ГЛАВА XLIX.
Въ этотъ день Эсѳирь обѣдала одна со старымъ Тренсомомъ. Гарольдъ прислалъ сказать, что онъ уже отобѣдалъ, а м-ссъ Тренсомъ повинилась нездоровьемъ. Эсѳири было досадно, что Гарольдъ такъ медлилъ сообщать ей все, что узналъ новаго о Феликсѣ; и, такъ-какъ у страха глаза велики, ей пришла мысль, что еслибъ было что сообщить пріятное, онъ нашелъ бы время безотлагательно. Старикъ Тренсомъ отправился, по обыкновенію, вздремнуть послѣ обѣда въ библіотеку, а Эсѳирь сѣла въ маленькую гостиную, гдѣ изобиліе свѣта и полное уединеніе навело на нее еще больше унынія. Она не любила этой красивенькой комнаты. Портретъ м-ссъ Тренсомъ во весь ростъ слишкомъ настойчиво напрашивался на вниманіе: молодая, блеегяшая красавица на картинѣ наводила тоску неизбѣжнымъ сопоставленіемъ съ тѣмъ, что она видѣла ежедневно вмѣсто нея -- безрадостную, желчную, печальную старуху. Сознаніе несчастія м-ссъ Тренсомъ все болѣе и болѣе затрагивало Эсѳирь по мѣрѣ того, какъ между ними водворялась, возникала интимность, фамиліарность, которая, уничтожая натяжку хозяйки, все болѣе и болѣе выставляла на видъ изношенную ткань жизни этой величественной женщины. Многіе изъ насъ знаютъ, какъ даже въ дѣтствѣ какое-нибудь мрачное, недовольное лицо на заднемъ планѣ нашего дома портитъ намъ солнечное весеннее утро. Зачѣмъ, когда птицы пѣли, поля были садами, и мы сжимали другую маленькую руку такой же величины, какъ паша, близь насъ былъ кто-то, кто находилъ невозможнымъ улыбаться? Эсѳирь перешла изъ этого дѣтства къ той порѣ жизни, когда ежедневное присутствіе старческаго недовольства посреди такихъ условій, которыя она всегда считала самыми существенными условіями довольства и счастья,-- будило въ ней нетолько смутное любопытство, по и рельефную, неугомонную мысль. И теперь, въ эти часы послѣ возвращенія изъ Ломфорда, душа ея была въ томъ состояніи высоко - возбужденной дѣятельности, въ которомъ мы становимся какъ-будто въ сторонѣ отъ нашей личной жизни -- безпристрастно взвѣшивая всѣ искушенія и безхарактерныя желанія, которымъ мы большей частью поддаемся. "Мнѣ кажется, что я начинаю пріобрѣтать способность и силу, которыхъ желалъ мнѣ Феликсъ: передо мной скоро будутъ являться неотступные призраки ", сказала она себѣ, и печальная улыбка мелькнула на лицѣ ея, когда она погасила восковыя свѣчи, чтобы избавиться отъ гнетущаго впечатлѣнія высокихъ стѣнъ, нарядной мебели и портрета, улыбавшагося, не предчувствуя будущаго.
Тутъ вошелъ Доминикъ сказать, что м. Гарольдъ проситъ ее удостоить его свиданіемъ въ кабинетѣ. Онъ не любитъ маленькой гостиной: если она сдѣлаетъ ему одолженіе и придетъ въ кабинетъ немедленно, онъ тоже сейчасъ же будетъ тамъ. Эсфирь удивилась и встревожилась. Она всего больше боялась или надѣялась въ эти моменты узнать что-нибудь насчетъ Феликса Гольта. Ей въ голову не приходило, чтобы у Гарольда могло быть до нея что-нибудь особенное, личное въ этотъ вечеръ.
Кабинетъ безъ всякаго сомнѣнія былъ привлекательнѣе маленькой гостиной. Умѣренный свѣтъ Гпокоился только на зелени и на темномъ дубѣ. Доминикъ поставилъ для нея восхитительное кресло противъ кресла господина своего, пока еще не занятаго. Всѣ роскошныя мелочи вокругъ говорили о привычкахъ Гарольда, и Эсѳири вдругъ стало досадно и противно при мысли о томъ, какъ онъ сейчасъ войдетъ и начнетъ опять ухаживать за ней. Въ самомъ разгарѣ такихъ чувствъ, дверь отворилась и появился Гарольдъ.
Онъ достигъ, наконецъ, полнаго самообладанія послѣ свиданія съ матерью: переодѣлся и совершенно успокоился. Онъ твердо рѣшился сдѣлать то, что ему предписывала безукоризненная честь. Правда, что за этимъ крылась не высказанная надежда на то, что ему не придется принести въ жертву самое дорогое, правда, что онъ даже помышлялъ о наградѣ; но не менѣе правда и то, что онъ поступилъ бы такъ и безъ этой надежды. То былъ самый серіозный моментъ въ жизни Гарольда Тренсома: въ первый разъ желѣзо вошло въ его душу, и онъ почувствовалъ тяжкій гнетъ нашей общей доли, ярмо той могущественной, непреодолимой судьбы, которую налагаютъ на насъ дѣйствія другихъ людей и наши собственные поступки.
Какъ только Эсѳирь взглянула на него, ей стало стыдно за свою безсмысленную, безпричинную досаду. Она увидѣла, что на немъ что-то тяготѣло. Но изъ этого немедленно возникло опасеніе, что у него есть что-нибудь безнадежное насчетъ Феликса.
Они молча пожали другъ другу руки. Эсѳирь при этомъ взглянула на него съ тревожнымъ удивленіемъ. Онъ выпустилъ ея руку, но ей не хотѣлось садиться, и они оба продолжали стоять у камина.
-- Не пугайтесь, не тревожьтесь пожалуйста, сказалъ Гарольдъ, вида, что лицо ея подернулось печальной торжественностью.-- На мнѣ должно быть сохранились еще слѣды недавняго, минувшаго волненія. Но это касается исключительно личныхъ моихъ тревогъ -- интересовъ моей семьи.
Эсѳирь еще больше удавилась и еще сильнѣе почувствовала угрызенія совѣсти.
-- Но, сказалъ Гарольдъ послѣ небольшой паузы и голосомъ, звучавшимъ новымъ чувствомъ,-- это вмѣстѣ съ тѣмъ вноситъ къ мои отношенія къ вамъ совершенно новый элементъ -- огромную разницу -- и потому именно мнѣ хотѣлось переговорить съ вами. Когда человѣкъ ясно видитъ, что ему слѣдуетъ дѣлать, лучше сдѣлать это немедленно, безотлагательно. Онъ не можетъ поручиться за себя завтра.
Эсѳирь продолжала смотрѣть на наго глазами, расширившимися отъ тревожнаго ожиданія. Гарольдъ отвернулся слегка, облокотился о каминъ, и, не глядя на нее, продолжалъ:
-- Чувства мои влекли меня на иной, новый путь. Нѣтъ надобности говорить вамъ, что вы становились для меня день это дня дороже -- что еслибъ наше взаимное положеніе было инымъ.... еслибъ, короче, какъ вамъ самимъ должно быть извѣстно.... еслибъ наши отношенія не обусловливались въ такой степени свѣтскими денежными интересами,-- я давно сказалъ бы вамъ, что я люблю васъ и что я былъ бы вполнѣ счастливъ, еслибы вы согласились выйдти за меня замужъ.
Сердце у Эсѳири болѣзненно, мучительно забилось. Голосъ и слова Гарольда такъ глубоко тронули ее, что ея ееагтвенігая обязанность показалась ей тяжеле, труднѣе, чѣмъ она прежде воображала. Молчаніе, не прерываемое ничѣмъ кромѣ легкаго треска пламени, продолжалось очень долго, пока Гарольдъ не повернулся къ ней снова и не сказалъ;
-- Но сегодня я узналъ нѣчто, что совершенно измѣняетъ личное мое положеніе. Я не могу сказать вамъ, что это именно. Да, впрочемъ, и надобности нѣтъ. Я самъ тутъ нисколько не виноватъ, но у меня уже нѣтъ прежняго незапятнаннаго имени въ глазахъ окружающаго свѣта, какъ было, когда я позволялъ себѣ мечтать о васъ, ухаживать за вами, Вы молоды, передъ вами новая жизнь съ блестящей перспективой -- вы достойны всего лучшаго. Можетъ быть то, что я теперь дѣлаю, вовсе въ сущности безполезно; но я принимаю эту предосторожность противъ себя самого. Я хочу, пока еще голосъ совѣсти громокъ во мнѣ, отрѣзать всѣ шансы, всякую возможность заставлять, побуждать васъ принять то, что въ глазахъ другихъ можетъ быть запятнано позоромъ.
Эсѳирь была глубоко тронута. Въ порывѣ парадоксальнаго желанія, часто одолѣвающаго насъ, ей хотѣлось въ эту минуту имѣть возможность полюбить этого человѣка всѣмъ сердцемъ. Слезы выступили на глазахъ; она ничего не сказала, но, съ ангельской нѣжностью въ лицѣ, положила руку ему на плечо. Гарольдъ сдѣлалъ надъ собою страшное усиліе и сказалъ:
-- Теперь остается только принять необходимыя законныя мѣры для передачи вамъ вашей собственности, для удовлетворенія и соглашенія нашихъ взаимныхъ требованій и правъ. А затѣмъ я вѣроятно уѣду изъ Англіи,
Эсѳирь угнетало страшное недоумѣніе. Симпатія къ Гарольду была въ ней въ эту минуту такъ сильна, что заволокла туманомъ всѣ прежнія мысли и рѣшенія. Невозможно было ранить его прямо въ сердце. Не спуская руки съ его плеча, она сказала застѣнчиво:
-- Развѣ нужно... необходимо ѣхать... во всякомъ случаѣ?
-- Не во всякомъ случаѣ, можетъ быть, сказалъ Гарольдъ, и вся кровь хлынула ему въ лицо; -- покрайней мѣрѣ не надолго, не навсегда.
Эсѳирь замѣтила, какъ у него сверкнули глаза. Она испугалась самой себя и сказала торопливо:
-- Постойте, я теперь ничего не могу сказать. Я хочу подумать, подождать до завтра.
Она сняла руку съ его плеча. Гарольдъ взялъ ее почтительно и поднесъ къ губамъ. Когда онъ опустилъ ея руку, она сдѣлала шагъ назадъ, но тотчасъ же сѣла въ кресло въ совершенномъ изнеможеніи. Ей не хотѣлось уходить отъ Гарольда. Ей хотѣлось узнать, предложить ему вопросъ, и не хватало духу. Она должна была ждать, пока онъ самъ не вспомнитъ о томъ, что не находится въ непосредственной связи съ его личнымъ дѣломъ, съ его личнымъ интересомъ. Она сидѣла безпомощно въ борьбѣ симпатій, а Гарольдъ стоялъ въ нѣкоторомъ разстояніи отъ нея, сильнѣе чувствуя усталость и тревогу теперь, когда дѣло было сдѣлано и волненіе ожиданія улеглось.
Послѣднія слова Эсѳири заставили его перебрать мысленно всѣ вѣроятности ея ощущеній и стремленій. Онъ припомнилъ все, что она дѣлала и говорила въ послѣдніе дни, и это побудило его сказать наконецъ:
-- Вамъ, безъ сомнѣнія, пріятно будетъ услышать, что мы отправили въ секретаріатъ внутреннихъ дѣлъ прошеніе о молодомъ Гольтѣ. Ваше заступничество за него принесло ему огромную пользу. Вы заставили насъ желать того, чего вамъ, хотѣлось.
Эсѳирь только этого и ждала, хотя не смѣла спросить, отчасти изъ уваженія къ личному огорченію Гарольда, отчасти изъ того чувства, которое побуждаетъ насъ умалчивать и скрывать самыя завѣтныя наши желанія и потребности. Давно страстно ожидаемое извѣстіе сказалось въ краскѣ и въ выраженіи лица. Она какъ-будто вдругъ неожиданно освободилась изъ - подъ какого-нибудь мучительнаго гнета. Но мы истолковываемъ признаки волненія, какъ/ и разные другіе признаки, часто совершенно ошибочно,/пока не доберемся до истиннаго ихъ значенія. Гарольдъ не понялъ, что Эсѳирь ждала только этого и что измѣненіе въ ея лицѣ обусловливалось только намекомъ на выходку, которую она сдѣлала въ сильномъ порывѣ состраданія.
Кромѣ того, переходъ къ новому предмету послѣ такихъ многознаменательныхъ словъ, не успѣвшихъ еще сгладиться съ души, непремѣнно ставитъ насъ въ совершенно новое отношеніе къ самимъ себѣ и къ тому, съ кѣмъ мы имѣемъ дѣло.
И потому весьма естественно, что вскорѣ послѣ этого Эсѳирь протянула руку и сказала: "прощайте".
Гарольдъ отправился къ себѣ въ спальню, думая о слѣдующемь днѣ съ нерѣшительностью, клонившейся, впрочемъ, на сторону надежды. Эта милая дѣвушка, къ которой онъ чувствовалъ страсть совершенно для него новую, можетъ сдѣлать самое несносное и самое тяжелое сноснымъ и даже отраднымъ -- если она его любитъ. Если же нѣтъ -- онъ все-таки поступилъ такъ, какъ слѣдовало истинному джентльмену.
Эсѳирь пошла къ себѣ ниверхъ, думая, что ей не заснуть въ эту ночь. Они поставила свѣчку повыше и не стала раздѣваться. Ей хотѣлось увидѣть въ безпрепятственной ясности все, что могло быть впереди; она жаждала успокоенія окончательнаго выбора. Дѣло было трудное. Съ обѣихъ сторонъ было бы отреченіе, была бы жертва.
Она приподняла сторы, чтобы посмотрѣть на сѣрое небо, на тусклое сіяніе мѣсяца, на очертанія неудержимо -- вѣчно бѣгущей рѣки, на покачиваніе черныхъ деревьевъ. Широкій просторъ внѣшняго міра могъ бы помочь ей думать. Она ходила легкими шагами взадъ и впередъ по комнатѣ, опиралась на окно, откидывала назадъ свои каштановые кудри, какъ-будто вглядываясь во что-то незримое. Она шибко жила въ послѣдніе мѣсяцы съ тѣхъ поръ, какъ увидѣла Феликса Гольта въ первый разъ. Жизнь измѣряется не годами, но рядомъ вліяній, совершенно преобразующихъ нашъ внутренній строй; и Эсѳирь пережила нѣчто въ родѣ внутренней революціи. И революціонная борьба еще не пришла къ концу.
Она успѣла выработать въ себѣ идеалъ и глубоко сознавала, что жизнь не могла бы дать ей ничего лучше этого идеала. Но добиться этого идеала можно было бы только дорогою цѣной, такой цѣной, какой приходится намъ оплачивать все дѣйствительно хорошее. Настоящая, облагораживающая любовь -- мотивъ, вносящій высоко-прекрасный ритмъ въ женскую жизнь, будитъ въ душѣ высшія потребности и побужденія, но сплошь и рядомъ сопровождается такими условіями, такой обстановкой, которой она -- дѣвушка или женщина -- прежде не имѣла въ виду и, можетъ быть, считала невозможной, невыносимой: чтобы вполнѣ пріобщиться къ этому великому священному таинству, ей часто приходятся вступать на тяжелую, суровую стезю, чувствовать, дышать холоднымъ, рѣзкимъ воздухомъ, зорко, пристально высматривать цѣль свою въ окружающей тьмѣ. Неправда, что любовь дѣлаетъ все легкимъ: напротивъ, она побуждаетъ насъ выбирать самое тяжелое, Предшествовавшая жизнь ознакомила Эсѳирь со многими отрицаніями, со многими положительными непріятностями, но только непріятностями несносными. Она не выбрала бы тяжелую долю, еслибъ ей пришлось нести ее одной, еслибъ не было возлѣ силы, на которою можно было бы опереться,-- еслибъ она не съумѣла добраться до родника неизсякаемой вѣры и любви. Прежній опытъ оградилъ ее отъ иллюзій. Она знала и понимала безотрадную жизнь въ глухомъ переулкѣ, столкновенія съ тупою пошлостью, недостатокъ комфорта и изящества для чувствъ, суровую требовательность ежедневнаго обязательнаго труда. А то, что могло бы сдѣлать эту жизнь лишеній вовсе непохожею на печальное, грозное прошедшее -- присутствіе и любовь Феликса Гольта -- было еще только трепетной надеждой, а не увѣренностью. Надежда въ такихъ женщинахъ, какою она была, возникаетъ постепенно изъ глубины души и слагается въ сильное убѣжденіе. Она знала, что онъ ее любитъ: не говорилъ онъ развѣ, какъ женщина можетъ поддерживать мужчину, то-есть женщина хорошая, достойная. А что если она окажется хорошей?... Но при всемъ томъ ее разбиралъ страхъ, что, въ концѣ концовъ, она можетъ остаться совсѣмъ одна на каменистой до рогѣ и изнемочь въ безпомощной усталости. Если даже надежды ея осуществятся, она звала, что ей предстоитъ нелегкое дѣло.
А съ другой стороны манила доля, гдѣ все казалось легкимъ
Съ грознымъ ясновидѣніемъ, образовавшимся вслѣдствіе множества впечатлѣній во время пребыванія въ Тренсомъ-Кортѣ, она увидѣла себя въ шелковыхъ сѣтяхъ, сдерживающихъ всякое самостоятельное движеніе. Тревога посреди роскоши, тоска и скука при всѣхъ средствахъ къ удовольствію -- казались неотъемлемой принадлежностью этого дома, бродили за ней подъ дубами и вязами парка, и любовь Гарольда Тренсома, уже не фантазія больше, которою она томилась, во сложившаяся въ серіозный фактъ, лежала на ней тяжелымъ гнетомъ. Ухаживанье мужчины можетъ быть чрезвычайно пріятнымъ, увлекательнымъ, пока онъ не требуетъ любви, которою женщина должна расплатиться за его любезности. Съ тѣхъ поръ, какъ Феликсъ поцѣловалъ ее въ тюрьмѣ, ей казалось, какъ будто она обручилась съ нимъ навѣки и печать его обладанія неизгладимо лежала на ея губахъ. А между тѣмъ все, что случилось въ этотъ вечеръ, усилило ея расположеніе къ Гарольду, участіе ко всему, что до него касалось: и вмѣстѣ съ тѣмъ увеличило въ ней отвращеніе къ завладенію тѣмъ, что онъ считалъ своего собственностью. Она побоялась сказать ему что-нибудь, въ чемъ не заключалось положительнаго, утѣшительнаго обѣщанія, способнаго разсѣять возникшую непріятность.
Было уже около полуночи, но, вдумываясь и вглядываясь въ постепенно возникавшія и разсѣивавшіяся картины пережитаго и переживаемаго, Эсѳирь была болѣе внимательной и болѣе чуткой, чѣмъ даже днемъ. Все было тихо, безмолвно, кромѣ легкаго колебанія вѣтра за окнами, но слухъ ея вдругъ уловилъ какой-то звукъ за дверью -- звукъ чуть слышный, мгновенный. Она подвинулась къ двери и услышала легкой шорохъ по ковру въ коридорѣ. Шорохъ приблизился и смолкъ. Потомъ опять начался и какъ-будто стадъ отдаляться отъ нея. Потомъ опять приблизился и опять смолкъ. Эсѳирь слушала и удивлялась. Тотъ же самый звукъ повторился еще разъ и еще разъ, такъ что, наконецъ, она не могла выносить дольше. Она отворила дверь и въ полусвѣтѣ коридора, гдѣ стеклянный верхъ какъ-будто составлялъ мерцающее небо, она увидѣла высокую фигуру, медленно двигавшуюся по направленію къ ея двери, подперевъ щеку рукою.