ГЛАВА XLIV.
Вскорѣ послѣ посѣщенія м-ссъ Гольтъ Тренсомъ-Корта, Эсѳирь отправилась во второй разъ къ отцу. Ломфордскіе ассизы близились; судъ надъ Феликсомъ былъ назначенъ дней черезъ десять, и нѣкоторые намеки въ письмахъ отца побудили Эсѳирь думать, что онъ смотритъ на исходъ дѣла съ большой неувѣренностью и тревогой. Гарольдъ Тренсомъ раза два упоминалъ объ этомъ между прочимъ разговоромъ и высказывалъ положительную надежду на то, что молодой человѣкъ выйдетъ сухъ изъ воды, но этихъ неопредѣлительныхъ заявленій было слишкомъ недостаточно, для того чтобы успокоить ее, уравновѣсить въ ней тревогу, а ей вовсе не хотѣлось заводить снова рѣчь о Феликсѣ и распросить Гарольда, на чемъ именно онъ основываетъ свои предположенія. Послѣ сцены на террасѣ, Гарольдъ день-это-дня становился все нѣжнѣе и почтительнѣе; а Эсѳирь, подъ гнетомъ новыхъ ощущеній и мыслей, какъ-будто пошатнувшихъ ея вѣрованіе въ то, что жизнь можетъ быть и не полюбовной сдѣлкой со всѣмъ, что противно, ненавистно нравственнымъ влеченіямъ,-- стала пассивнѣе къ его внимательности, и начала вмѣстѣ съ тѣмъ глубже чувствовать, что останавливая выборъ на Гарольдѣ Тренсомѣ, она навсегда оставляетъ за собою чистую, горную атмосферу и страстную ясность совершенной, идеальной любви, и должна будетъ сообразовать свои стремленія и желанія съ жизнію, наполненной пошлыми, будничными наслажденіями, томительной праздностью, безпричиннымъ, безсмысленнымъ довольствомъ, гдѣ поэзія исключительно ограничится областью литературной, а, возвышенныя идеи придется заимствовать только съ полокъ библіотеки, за спиною мужа. Но казалось, что всѣ внѣшнія условія способствовали тому, чтобы вмѣстѣ съ ея великодушной симпатіей къ Тренсомамъ и съ тѣми врожденными стремленіями, противъ которыхъ она начала было бороться,-- сдѣлать эту посредственную, узенькую, пошлую долю самой лучшей и самой заманчивой при настоящемъ положеніи дѣлъ. Она была въ настроеніи полу-печальной полу-веселой покорности тому, что обыкновенно называется житейскою мудростью, когда отправилась вторично къ отцу и узнала отъ него все, что было можно насчетъ Феликса.
Маленькій священникъ сильно упалъ духомъ и не предвидѣлъ никакой возможности примириться съ страшной мыслью, приходившей къ нему все чаще и чаще,-- о томъ что Феликсу придется можетъ быть поплатиться ссылкою за убійство: для оправданія его рѣшительно ничего не предвидѣлось.
-- Люди, свѣдущіе въ этомъ отношеніи, сказалъ Лайонъ Эсѳири, сидѣвшей возлѣ него и тревожно слушавшей его, говорили мнѣ, что еслибъ даже его признали виновнымъ въ этомъ дѣлѣ, судья, милостиво настроенный и съ надлежащимъ сознаніемъ той незримой дѣятельности души, на основаніи которой дѣйствія, кажущіяся одинаковыми но внѣшней формѣ и по послѣдствіямъ, однако разнятся, какъ операторскій ножъ хирурга, хотя иногда убивающій, разнится отъ ножа разбойника,-- можетъ смягчить наказаніе и даже вовсе оправдать его. Но говорятъ, что судья, котораго ждутъ сюда, человѣкъ очень строгій и сильно предупрежденный противъ смѣлыхъ молодыхъ умовъ, не идущихъ по старымъ тропинкамъ.
-- Я буду на судѣ, папа, сказала Эсѳирь, придумывая средство высказать желаніе, въ которомъ ей было жутко сознаться даже предъ отцомъ.-- Я уже говорила м-ссъ Треысомъ, что мнѣ хотѣлось бы непремѣнно присутствовать на слѣдствіи, и она сказала, что въ былое время она постоянно ѣздила на ассизы и что она возьметъ меня съ собой. Ты тоже пойдешь, папа?
-- Конечно пойду, потому что мнѣ придется свидѣтельствовать о характерѣ Феликса и о томъ, что онъ постоянно высказывалъ убѣжденія и предостереженія, несомнѣнно доказывавшія его полное отвращеніе отъ всякаго насилія. Намъ, знающимъ его, кажется страннымъ, невѣроятнымъ обвиненіе его въ бунтѣ; но за него почти некому говорить. Развѣ только Гарольдъ Тренсомъ рѣшится пренебречь второстепенными соображеніями и высказать всю правду, какъ бы она ни была для него самого непріятна. Впрочемъ и самая правда можетъ заимствовать цвѣтъ отъ настроенія того, кто ее высказываетъ.
-- Онъ добрый; онъ способенъ быть великодушнымъ, сказала Эсѳирь.
-- Это хорошо. Потому мнѣ право кажется, что противъ Феликса злоумышляютъ многіе. Дуфильдская газета постоянно намекаетъ на него, какъ на одного изъ тѣхъ зловредныхъ людей, которые стараются возвыситься и отличиться въ ущербъ своей партіи, и видитъ въ немъ человѣка, который вовсе не сочувствуетъ душей и сердцемъ нуждамъ народа, но только старается выставить самого себя на видъ, затѣивая разные споры и раздоры. Вотъ это-то и гнететъ меня больше всего. Мрачная тайна участи бѣднаго Феликса сдѣлалась для меня крестомъ, подъ которымъ я часто изнемогаю.
-- Папа, сказала Эсѳирь робко и съ глазами полными слезъ,-- мнѣ бы хотѣлось увидать его прежде суда. Можно? Ты спросишь у него? Ты возьмешь меня съ собой.
Священникъ поднялъ глаза на нее и помолчалъ минуты съ двѣ. Ему пришла совершенно новая, неожиданная мысль. Но тонкая деликатность удержала его отъ любопытныхъ вопросовъ, которые были бы стараніемъ преждевременно разоблачить священную тайну.
-- Я не имѣю ничего противъ этого, милое дитя мое, если только ты можешь пріѣхать пораньше и сообщить о своемъ намѣреніи м-ссъ Тренсомъ, такъ чтобы тебѣ можно было доѣхать въ каретѣ до какого-нибудь приличнаго мѣста -- напримѣръ до дома индепендентскаго священника, гдѣ бы мы могли встрѣтиться и отправиться вмѣстѣ. Я бы предупредилъ Феликса, который вѣроятно былъ бы очень радъ взглянуть на тебя еще разъ, имѣя въ виду то, что ему придется уѣхать и быть, такъ сказать, схороненнымъ отъ тебя, хотя только можетъ быть тюрьмою, а не...
Это было уже слишкомъ для Эсѳири. Она бросилась къ отцу на шею и разрыдалась какъ ребенокъ. Слезы были невыразимымъ облегченіемъ послѣ страшной натяжки и тяжелой внутренней борьбы послѣднихъ недѣль. Старикъ былъ тоже глубоко тронутъ и крѣпко обнялъ дитя свое, сосредоточившись въ безмолвной молитвѣ.
Ни одного слова не было сказано въ теченіе нѣсколькихъ минутъ, пока наконецъ Эсѳирь приподнялась, утерла слезы и движеніемъ, казавшимся шутливымъ, хотя на лицѣ ея не было улыбки, прижала платокъ свой къ лицу отца. Потомъ, когда она положила руку свою ему на руку, онъ сказалъ торжественно:
-- Сердечная привязанность -- великій и таинственный даръ, Эсѳирь, въ которомъ сказывается предвкушеніе небесной любви даже въ самыя тяжелыя минуты душевнаго страданія. Я говорю не слегка, ни на основаніи собственнаго своего опыта. И странно, что только въ агоніи разлуки мы способны оцѣнить и познать всю глубину любви.
Такимъ образомъ разговоръ кончился безъ всякихъ распросовъ Лайона насчетъ того, къ какому окончательному соглашенію съ Тренсомами пришла Эсѳирь.
Послѣ этого разговора, доказавшаго ему, что все касавшееся до Феликса затрогивало Эсѳирь ближе, чѣмъ онъ предполагалъ, священнику не хотѣлось вызывать образовъ будущаго, столь несходнаго съ понятіями и стремленіями Феликса. Да и сама Эсѳирь была бы неспособна отвѣчать на подобные вопросы. Рядъ недѣль, вмѣсто того чтобы привести ее ближе къ разъясненію и рѣшенію, только вызвалъ въ ней полное разочарованіе въ томъ строѣ жизни, который теперь сталъ дѣйствительностью, но долго плѣнялъ ея воображеніе всею мечтательною прелестью произвольнаго устройства. Воображаемый домъ ея не былъ такъ пустъ и неоживленъ, какъ Тренсонъ-Кортъ; воображаемое богатство не обусловливалось обстоятельствами, которыхъ она не знала, не умѣла устранить. Сама она въ своихъ мечтахъ никогда не была тѣмъ, чѣмъ теперь сдѣлалась -- женщиной съ тревожнымъ, недоумѣвающимъ сердцемъ. Первый порывъ женской преданности, первое высокое стремленіе въ жизни разсѣялось какъ восторженная мечта, но оставила по себѣ глубокія раны. ЕЙ было больно и горько, что самыя лучшія чувства ея, самыя дорогія упованія влекли ее къ самымъ тяжелымъ условіямъ жизни, а что всѣ пріятныя, легкія условія клонились къ тому, что было бы смертью, уничтоженіемъ высшихъ стремленій и стало-быть нравственнымъ паденіемъ. Съ ея характеристикѣ могло бы послужить то, что она вовсе не допускала сдѣлки, которая доставила бы ей большую часть состоянія и вмѣстѣ съ тѣмъ удовлетворила бы ея симпатіи, предоставивъ Тренсомамъ пользованіе ихъ старымъ домомъ. Жизнь ея въ этой семьѣ поставила ихъ интересы на первый планъ въ ея воображеніи; ухаживанія Гарольда дѣйствовали на нее постояннымъ непосредственнымъ вліяніемъ, взявшимъ верхъ надъ всѣми неопредѣленными планами; а одинокое владѣніе богатствомъ, съ которымъ она за предѣлами утопіи не съумѣла бы справиться, казалось вовсе непривлекательнымъ, какъ предложеніе какого-нибудь высокаго сана въ совершенно неизвѣстной странѣ. Со временъ Адамова брака многіе мужчины и женщины считали благомъ жить въ безбрачіи. Но Эсѳирь была не изъ числа такихъ женщинъ: она была въ полномъ значеніи слова женщиной, не мѣтя ни въ святыя, ни въ ангелы. Въ ней была бездна достоинствъ, по высшая степень совершенства могла быть достигнута ею только путемъ брака. И, подобно всѣмъ молодымъ натурамъ, она воображала настоящія свои условія выбора окончательными. Ей казалось, что она стояла на первомъ и послѣднемъ перекресткѣ жизненнаго пути и что потомъ ненужно будетъ ни раздумывать, ни выбирать. И въ одномъ отношеніи она была права. Только въ эту первую пору свѣжести и молодости сердца возможенъ выборъ, способный придать единство жизни и создать храмъ, въ которомъ всѣ жертвоприношенія, всѣ восторги, всѣ слезы и всѣ порывы благодарности составляютъ одну непрерывную исторію, осмысленную, освященную одной религіей.