ГЛАВА XLVIII.
Гарольдъ возвратился въ Тренсомъ-Кортъ часовъ около пяти. Когда онъ въѣзжалъ по широкой дорогѣ парка, угасающіе лучи мартовскаго солнца пронизывали мѣстами деревья и бросали на траву длинныя тѣни его самого и грума, ѣхавшаго сзади, и освѣщали окно или два дома, къ которому онъ приближался. Но горечь на сердцѣ дѣлала эти солнечные лучи противными, какъ искусственную улыбку. Онъ сожалѣлъ въ эту минуту, что возвратился подъ блѣдное англійское солнце.
Дорогой онъ успѣлъ обдумать свой образъ дѣйствія. Онъ понялъ теперь, чего не понималъ раньше: уединенную жизнь матери, намеки и толки, ходившіе во время выборовъ. Но въ гордомъ негодованіи на тяжелую, позорную долю, сложившуюся помимо его, онъ говорилъ себѣ, что, если условія рожденія могутъ набросить тѣнь на него, какъ на джентльмена, онъ своимъ поведеніемъ съумѣетъ стереть эту тѣнь, смыть это пятно. Никто никогда не уличитъ, не упрекнетъ его въ наслѣдственной подлости.
Когда онъ подъѣхалъ къ дому и взошелъ въ сѣни, тамъ, по обыкновенію, раздавался голосъ и топали ножки маленькаго Гарри, ловившаго дѣда за ноги и весело взвизгивавшаго отъ удовольствія. Гарольдъ коснулся мимоходомъ до головы мальчика и потомъ сказалъ Доминику усталымъ голосомъ:
-- Уведи его. Спроси, гдѣ моя мать.
Доминикъ сказалъ, что м-ссъ Тренсомъ наверху. Онъ видѣлъ, какъ она возвратилась съ прогулки съ миссъ Лайонъ, и она больше не сходила внизъ.
Гарольдъ, сбросивъ шляпу и пальто, прошелъ прямо въ уборную къ матери. Онъ все еще надѣялся. Можетъ быть то была просто ложь. Мало ли бѣдъ на свѣтѣ, происходящихъ вслѣдствіе недоразумѣній или нахальной клеветы, и можетъ быть его поразила громовымъ ударомъ ложь, основанная на такой клеветѣ. Онъ стукнулъ въ дверь къ матери.
Голосъ ея сказалъ немедленно: "войдите".
М-ссъ Тренсомъ сидѣла въ креслѣ, по обыкновенію послѣ прогулки и обѣда. Она сняла платье, въ которомъ ходила гулять, и надѣла мягкую, теплую блузу. Она была ничуть не болѣе и не менѣе обыкновеннаго бодра и весела. Но какъ только она взглянула на Гарольда,-- въ нее вселилась грозная увѣренность. Словно пришло, наконецъ, давно ожидаемое письмо съ черной печатью.
Лицо Гарольда сказало ей, чего можно ожидать, потому что она никогда еще не видѣла въ немъ такого глубокаго, грознаго волненія. Со времени капризнаго дѣтства и безпечной юности, она видѣла въ немъ только самоувѣренную силу и добродушную повелительность зрѣлости. Въ послѣдніе пять часовъ это вдругъ измѣнилось, какъ послѣ тяжкой болѣзни. Гарольдъ сталъ похожъ на человѣка смертельно раненнаго. Въ его глазахъ былъ тупой, глубоко поражающій взглядъ сосредоточенной скорби.
Онъ посмотрѣлъ на мать, войдя въ комнату. Она неотводно провожала его глазами но мѣрѣ того, какъ онъ двигался впередъ. Наконецъ онъ остановился прямо противъ нея. Она смотрѣла на него, побѣлѣвъ до самыхъ губъ.
-- Мамаша, сказалъ онъ съ отчетливой медлительностью, странно контрастировавшей съ его обычной манерой,-- скажите всю правду, чтобы мнѣ знать, что дѣлать.
Онъ помолчалъ съ минуту и потомъ сказалъ:
-- Кто мой отецъ?
Она молчала: только блѣдныя губы дрогнули. Гарольдъ постоялъ нѣсколько минутъ молча, какъ будто дожидаясь. Потомъ опять заговорилъ:
-- Она сказалъ -- сказалъ при другихъ -- что она мой отецъ.
Онъ молча смотрѣлъ на мать. Ее какъ будто вдругъ пристукнуло старостью -- трепещущее лицо исказилось отчаяніемъ. Она молчала. Но глаза не опустились; они глядѣли въ безполезной скорби на сына.
Сынъ отвернулся отъ нея и вышелъ. Въ эту минуту Гарольдъ былъ неумолимъ: онъ не чувствовалъ ни малѣйшей жалости. Вся врожденная гордость возмѣщалась въ немъ противъ такого отца.