ГЛАВА XLVI.
Эсѳирь сидѣла въ судѣ подъ крылышкомъ м-ссъ Тренсомъ, такъ что ей было все хорошо видно и слышно. Гарольдъ встрѣтилъ ихъ въ отелѣ и замѣтилъ, что Эсѳирь была блѣдна и болѣе обыкновеннаго сосредоточенна; но это вполнѣ объяснялось сочувственной тревогой объ исходѣ дѣла, въ которомъ подсудимый былъ ея другомъ, а отецъ и самъ онъ важными свидѣтелями. М-ссъ Тренсомъ была непрочь утаить маленькій секретъ отъ сына, и о "дѣлѣ", по которому Эсѳирь предварительно видѣлась съ отцомъ, не было сказано ни слова. Гарольдъ былъ особенно милъ и любезенъ въ этотъ день: онъ сознавалъ, что ему предстояло возбудить удивленіе Эсѳири, а всѣхъ насъ непремѣнно дѣлаетъ болѣе мягкими и милыми внутреннее сознаніе собственнаго своего великодушія; въ такомъ случаѣ всѣми нашими движеніями руководитъ скрытая музыка -- "мелодія, нѣжно звучащая въ тонъ".
Эслибъ Эсѳирь была менѣе сосредоточена на собственныхъ своихъ чувствахъ, она непремѣнно замѣтила бы, что она возбуждала общее и особенное вниманіе. Въ безотрадномъ квадратѣ публичной залы, гдѣ не было ни одного выступающаго угла, за который можно бы прицѣпить догадку или мысль, ни одной картины, ни одной краски, которыми можно было бы затронуть фантазію, и гдѣ единственными предметами вниманія, удивленія и какого бы то ни было интереса были люди, и особенно люди, занимающіе болѣе или менѣе важные посты,-- вниманіе, обращенное на Эсѳирь, не было бы удивительнымъ, еслибъ даже оно было просто данью ея молодой прелести, чрезвычайно удачно оттѣненной старческимъ величіемъ м-ссъ Тренсомъ. Но вниманіе это обусловливалось также шепотомъ о томъ, что она законная наслѣдница Тренсомъ-Корта и невѣста Гарольда Тренсома. Гарольдъ самъ въ послѣднее время не особенно старался скрывать и этотъ фактъ и эту вѣроятность: оба они скорѣе дѣлали ему честь, чѣмъ безчестіе. И теперь, благодаря значительной протекціи требіанцевъ, слухи и толки эти быстро распространялись.
Судъ былъ гораздо люднѣе, чѣмъ наканунѣ, когда нашего бѣднаго пріятеля Дреджа и его двухъ товарищей рудокоповъ присудили на годъ въ каторжныя работы, а человѣка, укравшаго серебряное блюдо у Дебарри, на вѣчную ссылку. Бѣдный Дреджъ кричалъ, что онъ желалъ бы никогда ничего по слышать о выборахъ, и, несмотря на увѣщанія тюремнаго священника, говорилъ громко и настойчиво, что на этомъ свѣтѣ можетъ быть хорошо только Спрату да старому черту; такъ что изъ дѣла Дреджа по крайней мѣрѣ многіе наблюдатели вывели прискорбное убѣжденіе въ томъ, что волна политической агитаціи, достигнувшая Спрокстонской копи, ничуть не возвысила общественное настроеніе и не принесла вѣры въ Промыслъ. Но любопытство было гораздо больше затронуто въ этотъ день, когда характеръ преступника и обстоятельства, сопровождавшія преступленіе, были болѣе необычайнаго свойства. Какъ только Феликсъ показался на скамьѣ подсудимыхъ, поднялся шепотъ и вскорѣ превратился въ громкій говоръ, продолжавшійся до тѣхъ поръ, пока не было повторено нѣсколько повелительныхъ воззваній къ молчанію. Довольно странно, что теперь въ первый разъ въ Эсѳири пріятно шевельнулась гордость, благодаря одному его появленію. Въ этотъ моментъ сосредоточенія всеобщаго вниманія на немъ, отзывавшагося на личномъ ея представленіи впечатлѣніемъ яснаго, неудержимо распространяющагося дневнаго свѣта,-- она почувствовала, что въ немъ есть что-то особенное, ставящее его неизмѣримо выше всѣхъ присутствовавшихъ джентльменовъ. Торговки и вообще простолюдинки не съумѣли бы его оцѣнить, не нашли бы въ немъ ровно ничего, заслуживающаго вниманія; нетолько жалкому уму, подобному уму м-ссъ Тильо, но и многимъ изъ умовъ въ жилетахъ и сюртукахъ,-- обнаженная шея его и большая готическая голова казались чѣмъ-то опаснымъ и даже безнравственнымъ; а его немножко массивная фигура вѣроятно вышла бы очень странной изъ рукъ моднаго портнаго того времени. Но Эсѳирь видѣла, какъ его большіе, сѣрые глаза смотрѣли покойно и невраждебно, сперва вообще на всѣхъ присутствовавшихъ, потомъ съ большимъ вниманіемъ на судей и другихъ личностей, бывшихъ ближе къ нему,-- и тотчасъ же почувствовала на немъ печать изящной, исключительной натуры. Простите ея исканіе и жажду именно такого удовлетворенія; всѣ мы, и мужчины и женщины, рады возможности оправдался въ нашихъ стремленіяхъ и предпочтеніяхъ передъ другими, какъ и передъ собой. Эсоирь сказала себѣ внутренно, не безъ нѣкотораго тріумфа, что Феликсъ Гольтъ также достоинъ быть избраннымъ изо всего этого люднаго собранія, какъ былъ достоинъ выбора и предпочтенія въ ихъ têtê à tête въ скудномъ, бѣдномъ освѣщеніи маленькой пріемной Мальтусова подворья.
Эсѳирь почувствовала значительное облегченіе, услышавъ отъ отца, что Феликсъ настоялъ на томъ, чтобы матери его не было въ судѣ; и такъ-какъ въ представленіи м-ссъ Гольтъ, несмотря на постоянное сильное желаніе разыгрывать роль, не было большаго различія между свидѣтелемъ и преступникомъ, и всякаго рода появленіе передъ судомъ едва ли могло дать какое-нибудь опредѣленное понятіе, которое взяло бы верхъ надъ смутнымъ сознаніемъ неизбѣжнаго позора.-- она меньше обыкновеннаго роптала на рѣшеніе сына. Эсѳирь заранѣе содрогала съ при мысли о томъ, какимъ неизбѣжнымъ фарсомъ было бы свидѣтельство м-ссъ Гольтъ. По вмѣстѣ съ тѣмъ Феликсъ положительно утратитъ кое-что вслѣдствіе недостатка свидѣтеля, который могъ бы заявить о его поведеніи и настроеніи въ утро передъ тѣмъ, когда его увлекли въ мятежъ.
-- Онъ въ самомъ дѣлѣ весьма представительная личность, сказалъ Гарольдъ, подходя къ Эсѳири. Надѣюсь, что онъ не сдѣлаетъ никакого промаха, защищая себя.
-- Не бойтесь, не сдѣлаетъ, сказала Эсѳирь. Она опять немного оживилась и казалась бодрѣе и яснѣе, чѣмъ вовсе это утро прежде.
Феликсъ включилъ и ее въ свой общій взглядъ, но избѣгалъ смотрѣть на нее въ частности. Она поняла, какимъ деликатнымъ чувствомъ въ отношеніи ея руководствовался онъ въ этомъ случаѣ, и потому могла смотрѣть спокойно на него и на отца своего, сидѣвшаго неподалеку въ томъ же направленіи. Обернувшись къ Гарольду, чтобы сдѣлать какое-то замѣчаніе, она увидѣла, что онъ тоже смотрѣлъ въ туже сторону, но съ выраженіемъ сильно ее удивившимъ.
-- Боже мой, сказала она,-- какъ вы сердито смотрите! Я еще никогда не видала васъ такимъ сердитымъ. Ужъ не на отца ли моего вы такъ смотрите?
-- О нѣтъ! сказалъ Гарольдъ, дѣлая усиліе, чтобы прогнать неотвязчиваго демона, забравшагося некстати въ его душу.-- Я смотрю на Джермина, прибавилъ онъ, глядя на мать и на Эсѳирь.-- Онъ всюду суется мнѣ на глаза съ тѣхъ поръ, какъ я отказалъ ему въ свиданіи и возвратилъ его письмо. Я рѣшился, если только можно будетъ, никогда больше не говорить съ нимъ прямо.
М-ссъ Тренсомъ слушала съ совершенно безстрастнымъ лицомъ. Она сказала внутренно горькое, отчаянное "пусть"! на все, что было непріятнаго.
Эсѳири скоро стало досадно на всякій говоръ вокругъ: вниманіе ея сосредоточилось на веденіи слѣдствія и на томъ, какимъ образомъ Гарольдъ держалъ себя. Слѣдствіе заключалось собственно въ воспроизведеніи фактовъ, уже извѣстныхъ намъ, только съ нѣкоторыми добавочными подробностями, доставленными свидѣтелями. Спратъ сохранилъ достаточно сознанія, чтобы присягнуть въ томъ, что, когда его привязывали къ столбу, Феликсъ руководилъ толпой. Хозяйка Семи Звѣздъ, обязанная Феликсу спасеніемъ отъ преслѣдованія нѣсколькихъ пьяныхъ мятежниковъ, дала показаніе, что онъ былъ вожатаемъ толпы при нападеніи на Спрата,-- живо помня, что онъ отозвалъ ея преслѣдователей приглашеніемъ на "лучшее предпріятіе". Нѣсколько почтенныхъ свидѣтелей показали подъ присягой, что Феликсъ поощрялъ мятежниковъ, волочившихъ Спрата вдоль Королевской улицы; что онъ напалъ первый на Токера и что его видѣли на террасѣ противъ окна гостиной въ усадьбѣ Дебарри.
Три другіе свидѣтеля дали показаніе о выраженіяхъ, слышанныхъ ими отъ подсудимаго и клонившихся къ уясненію характера поступковъ, въ которыхъ его обвиняютъ. Двое изъ нихъ были торговцы изъ Треби, а третій клеркъ изъ Дуфильда. Клеркъ слышалъ, какъ Феликсъ говорилъ публично въ Дуфильдѣ; требіанцы не разъ присутствовали при его разсужденіяхъ объ общественныхъ вопросахъ; и всѣ они приводили выраженія, клонившіяся къ тому, чтобы доказать несомнѣнно, что онъ питалъ самыя злостныя чувства противъ почтеннаго торговаго сословія и что онъ, по всей вѣроятности, только искалъ случая разорить и разграбить всѣ мелочныя лавки. Никто не зналъ -- и даже самые свидѣтели не сознавали хорошенько -- насколько ихъ воспоминанія и даже предположенія въ этомъ отношеніи были въ зависимости отъ четвертаго ума, а именно отъ Джона Джонсона, близкаго родственника одного изъ требіанскихъ свидѣтелей и короткаго знакомаго Дуфильдскаго клерка. Человѣка ни въ какомъ случаѣ нельзя было бы классифировать животнымъ, самопроизвольно дающими показанія, и принимая въ расчетъ то, какъ трудно бываетъ добиться какого-нибудь путнаго показанія въ данномъ случаѣ, нельзя не дать мѣста и значенія темнымъ проискамъ людей дѣятельныхъ, пронырливыхъ, подзадориваемыхъ какими-нибудь частными, личными побужденіями. Джонсонъ тоже присутствовалъ въ этотъ день въ судѣ, но сидя скромно, незамѣтно въ углу. Онъ пришелъ сообщить кое-какія свѣденія Джермину и, съ другой стороны, собрать свѣденія для личныхъ своихъ соображеній, значительно разъяснившихся появленіемъ Эсѳири вмѣстѣ съ Тренсомомъ. Когда всѣ показанія свидѣтелей были отобраны, публика единодушно нашла ихъ весьма неблаговидными для подсудимаго. Въ двухъ только обстоятельствахъ Феликсъ нашелъ нужнымъ прервать показанія передопросомъ. Во-первыхъ, онъ спросилъ" у Спрата, но думаетъ ли онъ, что привязаніе къ столбу спасло его отъ весьма вѣроятной и возможной смерти? Во-вторыхъ, онъ спросилъ у торговцевъ, которые подъ присягой засвидѣтельствовали о томъ, что онъ велъ толпу за собою, убѣждая оставитъ Токера,-- не слышали ли они незадолго передъ этимъ, какъ въ толпѣ раздавались крики, подбивавшіе ее къ нападенію на винные погреба и пивоварню?
Эсѳирь слушала внимательно, но спокойно. Она заранѣе приготовилась на такое множество сильныхъ и враждебныхъ показаній. Всѣ ея опасенія и надежды клонились къ тому, что должно было слѣдовать послѣ. Тогда только, когда у подсудимаго спросили, что онъ имѣетъ сказать въ свое оправданіе, она почувствовала ту страшную спазму тревоги, которая не обезоруживаетъ, не парализуетъ умъ, но скорѣе даетъ ясное представленіе, полное сознаніеугрожающей опасности.
Когда Феликсъ Гольтъ началъ говорить, въ залѣ водворилось молчаніе ночи. Голосъ его былъ твердъ и спокоенъ: онъ говорилъ просто, серіозно и очевидно безъ всякаго суетнаго, тщеславнаго побужденія. Эсѳирь никогда не видѣла у него такого утомленнаго, грустнаго лица.
-- Мм. Гг., я не стану утруждать вниманіе суда ненужными словами. Я вѣрю, что всѣ свидѣтели говорили правду, насколько было возможно вывести какое-нибудь заключеніе изъ поверхностнаго наблюденія; и я рѣшительно ничего не вижу, что могло бы расположить присяжныхъ въ мою пользу, если только имъ не заблагоразсудится принять во вниманіе мои личныя побужденія и отзывы нѣкоторыхъ свидѣтелей о моемъ характерѣ и моихъ цѣляхъ, совершенно несовмѣстныхъ съ добровольнымъ участіемъ въ безпорядкахъ. Я только передамъ въ нѣсколькихъ словахъ, какимъ образомъ я попалъ въ толпу, что меня побудило напасть на констэбля, и что меня привело къ образу дѣйствія, кажущемуся мнѣ самому безумнымъ теперь, когда я оглядываюсь назадъ.
Феликсъ разсказалъ тогда вкратцѣ обо всѣхъ своихъ побужденіяхъ и дѣйствіяхъ въ день бунта, съ той самой минуты, когда его оторвали отъ работы рано утромъ. Онъ, разумѣется, не упомянулъ о своемъ посѣщеніи Мальтусова подворья и только сказалъ, что, успокоивъ мать, онъ опять вышелъ на улицу прогуляться. Онъ воодушевился по мѣрѣ того, какъ передавалъ всѣ событія дня, затрогивавшія его гораздо сильнѣе теперь, когда онъ припоминалъ ихъ въ сжатомъ, выразительномъ изложеніи передъ большимъ собраніемъ. Высокое наслажденіе честной, правдивой рѣчи сознается человѣкомъ, обладающимъ замѣчательнымъ даромъ высказывать ее, чувствуется даже въ моменты тревоги и горести.
-- Вотъ все, что я могу сказать о себѣ, мм. гг. Я прошу сложить съ меня обвиненіе въ убійствѣ, потому что я твердо увѣренъ, что въ этомъ словѣ заключается смыслъ несовмѣстный съ моимъ образомъ дѣйствія. Когда я толкнулъ Токера, я не могъ предвидѣть возможности смерти отъ паденія, которое случается сплошь и рядомъ въ борьбѣ и безъ всякихъ пагубныхъ послѣдствій. Что же касается до нападенія на констэбля, то мнѣ предстоялъ моментальный выборъ между двухъ золъ: иначе вліяніе мое было бы въ конецъ парализовано. И онъ нанялъ на меня, не понявъ моихъ намѣреній. Я не стану распространяться о томъ, что я ни въ какомъ случаѣ не напалъ бы на констэбля, еслибъ имѣлъ время сообразить и взвѣсить хорошенько всѣ обстоятельства.
Я, конечно, во всякомъ случаѣ напалъ бы на него, еслибъ увидѣлъ его дѣлающимъ что-нибудь, что возмутило бы меня до глубины души: я глубоко чту законъ, но не въ такомъ случаѣ, гдѣ онъ служитъ предлогомъ къ злоупотребленію, которое ему въ сущности слѣдовало бы устранять. Я считаю унизительнымъ, недобросовѣстнымъ заставлять судъ выводить изъ того, что я самъ сказалъ или что было сказано моими свидѣтелями, что -- какъ человѣкъ, презирающій пьяныя, безсмысленныя буйства и вообще всякое произвольное насиліе,-- я никогда и ни въ какомъ случаѣ не возсталъ бы противъ власти и авторитета. Я считаю богохульствомъ говорить, что человѣкъ не долженъ никогда возставать противъ авторитета: всѣ великія религіи, великіе гражданскіе перевороты шли противъ авторитета въ самомъ началѣ начинаній своихъ. Подобное заявленіе было бы съ моей стороны дерзостью, еслибъ мнѣ не приходилось сказать въ свою защиту, что я счелъ бы себя самымъ презрѣннымъ измѣнникомъ, еслибъ приложилъ руку къ борьбѣ или безпорядку -- подъ чѣмъ я подразумеваю личный ущербъ кому-нибудь -- безъ такого побужденія, которое я считаю священнымъ чувствомъ,-- безъ чувства воздаянія священнаго долга ближнимъ моимъ или человѣчеству вообще. И конечно -- заключилъ Феликсъ съ сильнымъ оттѣнкомъ презрѣнія въ голосѣ -- и никогда не считалъ священнымъ долгомъ добиваться выбора радикальнаго кандидата отъ сѣвернаго Ломшайра произвольнымъ, умышленнымъ возбужденіемъ пьяной, грубой толпы, общественная дѣятельность которой заключается въ битьѣ оконъ, разореніи, уничтоженіи произведеній тяжелаго труда, въ угрозахъ человѣческой жизни.
-- Я предчувствовалъ, что онъ проврется, сказалъ Гарольдъ потихоньку Эсѳири. Потомъ видя, что ее слегка передернуло, онъ побоялся, чтобы она не заподозрила, что его обидѣлъ намекъ на него самого.-- Я вовсе не имѣю въ виду того, что онъ сказалъ насчетъ кандидата, прибавилъ онъ поспѣшно, желая поправиться -- Я не имѣю ничего особеннаго противъ послѣдней его выходки. Но я нахожу, что ему вообще не слѣдовало бы пускаться въ такія разглагольствованія. Это должно непремѣнно повредить ему въ мнѣніи присяжныхъ: -- они его не поняли, или лучше сказать, поняли не такъ, какъ бы ему хотѣлось. Но я головой ручаюсь, что это очень непріятно подѣйствовало на судей. Теперь одна надежда на то, въ какой степени наши показанія будутъ въ силахъ парализовать впечатлѣніе, произведенное имъ самимъ. Надѣюсь, что аторней сдѣлалъ все, что было можно, чтобы собрать какъ можно больше свидѣтелей. Вѣроятно, въ этомъ дѣлѣ немалое участіе приняли глазговскіе и ланкашайрскіе либералы, друзья Гольта. Но, вѣроятно, вы уже знаете все это черезъ отца своего.
Первымъ свидѣтелемъ, выступившимъ въ защиту подсудимаго, былъ Лайонъ. Сущность его показаній заключалась въ томъ, что съ начала сентября до дня выборовъ онъ былъ въ постоянныхъ дружескихъ сношеніяхъ съ подсудимымъ, что онъ отлично изучилъ его характеръ и воззрѣнія на жизнь, въ особенности его воззрѣнія на выборы, вовсе несовмѣстныя съ возможностью участія въ мятежѣ, которое такъ же, какъ и роковое столкновеніе его съ конетэблемъ, нельзя объяснить иначе, какъ несчастной неудачей смѣлаго, но въ сущности хорошаго и честнаго намѣренія. Онъ показалъ дальше, что онъ присутствовалъ при встрѣчѣ подсудимаго съ м. Гарольдомъ Тренсомомъ, который тогда былъ занятъ собираніемъ голосовъ въ сѣверномъ Ломшайрѣ. Встрѣча эта состоялась у него въ домѣ и по настоянію Феликса, желавшаго предупредить м. Тренсома о спаиваніи рабочихъ въ Спрокстонѣ, производимомъ его агентами, и убѣждалъ его положить этому конецъ; подсудимый боялся, чтобы не вышло недоразумѣній и безпорядковъ изъ того, что онъ считалъ конечной цѣлью этихъ попоекъ,-- а именно изъ присутствія этого люда на выборахъ. Лайонъ прибавилъ, что не разъ послѣ этого свиданія Феликсъ Гольтъ возвращался къ этому предмету съ выраженіями тревоги и огорченія. Онъ самъ неоднократно посѣщалъ Спрокетонъ но своимъ пастырскимъ обязанностямъ: онъ зналъ, сколькихъ усилій стоило подсудимому устроить тамъ ночную школу, и былъ увѣренъ, что все участіе подсудимаго къ рабочимъ этого округа исключительно ограничивалось стараніями пріучить ихъ къ трезвости и надлежащему вниманію къ воспитанію ихъ дѣтей. Въ заключеніе онъ заявилъ, что подсудимый былъ дѣйствительно въ Дуфильдѣ въ день выборовъ и съ сильнымъ негодованіемъ говорилъ о примѣненіи Спрокстонцевъ къ этому дѣлу и о томъ, что онъ называлъ гнуснымъ наймомъ слѣпаго насилія. Странная внѣшность маленькаго диссентерскаго священника не могла не возбудить всеобщаго вниманія и даже ироніи въ самихъ судьяхъ. Его подвергли самому строгому и докучному передопросу, который онъ вынесъ, спокойно поглядывая своими близорукими, широко-раскрытыми глазами и вполнѣ сосредоточась въ сознаніи необходимости отвѣчать точно и правдиво. Когда у него спросили не безъ презрительной ироніи, не принадлежитъ ли подсудимый къ его паствѣ, онъ отвѣчалъ глубокимъ, задушевнымъ тономъ, составлявшимъ одинъ изъ самыхъ характеристичныхъ переходовъ его богатаго, разнообразнаго голоса:
-- Нѣтъ,-- но дай Господи, чтобы онъ былъ изъ моей паствы! Я бы тогда имѣлъ право сказать, что высокія добродѣтели и чистая, безукоризненная жизнь, которыя я признаю въ немъ, свидѣтельствуютъ о достоинствѣ и величіи вѣроисповѣданія моего и о высокомъ совершенствѣ церкви, къ которой я принадлежу.
Можетъ быть для оцѣнки нравственнаго уровня индепендентскаго священника, способнаго произнести такія слова, нужно было бы больше силы и способности анализа и сравненія, чѣмъ было во всѣхъ присутствовавшихъ. Несмотря на то, это заявленіе вызвало шепотъ, несомнѣнно полный сочувствія.
Слѣдующимъ свидѣтелемъ былъ Гарольдъ Тренсомъ, на которомъ и раньше главнымъ образомъ сосредоточивалось вниманіе публики. Торійскій элементъ положительно преобладалъ въ судѣ, и человѣческая склонность радоваться пораженію и униженію враждебной партіи не была въ этомъ случаѣ чужда торіямъ. Гарольдъ зналъ это очень хорошо и вообще приготовился ко всему, что могло бы навлечь на него непріятности, вслѣдствіе появленія на скамьѣ свидѣтелей. Но онъ по всей вѣроятности не утратилъ бы самообладанія и съумѣлъ бы всегда поставить себя въ приличномъ, выгодномъ свѣтѣ даже при такихъ условіяхъ, которыя большинство людей нашло бы крайне непріятными, почти невыносимыми. У него достало настолько великодушія и чистосердечія, чтобы вынести гордое уклоненіе Феликса Гольта отъ его услугъ безъ всякой мелочной досады; тактъ у него былъ самый тонкій, настоящій джентльменскій, что давало ему возможность всегда избирать такой путь, такой образъ дѣйствія, который лучше всего могъ бы обезпечить его достоинство. Присутствіе Эсѳири особенно облегчало для него все, что требовало самообладаніе; потому что ея удивленіе было тогда именно самой дорогой, самой завѣтной цѣлью этого безукоризненно свѣтскаго человѣка.
Когда онъ вступилъ на скамью свидѣтелей, многія изъ присутствовавшихъ дамъ вздохнули, вспомнивъ объ его ложномъ направленіи въ политикѣ. Онъ былъ оченъ похожъ на красивый портретъ сэра Томаса Лауренса, въ которомъ замѣчательный артистъ съумѣлъ избѣгнуть обычнаго излишества приторной любезности, примѣшавъ къ ней значительную долю остроумія и геніальности, что едва ли возможно въ обыкновенномъ смертномъ. Онъ стоялъ неподалеку отъ Феликса, и два радикала представляли разительный контрастъ. Феликсъ могъ бы выйдти изъ рукъ скульптора въ послѣдній римскій періодъ, когда пластическое вдохновеніе затронуло величіе варварскихъ формъ -- когда еще не носили платья подъ самое горло и не имѣли понятія о галстукахъ.
Гарольдъ Тренсомъ объявилъ, что онъ всего только разъ видѣлся съ подсудимымъ и что это было именно то свиданіе, о которомъ упоминалъ предшествовавшій свидѣтель въ присутствіи котораго и въ домѣ котораго оно состоялось. Но затѣмъ свиданіе ихъ продолжилось внѣ дома м. Лайона. Они отправились вмѣстѣ въ контору м. Джермина, который въ то время завѣдывалъ всѣми хлопотами по выборамъ. Онъ хотѣлъ исполнить желаніе Гольта и навести подробную справку объ образѣ дѣйствія своихъ агентовъ въ Спрокстонѣ, возмутившемъ Гольта, и еслибы оказалась возможность, положить ему конецъ. Гольтъ говорилъ очень горячо и убѣдительно и въ мальтусовомъ подворьѣ, и въ конторѣ аторнея: онъ былъ видимо возмущенъ, и негодованіе его вращалось на опасности дать ходъ и вѣсъ людямъ невѣжественнымъ, грубымъ и пьянымъ. Онъ подумалъ тогда же, что единственнымъ желаніемъ Гольта было предупредить безпорядокъ и то, что онъ считалъ деморализаціей рабочихъ посредствомъ угощеній. Послѣдующія событія оправдали его опасенія. Онъ не имѣлъ послѣ случая наблюдать подсудимаго. Но если есть какая нибудь возможность основываться на раціональныхъ выводахъ, то, по его мнѣнію, тревога, выраженная Гольтомъ, была ручательствомъ справедливости побужденій, которыми онъ объяснилъ свое участіе въ мятежѣ. Онъ вынесъ изъ единственнаго своего свиданія, что Гольтъ политическій и нравственный энтузіастъ, который еслибы и былъ способенъ приневоливать, насиловать другихъ, то по всей вѣроятности позаботился бы прежде всего о томъ, чтобы пробудить, развить въ нихъ утонченную и совершенно непрактичную совѣстливость и деликатность, которая несомнѣнно характеризовала его самаго.
Гарольдъ говорилъ съ замѣчательной прямотой и воодушевленіемъ, какъ будто бы все, что онъ высказывалъ, не могло отозваться на немъ самомъ. Онъ, разумѣется, не входилъ въ ненужныя подробности того, что происходило въ конторѣ у Джермина. Но затѣмъ его подвергли передопросу по этому дѣлу, что вызвало во многихъ джентльменахъ улыбки, подмигиванье и пожиманіе плечами.
Вопросы клонились главнымъ образомъ къ тому, чтобы узнать, если можно, что именно побуждало Феликса Гольта обратиться къ Тренсому съ подобнымъ требованіемъ и не было ли это личнымъ нерасположеніемъ къ политическимъ агентамъ, завѣдывавшимъ Спрокстонскими угощеніями? Но такого рода допросъ не могъ не завлечь судей дальше чѣмъ слѣдовало бы. Судъ состоялъ въ близкихъ отношеніяхъ съ Ломшайрскими торіями и потому предался этому дѣлу съ особеннымъ увлеченіемъ. Подъ бѣглымъ огнемъ вопросовъ о Джерминѣ и его Спрокстонскомъ агентѣ, Гарольдъ разгорячился и на одинъ изъ вопросовъ отвѣчалъ со свойственной ему запальчивой рѣзкостью.
-- М. Джерминъ былъ моимъ агентомъ тогда, но теперь между нами ничего нѣтъ общаго, и если сохранились какія-нибудь отношенія, то развѣ только отношенія чисто враждебныя.
Гарольдъ не простилъ бы себѣ этой выходки, еслибъ его не помирило съ нею убѣжденіе въ томъ, что Джерминъ слышалъ его слова. Онъ тотчасъ пришелъ въ нормальное свое настроеніе, и когда у него спросили:
-- Вы изъявили согласіе на подчиванье Спрокстонскихъ рабочихъ съ цѣлью задобрить ихъ въ вашу пользу?-- Гарольдъ отвѣчалъ спокойно и развязно:
-- Да, по возвращеніи въ Англію, прежде чѣмъ предпринять что нибудь въ сѣверномъ Ломшайрѣ, я обращался за совѣтами къ лучшимъ, извѣстнѣйшимъ агентамъ изъ виговъ и изъ тори. Всѣ они совѣтовали одни тѣ же избирательныя мѣры.
Слѣдующимъ свидѣтелемъ былъ Михаилъ Брайисей, иначе Майкъ Брандель, который далъ показаніе о разговорахъ и дѣйствіяхъ подсудимаго въ Спрокстонѣ. Онъ объявилъ, что Феликсъ страхъ какъ возставалъ противъ пьянства и дракъ и ругательствъ, что онъ подбивалъ ихъ приводить къ нему ребятишекъ для обученья; но когда его подвергли болѣе подробному допросу по пунктамъ, онъ отвѣчалъ, что больше ничего знать не знаетъ, что Феликсъ, кажется, говорилъ противъ лѣнивыхъ, праздныхъ людей, кто бы они ни были, бѣдные или богатые, но что по всей вѣроятности онъ имѣлъ въ виду богатыхъ, которые имѣютъ право ничего не дѣлать, до чего онъ самъ, то есть Майкъ, большой охотникъ, хотя по большей части ему приходится тянуть тяжелую лямку. Когда ему сдѣлали замѣчаніе за эту неумѣстную вставку, Майкъ робко отвѣтилъ, что разговоры дѣло трудное, вовсе непривычное для такого бѣдняка, какъ онъ. Но, въ заключеніе, онъ опять-таки повторилъ, что Феликсъ больше всего настаивалъ, чтобы они устроили школу для своихъ ребятишекъ.
Послѣдніе два свидѣтеля въ пользу Феликса показали подъ присягой, что онъ старался направить толпу вдоль Парковой улицы, отнюдь не думая заворачивать къ усадьбѣ, и что Токеръ напалъ на него съ такимъ несомнѣнно враждебнымъ намѣреніемъ, что ему никакъ нельзя было не обороняться.
Между тѣмъ Эсѳирь смотрѣла и слушала съ возростающей тоской и въ полной увѣренности, что далеко не все то сказано, что можно было бы сказать въ пользу Феликса. Такъ какъ судить его придется присяжнымъ, ей думалось, что на нихъ могло и должно было быть произведено впечатлѣніе, которое предрасположило бы ихъ къ подсудимому и обусловило бы извѣстнымъ образомъ ихъ рѣшеніе. Развѣ не было множества примѣровъ тому, что присяжные произносили, виновенъ или невиновенъ, изъ сочувствія или несочувствія къ подсудимой)! Она была слишкомъ неопытна, чтобы опровергнуть доводы сердца яснымъ представленіемъ обычнаго хода дѣлъ: какимъ образомъ будетъ возражать адвоката. и что скажетъ судья, чтобы охладить симпатію присяжныхъ. Она только тревожно сознавала и видѣла, что судъ идетъ къ концу и что голосъ права и правды не былъ достаточно громокъ.
Чистое, благородное женское чувство, пылко, страстно прорывающееся сквозь формулы мужчинъ, слишкомъ строго, слишкомъ педантически скованныхъ ежедневными практическими обязанностями и условіями, составляетъ одну изъ главныхъ прелестей женщины, одно изъ самыхъ сильныхъ ея вліяній: это страстное увлеченіе, разбивающее жесткую, крѣпкую кору суроваго, осторожнаго опыта. Женское вдохновенное невѣдѣніе дѣлаетъ прекрасными и величественными такія дѣтскія, нелѣпыя выходки, которыя при иныхъ условіяхъ вызвали бы только развѣ усмѣшку. Въ груди Эсѳири Лайонъ въ этотъ дель горѣло то пламя, которое озаряетъ повременамъ своими лучами поэзію и исторію. Въ этомъ отношеніи ея женская доля была завидна; человѣкъ, котораго она любила, былъ безспорно героемъ; женская страсть и стремленіе къ идеалу, уваженіе къ высокому совершенству слились въ одинъ нераздѣльный потокъ. А въ этотъ день, въ этотъ моментъ сердцу ея угрожала одна опасность, одинъ ужасъ. Она скорѣе чувствовала необходимость дѣйствовать, чѣмъ рѣшимость дѣйствовать. Она никакъ не могла примириться съ мыслію о томъ, что судъ сейчасъ долженъ кончиться, что надъ Феликсомъ произнесутъ приговоръ и что между тѣмъ не сказано все, что слѣдовало бы сказать въ его пользу. Не было ни одного свидѣтеля, чтобы сказать, что онъ дѣлалъ и какъ былъ настроенъ передъ самымъ мятежомъ. Она должна сдѣлать это. И можетъ сдѣлать. Время есть еще. Но очень мало. Всякая другая тревога смолкла и затонула въ тревогѣ о томъ, чтобы не упустить момента. Вызвали послѣдняго свидѣтеля. Гарольду Трепсому не удалось пробраться къ ней по выходѣ со скамьи свидѣтелей, но возлѣ нея былъ Дивгонъ. Она сказала ему быстро и рѣшительно:
-- Скажите аторнею, что желаю дать показаніе,-- не теряйте времени, скорѣе.
-- Знаете ли вы, что вы дѣлаете, милая моя? сказалъ Линтонъ, глядя на нее съ удивленіемъ.
-- Знаю -- умоляю васъ -- ради Бога! сказала Эсѳирь тѣмъ тихимъ, сдержаннымъ тономъ настойчивой мольбы, который равносиленъ крику; и устремивъ на него взглядъ, полный еще болѣе убѣдительнаго настоянія, прибавила:-- Я готова лучше умереть, чѣмъ смолчать.
Старый ректоръ, всегда болѣе склонный къ снисходительности и мягкости, подумалъ прежде всего, что въ этомъ заключается совершенно неожиданный добавочный шансъ для бѣднаго малаго, попавшаго въ просакъ. Онъ не сталъ дальше спорить, но отправился прямо къ аторнею.
Гарольдъ не успѣлъ еще заподозрить намѣренія Эсѳири, какъ она была уже на пути къ скамьѣ свидѣтелей. Когда она очутилась на ней, весь судъ и самъ Феликсъ, до тѣхъ поръ казавшійся совершенно равнодушнымъ, вздрогнули однимъ и тѣмъ же чувствомъ, мгновеннымъ, какъ молнія. По лицу Феликса какъ будто промелькнуло какое-то сіяніе, и сидѣвшіе возлѣ него могли бы замѣтить, какъ дрогнула рука его, лежавшая на перилахъ.
Въ первую минуту Гарольдъ удивился и встревожился; въ слѣдующую онъ пришелъ въ восторгъ отъ красоты Эсѳири и удивленія, вызваннаго ею въ судѣ. Въ лицѣ у нея не было ни кровинки: она стояла, отрѣшившись отъ всѣхъ личныхъ побужденій тщеславія или застѣнчивости. Чистый голосъ ея звучалъ, какъ будто бы она громко исповѣдывала вѣру свою. Она начала и продолжала безъ запинокъ и остановокъ. Всѣ лица вокругъ были серіозны и почтительны.
-- Я Эсѳирь Лайонъ, дочь Лайона, индепендентскаго священника въ Треби, бывшаго однимъ изъ свидѣтелей подсудимаго. Я знаю Феликса Гольта очень хорошо. Въ день выборовъ въ Треби, когда меня сильно встревожилъ шумъ, доходившій до нашего дома съ главной улицы, Феликсъ Гольтъ зашелъ навѣстить меня. Онъ зналъ, что отца моего нѣтъ дома, и думалъ, что меня могутъ испугать тревожные звуки. Это было около полудня и онъ пришелъ сказать мнѣ, что тревога угомонилась и что улицы почти совсѣмъ опустѣли. Но онъ сказалъ, что боится, чтобы народъ не собрался опять послѣ попойки и чтобы позже днемъ не случилось чего-нибудь хуже. Онъ побылъ со мной немножко и потомъ ушелъ. Ушелъ очень грустный. Умъ его былъ полонъ добрыхъ, возвышенныхъ возбужденій, проистекавшихъ изъ глубокаго сочувствія къ ближнимъ. Онъ низачто на свѣтѣ не сталъ бы принимать участія въ мятежѣ, не сталъ бы трогать никого, еслибъ можно было устранить худшее какъ нибудь иначе. Душа у него самая благородная; сердце самое нѣжное; онъ положительно способенъ только на все хорошее, честное.
Въ этомъ поступкѣ Эсѳири было столько наивнаго и прекраснаго, что даже въ самыхъ пошлыхъ, мелочныхъ умахъ не нашлось мѣста для какихъ-нибудь недостойныхъ, низкихъ заключеній. Трое изъ знавшихъ ее лучше въ этой толпѣ -- даже отецъ и Феликсъ Гольтъ -- вздрогнули отъ удивленія. Какая-то незримая рука затронула струны этого блестящаго, изящнаго созданія, скорѣе казавшагося похожимъ на игрушку или на украшеніе,-- и раздались звуки, неудержимо вызывавшіе слезы. Полгода тому назадъ страхъ показаться смѣшной преобладалъ надо всѣмъ въ Эсѳири, а глубоко внутри все спало.
Гарольдъ Трансомъ подалъ ей руку и отвелъ обратно на мѣсто. Когда она сѣла, Феликсъ въ первый разъ не могъ удержаться, чтобы не посмотрѣть на нее, и глаза ихъ встрѣтились въ одномъ торжественномъ, многознаменательномъ взглядѣ.
Послѣ этого Эсѳирь совершенно утратила всякую способность слушать и судить о томъ, что она слышала. Моментальное напряженіе истощило всю ея энергію. Послѣдовала коротенькая пауза, потомъ послышался говоръ, шумъ, кашлянье. Лучъ, мелькнувшій на минуту, угасъ, и всѣмъ показалось, точно наступили сумерки или ненастье. И подъ такимъ-то настроеніемъ пришлось обвинителю высказывать свое возраженіе. Выходка Эсѳири не имѣла, не могла имѣть ровно никакого вліянія на суровую неизбѣжность законной процедуры. Обвинителю нужно было, во что бы ни стало, выставить всѣ неблагопріятные факты на усмотрѣніе присяжнымъ. Въ самомъ строгомъ, безпристрастномъ анализѣ фактовъ, особенно бъ ихъ сопоставленіи для какихъ-нибудь выводовъ, можетъ быть извѣстная складка, извѣстное уклоненіе: безукоризненное безпристрастіе въ судѣ такъ же, какъ и въ жизни,-- недостижимый идеалъ. И не потому, чтобы судьи были особенно дурно или враждебно настроены, а только потому, что они смотрѣли холодно и строго. Поведеніе Феликса въ сущности не вызывало ни снисхожденія, ни уваженія, и судья въ рѣчи своей къ присяжнымъ, разумѣется, позаботился выставить его прежде всего убійцей. Многіе въ судѣ, даже не облеченные судейскимъ саномъ, находили, что хотя уваженіемъ и сочувствіемъ и пользовался подсудимый въ кругу друзей и къ особенности въ мнѣніи великодушной красавицы, образъ дѣйствія его былъ тѣмъ не менѣе крайне нелѣпъ и опасенъ, и на убійство констэбля ни въ какомъ случаѣ не слѣдуетъ смотрѣть сквозь пальцы.
Эсѳирь была такъ блѣдна и взволнована, что Гарольдъ просилъ ее уѣхать поскорѣй домой съ матерью и Лингономъ. Онъ пріѣдетъ, немного погодя, и разскажетъ, чѣмъ кончилось. По она сказала спокойно, что хочетъ остаться. Она только устала немножко отъ непривычнаго усилія говорить громко. Она твердо рѣшилась въ душѣ не сводить съ Феликса глазъ, пока его не выведутъ изъ залы.
Она не могла прослѣдить всей рѣчи судьи, но только уловила коротенькое и рѣшительное заключеніе. Она услышала приговоръ "виновенъ въ убійствѣ". И каждое слово изъ этихъ двухъ словъ падало на нее страшнымъ, неизгладимымъ отголоскомъ, которымъ суждено звучать неотступно, и во снѣ и на яву. Она смотрѣла на Феликса, и при словахъ "тюремное заключеніе на четыре года", увидѣла, что у него дрогнули губы. Но впрочемъ онъ стоялъ спокойно и твердо.
Эсѳирь вскочила съ мѣста. Сердце у нея переполнилось страшнымъ ощущеніемъ боли и, боясь измѣнить себѣ, она ухватилась за руку м-ссъ Тренсомъ, ища поддержки и силы въ этомъ человѣческомъ прикосновеніи.
Эсѳирь увидѣла, что Феликсъ отвернулся -- и лица его не было больше видно. "Теперь, сказала она, опуская вуаль,-- пойдемте".