ГЛАВА XLV.
Вслѣдствіе этого разговора съ отцомъ, въ одно сѣрое мартовское утро, Эсѳирь сѣла въ карету съ м-ссъ Тренсомъ и отправилась на ломфордскіе аксизы. Она была полна тревожнаго ожиданія, губы ея были стиснуты трепещущимъ молчаніемъ, и въ глазахъ была та невыразимая, незримая красота, какъ-будто говорившая, что все вниманіе, всѣ душевныя силы сосредоточились на чемъ-то глубоко внутри.
М-есъ Тренсомъ но безпокоили ее безполезнымъ разговоромъ. Эсѳирь за послѣднее время замѣтила въ м-ссъ Тренсомъ сильную перемѣну, проглядывавшую во множествѣ мелочей, замѣчаемыхъ только однѣми женщинами. Разговоръ день это дня становился для нея все большимъ и большимъ усиліемъ, и нетолько тогда, когда онѣ сидѣли вдвоемъ, что могло бы происходить вслѣдствіе постепеннаго истощенія матеріала для разговора. Но когда м-ссъ Тренсомъ садилась въ свое кресло, окруженная по обыкновенію лекарственными снадобьями и рукодѣльями, и произносила утреннее привѣтствіе съ той безукоризненной вѣжливостью и почтительностью, которая для людей, не такъ утончено воспитанныхъ, кажется афектаціей,-- Эсѳирь замѣчала странную тревогу въ ея движеніяхъ. Иногда стежки шитья бѣжали съ безмолвнымъ, непрерывнымъ проворствомъ въ теченіе четверти часа, какъ-будто бы отъ окончанія какой-нибудь полосы рисунка зависѣло ея освобожденіе изъ неволи; потомъ вдругъ руки упадали, взглядъ тупо устремлялся на столъ, и она сидѣла такимъ образомъ неподвижно какъ статуя, повидимому не замѣчая присутствія Эсѳири, пока какая-нибудь мысль, внезапно проснувшаяся въ ней, не производила впечатлѣнія внѣшняго толчка, не побуждала се вздрогнуть, при чемъ она торопливо и тревожно оглядывалась, какъ человѣкъ, которому совѣстно, что онъ заснулъ не во время. Эсѳирь, глубоко тронутая проявленіями несчастія, еще никогда ею самою не испытаннаго,-- усиленно старалась успокоить, утѣшить встревоженную, несчастную женщину. Но однажды утромъ м-ссъ Тренсомъ сказала, прервавъ довольно продолжительное молчаніе:
-- Какъ вамъ должно быть скучно со мною, душа моя. Вы олицетворенное терпѣніе. Я становлюсь невыносима; у меня должно-быть меланхолическое сумасшествіе. На такую жалкую, угрюмую старуху должно быть также непріятно смотрѣть, какъ на грача съ надломаннымъ крыломъ. Не стѣсняйтесь мной, дитя мое. Уходите отъ меня безъ всякой церемоніи. Вѣдь вы видите, что здѣсь всѣ остальные дѣлаютъ, что хотятъ. Я часть старой мебели не подъ стать къ новымъ драпировкамъ.
-- Милая м-ссъ Тренсомъ, сказала Эсѳирь, скользнувъ на низенькій диванъ рядомъ съ рабочей корзинкой,-- развѣ вамъ непріятно сидѣть со мной?
-- Я говорю только ради васъ, дорогая моя, сказала м-ссъ Тренсомъ, слабо улыбаясь и взявъ Эсѳирь за подбородокъ.-- Развѣ вамъ не противно, не страшно смотрѣть на меня?
-- Зачѣмъ вы говорите такія нехорошія, недобрыя слова? сказала нѣжно Эсѳирь.-- Еслибъ у васъ была дочь, ей бы хотѣлось быть поближе къ вамъ, именно тогда, когда вамъ невесело: а конечно во всякой молодой дѣвушкѣ пробуждается нѣчто въ родѣ дочернихъ чувствъ къ женщинѣ старше ея и особенно доброй къ ней.
-- Какъ бы мнѣ хотѣлось, чтобы вы въ самомъ дѣлѣ были моей дочерью, сказала м-ссъ Тренсомъ, какъ будто просіявъ немного.-- Возможность мечтать, лелѣять надежды большое счастіе для старухи.
Эсѳирь покраснѣла: она не предвидѣла такого примѣненія словъ, вызванныхъ нѣжностью и состраданіемъ. Чтобы перемѣнить поскорѣй разговоръ, она поспѣшила предложить вопросъ, который уже раньше вертѣлся у нея на умѣ. Прежде чѣмъ краска успѣла сойдти съ лица ея, она сказала:
-- О, какъ вы добры; а у меня есть къ вамъ большая просьба. Мнѣ хочется, чтобы вы съѣздили со мною очень рано въ Ломфордъ, къ пятницу, и оставили бы меня у дверей одного дома, гдѣ меня будетъ ждать отецъ по дѣлу. Дѣло это частное, лично наше, и мнѣ бы не хотѣлось, чтобы о немъ знали, если только это возможно. И онъ приведетъ меня назадъ, куда вы назначите.
Такимъ образомъ Эсѳирь добилась цѣли, избѣгнувъ необходимости выдавать свою тайну; она тѣмъ болѣе была спокойна, что Гарольдъ отправился уже въ Ломфордъ.
Домъ индепендентскаго проповѣдника, къ которому подвезла ее м-ссъ Тренсомъ и гдѣ ее ожидалъ отецъ, стоялъ въ тихомъ переулкѣ неподалеку отъ тюрьмы. Эсѳирь набросила темный плащъ на изящный туалетъ, который Денверъ объявила совершенно необходимымъ для дамъ, сидящихъ близь судьи во время торжественнаго засѣданія; а такъ капъ шляпы того времени не выставляли лица на видъ, но скорѣе показывали его въ перспективѣ, то опущенный вуаль вполнѣ защищалъ ее отъ нескромныхъ взглядовъ.
-- Я все устроилъ, милая моя, сказалъ Лайонъ,-- и Феликсъ ждетъ насъ. Не слѣдуетъ терять времени.
Они тотчасъ же пустились въ путь. Ѳсепрь не предложила отцу ни одного "опроса. Она по сознавала дороги, по которой они шли, она низачто не могла бы ничего припомнить, кромѣ смутнаго сознанія вступленія въ высокія стѣны, хожденія вдоль длинныхъ корридоровъ; наконецъ они вступили въ гораздо болѣе просторную комнату, чѣмъ она ожидала, и отецъ сказалъ:
-- Здѣсь, Эсѳирь, намъ можно будетъ повидаться съ Феликсомъ. Онъ сейчасъ придетъ.
Эсѳирь автоматически сняла перчатки и шляпку, какъ-будто возвратилась домой съ прогулки. Она совершенно утратила сознаніе всего, кромѣ того, что ей предстояло увидѣть Феликса. Она дрожала. Ей думалось, что онъ покажется ей инымъ послѣ ея новой жизни: что вообще все прошлое совершенно измѣнится въ ея глазахъ, перестанетъ быть постояннымъ, неотступнымъ воспоминаніемъ и сдѣлается чѣмъ-нибудь, въ чемъ она ошибалась, какъ было съ представленіемъ о новой жизни. Можетъ быть она выросла изъ того дѣтства, которому обыковенныя вещи кажутся рѣдкостями и всѣ предметы огромными. Можетъ быть съ этихъ поръ весь міръ, всѣ люди станутъ въ ея глазахъ ничтожными, мелкими, пошлыми. Страхъ, сосредоточившійся въ эти моменты, казался хуже всего, что она знала прежде. То былъ страхъ, который могъ бы испытывать пиллигримъ, еслибъ ему шепнулъ кто-нибудь, что святыя мѣста одинъ обманъ и что его жаждущая, вѣрующая душа ничего тамъ не найдетъ. Всякая проходящая минута можетъ быть сопровождается подобнымъ кризисомъ въ маленькомъ, внутреннемъ мірѣ человѣка.
Но скоро дверь пріотворилась слегка; кто-то заглянулъ въ нее;потомъ она открылась шире, и вошелъ Феликсъ Гольтъ.
-- Миссъ Лайонъ -- Эсѳирь! и рука ея очутилась въ его рукѣ.
Онъ былъ все тотъ же -- нѣтъ, невыразимо лучше, потому что разстояніе, и разлука и все томительное, пережитое за послѣднее время, сдѣлало его точно зарею утренней.
-- Не обращайте на меня вниманія, дѣти, сказалъ Лайонъ.-- Мнѣ нужно сдѣлать нѣсколько замѣтокъ, а время дорого. Мы можемъ остаться здѣсь только четверть часа.-- И старикъ сѣлъ къ окну, спиною къ нимъ, и примялся писать, низко наклонивъ голову надъ бумагой.
-- Вы очень блѣдны; вы точно были больны, сравнительно съ прежнимъ, сказала Эсѳирь. Она отняла руку, но они все еще стояли близко одинъ къ другому и она смотрѣла на него.
-- Дѣло въ томъ, что мнѣ не по-сердцу тюрьма, сказалъ Феликсъ, улыбаясь; -- но я думаю, что самое лучшее для меня весь-таки надежда остаться въ ней какъ можно дольше.
-- Говорятъ, что въ самомъ худшемъ случаѣ можно будетъ просить помилованія, сказала Эсѳирь, избѣгая имени Гарольда Тренсома.
-- На это плохая надежда, сказалъ Феликсъ, покачивая годовой.-- Самое благоразумное -- приготовиться къ самому страшному наказанію, на какое только могутъ осудить меня. Если я научусь и съ этимъ мириться, то все меньшее, покажется легкимъ. Вѣдь вы знаете, продолжалъ онъ, съ ясной улыбкой,-- что я никогда не бывалъ въ изящномъ обществѣ и не сиживалъ на мягкихъ подушкахъ. Меня трудно разочаровать въ этомъ отношеніи.
-- Вы смотрите ка вещи совершенно попрежнему? сказала Эсѳирь и поблѣднѣла при этомъ,-- то есть -- на бѣдность и на среду, въ которой вамъ хотѣлось бы жить? Всѣ недоразумѣнія и испытанія не побороли вашего упорства? Она старалась улыбнуться, но не могла.
-- Какъ -- вы спрашиваете насчетъ образа жизни, за который я примусь, если меня освободятъ? спросилъ Феликсъ.
-- Да, а не могу не отчаиваться за васъ послѣ всего, что было. Посмотрите, какъ вы можете заблуждаться, падать!-- Эсѳирь говорила тихо и робко. Она замѣтила въ его глазахъ усмѣшку, хорошо ей знакомую.-- Ахъ какая я глупая! сказала она тономъ, въ которомъ звучала мольба.
-- Нѣтъ, это не глупость, а страшное вдохновеніе, сказалъ Феликсъ.-- Когда злой искуситель устаетъ нашептывать человѣку о паденіи, онъ посылаетъ голосъ, который замѣняетъ его и повторяетъ вмѣсто него все то же слово. Вотъ видите, какой вы посланецъ тьмы.-- Онъ улыбнулся и взялъ ея обѣ руки между своими, сложивъ ихъ, какъ складываютъ дѣти руки на молитвѣ. Оба они были слишкомъ торжественно настроены, чтобы робѣть и конфузиться. Они смотрѣли прямо другъ другу въ глаза, какъ дѣлаютъ ангелы, когда высказываютъ какую-нибудь правду. И они стояли такимъ образомъ во все время, пока онъ говорилъ.-- Но я живой протестъ противъ неизбѣжности такого паденія. Я вижу дальше его. Единственное страшное для человѣка паденіе -- это отступленіе отъ тѣхъ цѣлей, которыя онъ считаетъ лучшими. Добьется ли, увидитъ ли онъ какой-нибудь результатъ изъ своего личнаго дѣла -- это покрыто грозной неизвѣстностью: вселенная устроена не для потворства и удовлетворенія его чувствъ. Если человѣкъ видитъ впереди и вѣритъ во что-нибудь хорошее, онъ долженъ работать и добиваться его такимъ путемъ, какой ему кажется лучше, не думая о томъ, что изъ этого выйдетъ и къ чему это его приведетъ. По мнѣ лучше мало, да только такого, чѣмъ я дорожу, нежели много такого, чему я не придаю никакого значенія:-- обиліе прекрасныхъ, изящныхъ вещей вовсе не по моему вкусу,-- а еслибъ даже это было и по вкусу мнѣ, то обстоятельства, которыми обуслувливается обладаніе ими, въ настоящемъ строѣ общества таковы, что оно отзывалось бы на мнѣ, какъ скрипящій, царапающій металлъ.
-- Да, сказала тихо Эсѳирь,-- кажется, я теперь понимаю это лучше, чѣмъ прежде.-- Слова Феликса странно подтвердили собственные ея выводы, сдѣланные за послѣднее время. Но она ничего не сказала, хотя онъ какъ будто ждалъ.минуты съ двѣ, глядя на нее. Потомъ онъ продолжалъ:
-- Вы знаете, что я нисколько не думаю о славѣ, не воображаю сдѣлать новой эры. Гдѣ нельзя добиться крупныхъ, большихъ результатовъ, я довольствуюсь и очень маленькими, такими, которые никогда не выйдутъ за предѣлы нѣсколькихъ чердаковъ и мастерскихъ, и я твердо вѣрю въ то, что я никогда окончательно не упаду и не погибну. Нашему народу больше всего необходимо убѣдиться въ томъ, что человѣческое достоинство и счастіе заключаются не въ одной только перемѣнѣ положенія. Этому вѣрованію, этому убѣжденію я намѣренъ посвятить всю свою жизнь. Еслибъ кто могъ доказать мнѣ, что это глупо, я не думаю, чтобы изъ этого послѣдовала, необходимость занимать деньги, чтобы устроить себѣ комфортабельную жизнь и нашить себѣ новыхъ платьевъ. Выводъ далеко не логичный, по моему разумѣнію.
Они улыбнулись другъ другу съ полнымъ пониманіемъ и сочувствіемъ, которое такъ часто сказывалось въ нихъ и прежде.
-- Вы все тотъ же, сказала Эсѳирь.
-- А вы? спросилъ Феликсъ. Мои дѣла были давно порѣшены и покончены. Но въ вашихъ произошла огромная перемѣна -- точно волшебствомъ.
-- Да, сказала Эсѳирь съ запинкой.
-- Когда я увидѣлъ васъ въ первый разъ, вся ваша личность въ той обстановкѣ, въ которой вы тогда жили, показалась мнѣ странной загадкой. А вотъ наконецъ явилась соотвѣтствующая разгадка.
Эти слова показались жестокими Эсѳири. Но Феликсъ не могъ знать всѣхъ причинъ, обусловливавшихъ именно такое впечатлѣніе. Она не могла говорить; она вся похолодѣла и только сердце мучительно забилось и замерло.
-- Вы теперь должны быть вполнѣ довольны и счастливы, продолжалъ онъ невинно. Но вы будете иногда вспоминать стараго педагога и его поученія?
Феликсъ былъ твердо увѣренъ въ томъ, что Эсѳирь выйдетъ замужъ за Гарольда Тренсома. Мужчины очень легко вѣрятъ такимъ вещамъ о женщинахъ, которыя ихъ любятъ. Но онъ не имѣлъ духа намекнуть на бракъ болѣе прямо. Онъ боялся этой участи для нея, не сознавая ясно, чѣмъ бы можно было оправдать эту боязнь въ глазахъ другихъ. Гарольдъ Тренсомъ казался ему недостойнымъ Эсѳири.
-- Дѣти, сказалъ Лайонъ въ эту минуту, не оглядываясь назадъ, но только посмотрѣвъ на часы:-- намъ остается еще ровно двѣ минуты.-- И опять продолжалъ писать.
Эсѳирь ничего не сказала, но Феликсъ не могъ не замѣтить, что руки у нея смертельно похолодѣли и что она вся дрожала. Онъ вѣрилъ, онъ зналъ, что каковы бы ни были у нея виды въ будущемъ, это волненіе было вызвано состраданіемъ, сочувствіемъ къ нему. Всеобъемлющій порывъ любви, признательности и тревоги побудилъ его сказать:
-- Я вынесъ страшную борьбу, Эсѳирь. Ью вы видите, что такъ тому и слѣдовало быть. Васъ ожидала болѣе приличная, болѣе соотвѣтствующая доля. Но помните, что вы дорого стоили, и не пренебрегайте, не бросайте неосмотрительно того, что такъ дорого стоило. Я хочу непремѣнно знать и слышать, что у васъ будетъ счастье достойное васъ.
Эсѳирь чувствовала себя такой несчастной, что даже слезъ не было. Она посмотрѣла безпомощно на Феликса, потомъ отняла руки, молча отвернулась, медленно подошла къ отцу, и сказала:
-- Пана, я готова -- больше говорить нечего.
Она опять повернулась къ стулу, гдѣ лежала шляпка, и лицо ея на темномъ платьѣ казалось точно мертвымъ.
-- Эсѳирь!
Феликсъ почти крикнулъ это слово, и въ голосѣ его звучала мольба. Эсѳирь подошла къ нему съ быстрымъ движеніемъ испуганнаго ребенка къ сильному покровителю. Онъ обнялъ ее и поцѣловалъ.
Она никогда не могла вспомнить, что было послѣ этого, и пришла въ себя только тогда, когда очутилась опять въ каретѣ козлѣ м-ссъ Тренсомъ.