшія, что, въ сущности, судьба спасла ее отъ несчастія худшаго, какъ для нея самой, такъ и для другихъ.
Кромѣ того, Гвендолину поддерживала увѣренность, что она вскорѣ опять увидитъ Деронду и что вся ея будущность, на которую она теперь смотрѣла со свѣтлой надеждой, это будетъ -- постоянное самоусовершенствованіе подъ его непосредственнымъ руководствомъ. Съ присущимъ человѣческой натурѣ эгоизмомъ, она всецѣло поддавалась увѣренности, что Деронда необходимъ ей, нисколько не думая о потребностяхъ его личной жизни, казавшейся бѣдной Гвендолинѣ исключительно наполненной ею. Она никогда не воображала его себѣ иначе, какъ только рядомъ съ собою, готовымъ откликнуться на каждый ея вздохъ. Не самъ-ли онъ явился передъ нею впервые, какъ наставникъ и покровитель, возбудивъ къ себѣ сначала одно негодованіе, и лишь потомъ -- полное довѣріе и любовь? Она не могла вообразить, чтобъ когда-нибудь могла уничтожиться эта опора, казавшаяся ей столь-же твердой, какъ земля, но которой она, однако, не могла сдѣлать ни одного шага безъ поддержки друга.
Дѣйствительно, Деронда вскорѣ пріѣхалъ въ Дипло, которое было отъ Лондона гораздо ближе, чѣмъ аббатство. Онъ хотѣлъ было перевести Эзру и Миру въ какое-нибудь живописное мѣстечко, гдѣ-нибудь на берегу моря, пока не приготовитъ новаго, болѣе удобнаго жилища въ Лондонѣ для всѣхъ троихъ. Но Эзра просилъ оставить его на прежней квартирѣ, такъ-какъ всякое передвиженіе было для него слишкомъ тягостно, хотя онъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, выражалъ упорное желаніе отправиться вмѣстѣ съ ними въ Палестину. Деронда надѣялся устроить свою свадьбу мѣсяца черезъ два, и, дѣлая необходимыя къ тому приготовленія, долженъ былъ серьезно переговорить съ сэромъ Гюго о положеніи своихъ дѣлъ и о денежныхъ средствахъ, которыми онъ могъ располагать. Вотъ почему онъ ускорилъ свою поѣздку въ Дипло. Съ другой стороны, его не менѣе побуждало къ тому и обѣщаніе, данное Гвендолинѣ. Сознаніе своего собственнаго личнаго счастья пробуждало въ его сердцѣ какое-то болѣзненное, тревожное чувство по отношенію къ Гвендолинѣ. Это, быть можетъ, покажется страннымъ, такъ-какъ, обыкновенно, влюбленнаго, пользующагося взаимностью, считаютъ счастливцемъ, а подъ этимъ подразумѣвается всегда полное равнодушіе къ горю другихъ. Но человѣческій опытъ обыкновенно не соотвѣтствуетъ современнымъ свѣтскимъ понятіямъ и вкусамъ. Деронда нисколько не оскорблялъ своей любви, а только дѣлалъ ее еще болѣе достойной Миры, примиряя съ этой любовью заботы о другой женщинѣ. Дѣйствительно, что такое самая любовь къ существу, которое мы любимъ болѣе всего на свѣтѣ, какъ не сочетаніе безконечныхъ заботъ, которыя, однако, для насъ сладостнѣе всякихъ радостей внѣ этой любви?
Деронда два раза пріѣзжалъ въ Дипло и оба раза видѣлъ Гвендолину, но все не рѣшался ей сказать о перемѣнѣ, происшедшей въ его жизни. Онъ сильно себя за это упрекалъ, но объясненіе, отъ котораго могутъ произойти важныя послѣдствія, зависитъ чаще всего отъ расположенія того лица, которому объясненіе можетъ доставить непріятность или горе. Въ первое свиданіе съ Гвендолиной она такъ забрасывала его вопросами о лучшемъ устройствѣ ея жизни, о средствахъ преобразить себя, лучше обходиться со всѣми окружающими и уничтожить въ себѣ всякую тѣнь эгоизма, что Деронда не могъ нанести ей этого тяжелаго удара въ ту минуту, когда она просила его помочь ей вступить на путь истины. Во второй разъ онъ засталъ ее въ такомъ отчаяніи, и, подъ вліяніемъ ея тяжелыхъ воспоминаній, она такъ истерически рыдала, убѣждая себя въ его презрѣніи къ ней, что онъ могъ только думать о томъ, какъ ее успокоить и утѣшить. Когда-же она мало-по-малу оправилась и глаза ея снова засвѣтились дѣтской радостью, то онъ уже не рѣшился причинить ей новое горе.
Однако, время шло, и Деронда чувствовалъ, что объясненіе съ Гвендолиной становилось все необходимѣе. Правда, она никогда не спрашивала его о дѣлахъ и даже не полюбопытствовала узнать, зачѣмъ онъ ѣздилъ въ Геную, но тѣмъ тяжелѣе должна была отозваться на ней то, что произошло въ его жизни. Предоставить другимъ сообщить ей печальную вѣсть было-бы слишкомъ жестоко и, точно такъ-же безжалостно казалось ему прибѣгнуть къ помощи письма. Сообразивъ все это, онъ, наконецъ, рѣшился снова поѣхать въ Дипло и, во что-бы то ни стало, объясниться съ Гвендолиной.
На этотъ разъ онъ нашелъ тамъ Ганса Мейрика, который рисовалъ портреты дочерей сэра Гюго и въ свободное время посѣщалъ семейство своего друга, Рекса Гаскойна. Онъ, повидимому, находился въ прежнемъ веселомъ настроеніи, хотя Деронда сразу почувствовалъ нѣкоторую искусственность въ его обращеніи.
-- Когда ты пріѣхалъ сюда, Гансъ?-- спросилъ Деронда.
-- Дней десять тому назадъ, до срока, назначеннаго мнѣ сэромъ Гюго. Я два дня провелъ въ Пеникотѣ. Какое идиллическое мѣстечко! Гаскойны -- просто прелесть и, кромѣ того, они родственники Ванъ-Диковской герцогини. Я видѣлъ ее издали въ траурѣ, хотя она не показывается чужимъ.
Слишкомъ высоко цѣня счастье Деронды, чтобъ подозрѣвать, какія чувства онъ питалъ къ Гвендолинѣ, Гансъ выражался о ней совершенно свободно.
-- Развѣ она гоститъ теперь въ пасторскомъ домѣ?-- спросилъ Деронда.
-- Нѣтъ, но меня водили въ Офендинъ, чтобъ посмотрѣть старый домъ, и я познакомился съ семействомъ герцогини. Ты, конечно, бывалъ тамъ и знаешь ихъ всѣхъ?
-- Да, бывалъ,-- спокойно отвѣтилъ Деронда.
-- Славный, старый домъ. Прекрасное жилище для романтической вдовушки. А у нея, говорятъ, въ жизни было много романовъ. Я слышалъ, напримѣръ, что у нея было нѣчто и съ моимъ другомъ, Рексомъ.
-- Это, вѣроятно, случилось незадолго до ея свадьбы,-- промолвилъ Деронда, сильно заинтересованный словами Ганса;-- она жила въ Офендинѣ не болѣе года. Откуда ты узналъ эту исторію?
-- О! самъ испытавъ горе, я тотчасъ-же сталъ узнавать слѣды его и въ другихъ. Я случайно узналъ, что Рексъ никогда не бываетъ въ Офендинѣ и ни разу не видѣлъ герцогини со времени ея пріѣзда, а миссъ Гаскойнъ разсказала мнѣ о какомъ-то представленіи шарадъ въ Офендинѣ, изъ чего я понялъ, что Рексъ такъ увивался вокругъ своей двоюродной сестры, что обжегъ себѣ крылышки, какъ муха на пламени свѣчи. Но я не знаю, какую роль она тутъ играла. Мнѣ извѣстно только, что явился герцогъ и выхватилъ изъ его рукъ красавицу, какъ всегда бываетъ, когда достойный молодой человѣкъ искренно полюбитъ кого-нибудь... Я понимаю теперь, почему Гаскойнъ говоритъ что его невѣста это Законъ и что онъ никогда не женится. Но все это вздоръ. Если герцогъ утонулъ не ради тебя, то, можетъ быть, онъ сдѣлалъ эту любезность дея моего друга Рекса. Кто знаетъ?
-- А развѣ м-съ Грандкортъ необходимо снова выйти замужъ?-- промолвилъ Деронда.
-- Ахъ, ты, чудовище!-- сказалъ Гансъ;-- ты хочешь, чтобъ она всю жизнь оплакивала тебя и сгорала на медленномъ огнѣ, какъ индійскія жены по смерти своихъ мужей, пока ты будешь счасливъ и веселъ?
Деронда ничего не отвѣтилъ, но на лицѣ его выразилось неудовольствіе, и Гансъ тотчасъ-же перемѣнилъ разговоръ. Однако, разставшись съ Дерондой, онъ сказалъ себѣ что Деронда, вѣроятно, питалъ нѣкогда къ герцогинѣ такія чувства, о которыхъ узнать Мирѣ было-бы не особенно пріятно.
"Напрасно она не влюбилась въ меня,-- прибавилъ онъ мысленно,-- тогда у нея не было-бы соперницъ. Ни одна женщина въ мірѣ никогда еще не бесѣдовала со мною о богословскихъ вопросахъ".
На другой день Деронда отправился въ Офендинъ съ твердой рѣшимостью не возвратиться оттуда не объяснившись съ Гвендолиной. Наканунѣ онъ послалъ узнать, приметъ-ли она его, и получилъ утвердительный отвѣтъ. теперь-же онъ засталъ ее въ той-же самой старой гостиной, гдѣ произошли главнѣйшіе эпизоды изъ ея жизни. Она казалась не столь печальной, какъ прежде, и, хотя на лицѣ ея не играла прежняя улыбка, но она выражала мирное спокойствіе, составлявшее поразительный контрастъ съ тѣмъ нервнымъ волненіемъ, въ которомъ она находилась въ послѣднее его посѣщеніе. Тѣмъ скорѣе она замѣтила печальное выраженіе на лицѣ Деронды; не успѣлъ онъ сѣсть противъ нея, какъ она поспѣшно сказала:
-- Вы боялись снова пріѣхать, потому что я въ прошлый разъ слишкомъ много плакала. Послѣ я объ этомъ очень жалѣла и рѣшилась, быть какъ можно спокойнѣе, чтобъ не причинить вамъ непріятности.
Гвендолина такъ нѣжно произнесла эти слова, что выполненіе своей задачи стало для Деронды еще труднѣе; но надо было исполнить свой долгъ.
-- Я сегодня самъ взволнованъ,-- сказалъ онъ грустнымъ тономъ,-- но это потому, что я долженъ разсказать вамъ нѣчто, касающееся меня и моей будущности. Я боюсь, что вы меня упрекнете въ недостаточной откровенности съ вами до сихъ поръ, тогда-какъ вы отъ меня ничего не скрывали. Но ваши испытанія были такъ тяжелы, что, говоря съ вами, я всегда забывалъ о себѣ и о своихъ дѣлахъ.
Въ голосѣ Деронды было столько застѣнчивой нѣжности и онъ смотрѣлъ на Гвендолину такимъ умоляющимъ взоромъ, что она невольно вздрогнула. Но слова его только изумили ее, но не испугали. Она подумала, что дѣло, вѣроятно, шло о какой-нибудь перемѣнѣ въ отношеніямъ Деронды къ сэру Гюго и его будущему наслѣдству.
-- Я понимаю; какъ могли вы что-нибудь сказать мнѣ о себѣ, когда вы все время думали только о томъ, какъ-бы успокоить и утѣшить меня.
-- Вы конечно удивитесь, тому что я только недавно узналъ о томъ, кто были мои родители,-- произнесъ Деронда.
Гвендолина нисколько не удивилась рѣшивъ, что ея догадка справедлива.
-- Я ѣздилъ въ Италію,-- продолжалъ онъ,-- съ цѣлью увидѣть свою мать. По ея желанію, отъ меня до сихъ поръ скрывали мое происхожденіе. Она разсталась со мною послѣ смерти моего отца, когда я былъ еще ребенкомъ. Но теперь она очень больна и не хотѣла долѣе скрывать отъ меня своей тайны. Главная причина, по которой она такъ долго не открывала тайны моего происхожденія, заключалась въ томъ, что я -- еврей.
-- Вы -- еврей!-- глухо произнесла Гвендолина въ какомъ-то поразительномъ изумленіи.
Деронда покраснѣлъ, но не сказалъ ни слова и ожидалъ пока Гвендолина оправится отъ своего смущенія. Впродолженіи нѣсколькихъ минутъ она не поднимала глазъ съ пола и какъ-бы отыскивала выходъ изъ окружающаго ее со всѣхъ сторонъ мрака. Наконецъ, она, повидимому, выбилась на свѣтъ и тихо промолвила:
-- Какую-же перемѣну можетъ совершить въ вашей жизни это открытіе?
-- Громадную!-- отвѣтилъ Деронда съ жаромъ, но вдругъ остановился, пораженный той бездной, которая открылась между нимъ и Гвендолиной.
Они точно начали говорить на различныхъ языкахъ, непонимая другъ друга.
-- Вамъ нечего обращать на это вниманіе; вы остаетесь тѣмъ-же человѣкомъ, хотя вы и еврей,-- произнесла Гвендолина съ чувствомъ, стараясь успокоить Деронду насчетъ того, что никакая внѣшняя перемѣна не въ состояніи измѣнить ихъ взаимныхъ отношеній.
-- Напротивъ: это открытіе я встрѣтилъ съ особенной радостью,-- сказалъ Деронда;-- я былъ подготовленъ къ этому заранѣе, познакомившись съ однимъ очень замѣчательнымъ евреемъ, идеи котораго такъ увлекли меня, что я намѣренъ. посвятить ихъ осуществленію всю свою остальную жизнь.
Гвендолина снова была озадачена; но, на этотъ разъ, къ ея изумленію присоединился уже и страхъ. Ей и въ голову не приходило, что слова Деронды касались Миры и ея брата, но ее пугала мысль, что ея умъ не въ состояніи будетъ послѣдовать за Дерондой въ новую таинственную область его стремленій.
-- Мнѣ, можетъ быть, придется для этой цѣли уѣхать на нѣсколько лѣтъ на востокъ,-- сказалъ Деронда послѣ минутнаго молчанія.
Мракъ, окружавшій Гвендолину, началъ понемногу разсѣиваться; слова Деронды становились для нея хотя понятнѣе, но все страшнѣе и страшнѣе.
-- Но, вѣдь, вы вернетесь, да?-- промолвила она дрожащими губами, и слезы незамѣтно потекли по ея щекамъ.
Деронда вскочилъ и отошелъ отъ нея на нѣсколько шаговъ. Гвендолина вытерла глаза и вопросительно взглянула на него.
-- Да; когда-нибудь, если буду живъ, сказалъ Деронда.
Снова наступило молчаніе. Онъ не могъ рѣшиться произнести ни слова, а она, повидимому, обдумывала то, чтособиралась сказать.
-- Что-же вы тамъ будете дѣлать?-- спросила она, наконецъ, нерѣшительнымъ, застѣнчивымъ тономъ.-- Могу-ли и я постигнуть ваши, идеи, или я для этого слишкомъ невѣжественна?
-- Я отправляюсь на востокъ, чтобы ознакомиться съ положеніемъ моего народа въ различныхъ странахъ,-- отвѣтилъ Деронда, охотно распространяясь о томъ, что не касалось истинной причины ихъ предстоявшей разлуки;-- идеи, которой я намѣренъ посвятить свою жизнь, заключается въ политическомъ возрожденіи моего народа, въ созданіи еврейской націи съ такимъ-же политическимъ центромъ, какимъ обладаетъ англійская, хотя англичане также разсѣяны по всему свѣту. Какъ-бы ни были слабы мои усилія, но я, рѣшился исполнить свой долгъ, и, во всякомъ случаѣ, я постараюсь пробудить въ другихъ сочувствіе къ этому движенію.
Долго молчали они послѣ этихъ словъ Деронды. Гвендолинѣ показалось, что міръ передъ нею растетъ и расширается, а она остается посреди него -- попрежнему одинокая, безпомощная. Мысль о возвращенія Деронды съ востока стушевалась при сознаніи, что передъ его возвышенными стремленіями она совершенно исчезала, становилась незамѣтной точкой. Для многихъ людей рано или поздно наступаетъ роковая минута, когда великія, міровыя движенія и общечеловѣческія задачи, до тѣхъ поръ погребенныя въ газетахъ, и въ скучныхъ книгахъ, вдругъ врываются въ ихъ ежедневную жизнь. Когда земля передъ ихъ собственными глазами разверзается для того, чтобы все перевернуть вверхъ дномъ, когда одно поколѣніе возстаетъ противъ другого, братъ на брата, сынъ на отца, когда вся земля заливается кровью, когда міръ превращается въ адъ... Когда убѣленные сѣдинами старцы отправляются розыскивать трупы своихъ павшихъ сыновей, когда иныя прекрасныя дѣвушки забываютъ все и отправляются на поле брани, чтобы, въ качествѣ сестръ милосердія, облегчать страданія своихъ умершихъ братьевъ и друзей... Когда съ трепетомъ видишь проявленіе величія Бога, который, по выраженію псалмопѣвца, "на облакахъ, погоняемыхъ вихремъ" носится для того, чтобы "горы заставить трепетать, цѣлый міръ -- колебаться"...
Нѣчто подобное почувствовала теперь и Гвендолина; она впервые почувствовала присутствіе внѣ ея какой-то таинственной, огромной силы, впервые начала сомнѣваться въ своей власти надъ окружавшимъ ее міромъ. Несмотря на всѣ тяжелыя испытанія, чрезъ которыя она прошла за послѣднее время, она еще сохранила свою дѣтскую увѣренность въ томъ, что все окружавшее ее было создано для нея, и вотъ почему она никогда не ревновала Деронду, считая невозможнымъ, чтобъ онъ принадлежалъ кому-нибудь, кромѣ нея. Но теперь что-то закралось въ ея сердце страшнѣе всякой ревности, что-то таинственное, безплотное, сразу отбросившее ее на задній планъ, и, однако, возбудившее въ ней не злобу, а сознаніе своего собственнаго ничтожества.
Деронда молчалъ, внутренне радуясь отсрочкѣ рокового объясненія, а Гвендолина сидѣла неподвижно, какъ статуя, скрестивъ на груди руки и устремивъ глаза въ пространство.
Наконецъ, она взглянула на Деронду и дрожащимъ голосомъ сказала:
-- Это все, что вы можете мнѣ сказать?
-- Еврей, о которомъ я только-что упомянулъ,-- продолжалъ онъ съ замѣтнымъ волненіемъ,-- человѣкъ, который совершилъ переворотъ во всемъ моемъ существѣ,-- это братъ миссъ Лапидусъ, пѣніе которой вы уже не разъ слыхали.
Гвендолина покраснѣла до корней волосъ. Воспоминанія широкой волной нахлынули на нее. И, прежде всего, ей припомнилось тайное посѣщеніе Миры, во время котораго она услышала голосъ Деронды, читавшаго что-то по-еврейски съ братомъ молодой дѣвушки.
-- Онъ очень боленъ; онъ близокъ къ смерти,-- продолжалъ Деронда съ нервной дрожью въ голосѣ,
-- Она вамъ сказала, что я была у нея?-- спросила неожиданно Гвендолина, поднимая глаза.
-- Нѣтъ; но я васъ не понимаю...
Она снова отвернулась. Румянецъ на ея щекахъ замѣнился смертельной блѣдностью, и она, не поворачивая головы, тихо сказала, словно думая вслухъ:
-- Но вы не собираетесь жениться?
-- Напротивъ, я женюсь -- такъ-же тихо отвѣтилъ Деронда.
Въ первое мгновеніе Гвендолина какъ-бы замерла; потомъ она вздрогнула, глаза ея широко раскрылись; она протянула руки прямо впередъ и глухимъ, гробовымъ голосомъ промолвила:
-- Я знала, что всѣ меня бросятъ! Я была жестокая, безсердечная женщина!.. И вотъ я теперь одна... одна!
Сердце у Деронды дрогнуло. Передъ нимъ была жертва его счастія. Онъ схватилъ ее за руки и инстинктивно опустился передъ нею на колѣни.
-- Я жестокъ передъ вами, жестокъ!-- проговорилъ онъ, глядя на нее съ мольбою, какъ-бы прося прощенія.
Его близость и прикосновеніе руки сразу разсѣяли охватившій ее мракъ; его взглядъ, полный нѣжнаго сочувствія, вернулъ ее къ сознанію. Она впилась въ него глазами. Крупныя слезы потекли по ея щекамъ, и Деронда, не выпуская ея рукъ, вытеръ ей глаза платкомъ, какъ ребенку. Она хотѣла говорить, но вопли, заглушали ея слова. Наконецъ, она удержалась и отрывисто произнесла.
-- Я сказала... я сказала... помните въ библіотекѣ, въ аббатствѣ, что я стану лучше оттого, что узнала васъ!
Деронда почувствовалъ, что глаза его также покрылись влагой. Гвендолина тихо высвободила одну изъ своихъ рукъ и, въ свою очередь, вытерла ему лицо платкомъ.
-- Мы не совсѣмъ разстаемся,-- сказалъ онъ;-- я буду вамъ писать, когда возможно будетъ, а вы мнѣ отвѣчайте.
-- Я буду стараться,-- произнесла она шопотомъ.
-- Мы теперь будемъ ближе другъ къ другу,-- продолжалъ онъ, вставая;-- если-бъ мы прежде видались чаще, то раздѣляющая насъ бездна все болѣе и болѣе увеличивалась-бы. Теперь-же мы, можетъ быть, никогда не увидимся, но мысленно мы всегда будемъ вмѣстѣ.
Гвендолина не произнесла ни слова; она машинально встала, безсознательно, чувствуя, что онъ сейчасъ уйдетъ и что этому помѣшать невозможно. Въ глазахъ ея отражалось отчаяніе человѣка, на-вѣки похоронившаго всѣ свои радости и надежды... Дерондѣ стало стыдно за свои пошлыя слова утѣшенія.
Онъ молчалъ. Увѣренный, что они разстанутся безъ дальнѣйшихъ объясненій, онъ ждалъ только удобной минуты, чтобъ удалиться. Но это было не легко. Наконецъ, она взглянула на него. Онъ протянулъ ей руку. Она крѣпко сжала ее и медленно промолвила:
-- Вы были ко мнѣ слишкомъ добры. Я этого не заслужила. Я буду стараться... жить лучше. Я буду постоянно думать о васъ... Кому я въ жизни сдѣлала хоть какое-нибудь добро? Одно только зло... Я не хочу причинять вамъ горя. Я стану лучше и чище...
Она не могла окончить фразы, не оттого, что слезы душили ее, а отъ какой-то внутренней дрожи. Она молча потянулась къ нему и поцѣловала его въ щеку. Онъ обнялъ ее. Потомъ они посмотрѣли другъ другу прямо въ глаза. Онъ отвернулся и вышелъ изъ комнаты.
Черезъ нѣсколько минутъ въ дверяхъ показалась м-съ Давило.
-- Гвендолина, что съ тобою, ты не здорова?-- сказала она, приближаясь къ дочери и взявъ ея холодныя руки.
-- Да, мама; но не бойтесь, я буду жить,-- отвѣтила Гвендолина и истерически зарыдала.
Мать уговорила ее лечь въ постель. Весь день и всю ночь она лихорадочно металась, въ бреду но между припадками истерики шопотомъ произносила:
-- Не бойтесь, я буду жить... Я хочу жить!..
Къ утру она заснула, а когда на слѣдующій день открыла глаза, то, нѣжно посмотрѣвъ на мать, промолвила:
-- Бѣдная мама! вы все сидѣли подлѣ меня. Не отчаявайтесь. Я буду жить. Я буду лучшей, чѣмъ была до сихъ поръ.